Ловец человеков

      Капитан неподвижно стоит на корме, крепко держась одной рукой за ванты. Его фигура будто высечена из гранита; ему нипочем ни ветер, ни качка.       Льдисто-серые глаза пристально всматриваются в перекаты тяжелых свинцовых валов под неприветливым хмурым небом, затянутым низкими сизыми облаками. Острый цепкий взгляд скользит по бескрайней водной пустыне, будто прочесывая ее мелким гребнем до самого горизонта.       Ничто не ускользнёт от этого взгляда: ни зверь, ни птица, ни человек.       Он ищет.       Он ждет.       Где-то на самой верхушке мачты, на головокружительной высоте сидит в вороньем гнезде впередсмотрящий и тоже рыщет взглядом, высматривает, как коршун добычу. Он словно парит над кораблем; с его насеста капитан и матросы на палубе кажутся совсем крошечными, будто игрушечными. Он мог бы посмеяться над ними, но он не умеет веселиться, и ему не до смеха. У него — цель. И он не покинет свой пост и не спустится вниз, несмотря ни на что.       Пока не найдет то, что ищет.       У впередсмотрящего куда более удобная позиция, и капитан знает об этом. Но он не привык полагаться на других, тем более, когда дело касается его интереса.       И поэтому он тоже никуда не уйдет с палубы, что бы ни случилось.       Пока не пришло время.       Капитан косится на рулевого: ко всему безразличный, вечно сонный толстяк будто прирос к штурвалу.       — Курс, Луис? — спрашивает капитан.       — Норд-норд-вест, сэр! — бодро рапортует толстяк, даже не взглянув на компас.       Капитан не станет его проверять. Он спрашивает, потому что так надо, так положено. А курс — верен в любом случае.       Капитан отворачивается и вновь до рези в глазах всматривается в огромное водное пространство, будто от того, что он хочет там разглядеть, зависит его жизнь.       Океан волнуется; океан дышит, словно живой. Ему скучно. Ему хочется поиграть.       Ветер крепчает и рвет полы бушлата, пронизывает до костей, хочет сбить с ног.       Ерунда. Пустяки.       Но паруса — другое дело. Паруса терять нельзя.       — Йогансен! — вполголоса зовет капитан.       — Да, сэр! — будто из ниоткуда возникает помощник.       Выслушав распоряжения, помощник исчезает, на ходу отдавая матросам команды вперемешку с отборной бранью. Ругается он витиевато, но без огонька, монотонно и обыденно, будто повторяет раз и навсегда заученные фразы.       Матросы не обращают никакого внимания на сыплющиеся в изобилии оскорбления. Как деревянные болванчики, с полным равнодушием на лицах, демонстрируя примерную готовность, но без излишнего рвения, они карабкаются по вантам, исполняя приказание.       Взгляд капитана выхватывает из копошащейся на реях кучки матросов молодого парня с непокорными рыжеватыми вихрами и злыми глазами и флегматичного брюнета постарше. По какой-то неведомой причине он испытывает к ним странную неприязнь, почти ненависть, будто предчувствуя надвигающуюся бурю. Он силится вспомнить их имена, но не может, словно их вымарали из его памяти. Он думает, что надо будет спросить Йогансена, кто они такие.       Потом. Может быть.       Наконец, лишние паруса убраны, на оставшихся взяты рифы — шхуна может продолжать свой бег по волнам.       Никто из команды не помнит, когда началось это плавание, и никто не знает, когда оно завершится. Даже сам капитан.       Особенно капитан.       На потемневших от времени и соленой морской воды досках бортовой обшивки с трудом читается выцветшая полустертая надпись: «Призрак».       Лучшего имени нельзя было придумать.       Призрачная шхуна в вечном беге по бескрайним морским просторам. Полуявь — полусон. Вечная погоня за призрачной целью. Вечный поиск ускользающего смысла.       Кто знает, быть может, однажды капитану повезет, и он найдет то, что так настойчиво ищет — и тогда бег прекратится.       Но пока горизонт пуст. А значит, до цели еще далеко. И шхуна вновь бороздит океан, зарываясь носом в волну.       Отстоявшие вахту матросы спускаются в кубрик. Их сменяет новая вахта. А капитан и неизменный впередсмотрящий все так же зорко всматриваются в безбрежную даль.       И вдруг с высоты, вспарывая окутавшую шхуну пелену ленивого безразличия, разносится торжествующий возглас:       — Шлюпка по левому борту!       Впередсмотрящий! Заметил!       Капитан тигриным прыжком бросается к противоположному борту.       Да! Все верно, не ошибся матрос: всего в паре десятков кабельтовых впереди, то теряясь меж высоких валов, то вновь выпрыгивая на поверхность, скачет по волнам крошечное утлое суденышко — игрушка седого океана.       — Человек! Есть человек!       Шлюпка не пуста — иначе в ней не было б смысла.       Человек в шлюпке жив. Он видит корабль, но слишком истощен: он не может встать. Да и волнение чересчур велико: не удержаться на ногах. Над бортом взмывает рука, из последних сил размахивая каким-то тряпьем, моля о спасении.       Человек в шлюпке плачет от счастья. Он уже потерял всякую надежду, и вот в черный миг отчаяния, когда он уже смирился с неизбежным, Небо посылает ему избавление. Он рад, он ликует в душе. Этот парусник несет ему жизнь, он и есть — сама жизнь.       Человек плачет от счастья и возносит хвалу Небесам.       Он не знает, что его ждет.       Шхуна преображается, как по мановению волшебной палочки, сбрасывая с себя вязкое сонное оцепенение. Лица наливаются живыми красками, взгляды наполняются смыслом, голоса крепнут. Даже толстяк-рулевой выныривает из своего вечного дремотного омута и вертит во все стороны головой, пытаясь понять, что происходит.       Капитан командует поворот.       Игра началась.       Капитана охватывает острое нетерпеливое возбуждение, как у идущей по следу гончей, но он берет себя в руки. Спешить некуда. Добыча никуда не денется. Теперь все пойдет своим чередом, и, возможно, эта встреча и этот поединок станут последними и принесут, наконец, избавление. И покой.       В груди вновь разгорается слабый огонек надежды. Уже в который раз. Надежда коварна: она не спрашивает позволения и не слушается разума. Надежда обманчива: он потерял счет несбывшимся ожиданиям. Он не позволяет этому огоньку разрастись и окрепнуть. Он знает, что шанс на успех ничтожен. Таких встреч было уже великое множество: он не смог бы назвать точно, сколько.       И каждый поединок был непохож на другой. И каждый раз он выходил победителем. И каждый раз приходилось умирать.       Как только выловленный из воды человек ступит на палубу — все начнется сначала. И капитан в сотый, может, тысячный раз забудет все, что было прежде, забудет о поиске и о цели. Он вспомнит лица и имена, почувствует биение жизни, вкус ненависти, ярость и торжество, злость, радость, боль, страх. Он будет жить, как в первый раз — как в последний раз, — и играть с чистого листа. Он изо всех сил будет стремиться к победе и сделает для нее все. И только смутная тоска будет лишать покоя, но он так и не поймет, в чем причина.       Капитан играет без дураков: он не может дать слабину. Капитан играет без правил: в его битве он сам — командир, судья и палач. Он не знает жалости и сомнений: он на все сто убежден в своей правоте. Он бьет наотмашь, в полную силу — и еще никто не смог выдержать этот напор.       Его сила — его проклятие. Его убежденность — его приговор.       Если бы мог, он бы давно покончил с этим. Если бы мог, он бы сошел с ума.       Но вновь и вновь возвращается капитан на свою шхуну, и вновь встречает его команда, покорная и безразличная, оживающая только на время поединка, и вновь отправляется он в плавание без карт и маршрутов, повинуясь судьбе и влекомый единственной целью.       И только он один из всей команды знает, в чем состоит эта цель.       Он помнит все и ничего не в силах изменить.       Он ищет того, кто отпустит его на свободу.       Он ищет того, кто его, наконец, победит.