демон

Снег редкими мелкими хлопьями срывался с неба в холодный воздух позднего октября. Однако шумный и яркий мегаполис не замечал этого. Люди спешили по своим делам и ночной Сеул сиял тысячей огней, осветляющих черное небо. Ёнджо стоял на углу оживленной улицы, наполовину скрытый от тошнотворного желтого света электрических фонарей тенью многоэтажки. Прохожие сновали туда-сюда, совершенно не замечая его, слишком занятые своими собственными мыслями и проблемами. Он выдохнул сизый терпкий дым в ночное небо, сразу заполняя легкие новой порцией отравляющего организм табака. Это стало его маленькой, гадкой привычкой. Ёнджо курил, стоя на одной из улиц, напротив небольшой католической церкви. Яркий, неоновый красный крест освещал крышу и ослеплял до рези и жжения в глазах, стоило хотя бы мельком заметить его силуэт. Это раздражало. Взгляд Ёнджо, невозможно темный и глубокий, скучающе скользил по толпе. Кажется, он кого-то искал, но в то же время – ему никто был не нужен. Все, что он чувствовал в этот момент – невыразимую скуку и пустоту. Он чертовски устал. Будучи по природе демоном, прожив более тысячи лет, все, что осталось в его черной душе – безграничная усталость от мира и скука, которую не было возможности развеять хоть как-то. Пожалуй, все это и заставило его оказаться сейчас в человеческом мире. Стоя у Божьего Храма, он выискивал светлую душу. Чистую и незапятнанную людскими пороками. Ту, что сияла. Потому что только такая душа способна освободить его. Ведь он уже давно искал смерти. Ёнджо выбросил фильтр под ноги, выпуская из легких последнее облачко сигаретного дыма, и легко оттолкнулся от кирпичной стены дома, у которого стоял уже более часа. Ведь наконец-то пришло то самое время. Время, когда заканчивается вечерняя служба, а из церкви повалит толпа прихожан. И среди них неизменно будет он — Ё Хванун, мальчишка двадцати двух лет, что каждое воскресенье ходит в церковь. Ёнджо смотрит и в темных глазах отражается золотистый свет. Свет чистой души. Ёнджо нашел его, давно наблюдает и знает, кажется, уже все его привычки наизусть. Он видит его насквозь, замечает как тот кутается в яркий красный шарф по самый нос, растерянно ищет свои перчатки и, не найдя их в карманах теплой куртки, разочарованно выдыхает белое облачко пара, пряча замерзшие пальцы в рукава. Ёнджо пользуется маленькой хитростью, с улыбкой нашептывая древние слова вслух. В его руках клубится черный дым, образует маленький комочек, а следом развеивается парой бежевых пушистых перчаток. Тех самых, которые минуту назад искал Хванун в карманах собственной куртки. А затем… — Эй! Постой! Красный шарф! Хванун растерянно оборачивается, слыша настойчивые крики совсем рядом, и замечает в паре метров от себя молодого человека, который машет рукой и торопливо шагает в его сторону. Ё насторожился, с прищуром смотря на незнакомца: высокий, в расстегнутой, не смотря на мороз, нараспашку светло-коричневой кожанке, светлых джинсах и ботинках совсем не по погоде, слишком легко одетый для холодной осени; а растрепанные черные волосы причудливо отливают красным в свете неонового креста. Он быстро оказывается рядом и, согнувшись от бега и нехватки кислорода, запыхавшись, хватается широкой ладонью за край рукава его куртки. Хванун замирает. — Черт, быстро же ты ходишь, — лепечет куда-то вниз незнакомец, а затем, наконец, выпрямляется. Он протягивает пару светлых перчаток с и с улыбкой на красивом лице сообщает, — ты оставил их в церкви. Уже холодно, простудишься ведь. Он говорит это так просто и без капли скованности и стеснения, минуя формальности и неловкость, будто бы уже давно знает Хвануна. Будто они видятся спустя всего несколько часов разлуки. Это заставляет парнишку смутиться от неловкости и неожиданности, так что даже собственный голос его подводит, заставляя заикаться. — С-спасибо! — смущенно пищит в ответ Хванун, ощущая как горит его лицо от прильнувшей краски, — Не стоило Вам, это…ерунда. Парнишка тянет руки, чтобы поскорее забрать свою вещь, и вероятно сбежать, но даже не успевает прикоснуться к перчаткам, как его собственные ладони оказываются плотно сжаты чужими. А затем, незнакомец легко и непринужденно одевает обе пушистые перчатки ему, точно ребенку, на руки. Хванун во все глаза наблюдает за этим, потеряв дар речи, а затем чуть хмуро смотрит в такое красивое и совершенно незнакомое лицо, ища в чертах насмешку и подвох, но не находит в темных глазах, морщинках и улыбающихся губах даже намека на издевку. Кто-то искренне заботился о нем. Просто так. И чужой голос заставляет отвести взгляд, когда в ответ раздается короткое возражение: — Здоровье – не ерунда, так же и правда можно заболеть. Щеки Хвануна становятся совсем красными от смущения и холода, что он непроизвольно прячет лицо за шарфом почти полностью, бурчит слова благодарности куда-то в ткань и мельком из-за темной челки смотрит. Испуг и недоверие отражаются в его ореховых глазах, когда он напоследок бросает короткое «до свидания», кланяется и стремительно уходит. Ёнджо улыбается ему вслед, глядя как быстро удаляется от него хрупкая фигура мальчишки, пока не скрывается окончательно в пестрой толпе. И только тогда лицо демона вновь теряет жизненные краски, становясь непроницаемым и безэмоциональным. Ведь в его словах и действиях не было ни грамма искренности.

Этот вечер становится судьбоносным.

А затем, трюк повторяется вновь. Однако, в этот раз Хванун не убегает так просто, потому что Ёнджо останавливает, хватает за руку теплыми пальцами и не дает уйти. Он смотрит в удивленные глазки-пуговки и с долей серьезности в голосе говорит чистую правду: — Если в следующий раз снова забудешь, — пихает немного небрежно пару пушистых варежек в чужие карманы, незаметно оставляет там же маленькую сладость и строго предупреждает, — приду к тебе домой и пришью ко всем курткам перчатки. Обещаю. Хванун смеется напряженно, но отчего то он более чем уверен — эти слова не шутка. Ему следовало бы испугаться, отойти подальше и при возможности более не попадаться странному незнакомцу на глаза, но. Это самое но. Ё не знает, что заставляет его сердце сбиваться с ритма, чужой проницательный взгляд или эта улыбка, с озорством в уголках губ. А может обычная человеческая забота и доброта? Ему просто вернули его же вещь. В этот раз Хванун ведет себя чуть смелее, говорит чуть больше и уходит домой со знанием имени нового знакомого – Ким Ёнджо. А в следующее воскресенье они вместе идут к Хвануну домой, потому что тот все же снова теряет свои перчатки. Совсем случайно. Или возможно намеренно, а старший в свою очередь держит данное им в прошлый раз обещание. Шутит, что взял с собой нитки и иголки. А потом ненавязчиво предлагает проводить. Хванун соглашается. И уже дома, когда они оказались в тепле крохотной съемной квартиры Хвануна, оба разговорились, наконец чувствуя себя более комфортно рядом с друг другом. Они сидели на полу маленькой совмещенной спальни и гостиной, смотрели какую-то глупую комедию и ели сладкое клубничное мороженое. — Так значит, ты живешь один? Ёнджо облизывает маленькую серебряную ложку, жмурясь от сладости и прохлады, когда задает вопрос. — Ага, пришлось переехать, ради учебы в Сеульском университете. — Хванун улыбается, мельком взглянув в сторону гостя, — Родители остались в Пусане, но я довольно часто к ним приезжаю. А иногда бывает и они тоже. — Учеба – это похвально. — А разве ты не учишься, хён? — неловко спрашивает Ё, подперев щеку рукой и склонив голову вбок. — Я уже слишком стар для учебы. — Ёнджо делает большой глоток уже порядком остывшего кофе и прячет хитрый взгляд за темной челкой. — Что! — младший прыскает со смеху, — Хён, ты старше всего на 4 года, а говоришь так, будто прожил сто лет. — Тогда уж сто двадцать шесть. — Пф, граф Дракула? — Нет, падший Ангел, — старший сразу выпрямляется и без тени смущения заявляет, — разве я похож на ожившего мертвеца? Такой очаровательный и горячий. Во всех смыслах. — Хён! Хванун заливается смехом, не в силах выносить такое откровенное позерство. Ёнджо зеркалит его улыбку и театрально поправляет волосы, зачесывая темные пряди с лица. Конечно, он был бесспорно красив, даже очень, что нельзя было не заметить. Ёнджо знал это, даже не смотря на то, что отчасти это был не его настоящий облик. Всего лишь смертная оболочка, которая нравилась людям. И Хванун не был исключением, с каждой минутой очаровываясь все больше своим неожиданным знакомым. Они продолжают болтать ни о чем. Как-то в разговоре теряется время и совсем скоро на шумный город опускается ночь. Они прощаются, неловко и спешно, ведь все еще не знают друг друга достаточно хорошо. Но перед тем, как окончательно разойтись, стоя у низкой калитки перед маленьким старым домом, Хванун топчется и смотрит под ноги. Ёнджо улыбается хитро, ему нравится наблюдать за смущенным мальчишкой и эта история, зарождающаяся между ними, к собственному удивлению, привносит вкус в его слишком долгую жизнь. — Может быть, увидимся снова? — с весельем в голосе, Ёнджо легко рушит неловкое молчание, цепляя холодными пальцами яркий мягкий шарфик на чужой шее. — Ах, да! — Хванун отвечает с преувеличенной радостью, как будто только этого и ждал, но затем откашливается неловко и быстро берет себя в руки, успокаивает эмоции и протягивает мобильник со словами, — запишешь свой номер? Ёнджо, конечно, записывает короткий набор цифр и обязательно нажимает на звонок, когда возвращает мобильник с исходящим контактом «Красавчик хён». В тишине улицы раздается негромкая мелодия и на экране смартфона в руках Ёнджо отображается неизвестный номер. Он вновь улыбается, чересчур довольный. Наклоняется к младшему и опаляет кожу горячим дыханием, когда легко произносит: — До встречи. И затем, развернувшись на пятках, уходит вдоль по улице. Даже не удосужившись услышать ответные слова прощания. Хванун остается смотреть ему вслед, совсем немного удивленный и смущенный столь быстрым прощанием. Но в то же время, в его душе поселяется ощущение, что эта встреча и знакомство совсем не случайное и будто бы между ними появляется незримая прочная связь, красной нитью следующая сквозь пространство.

В сердце от этого рождается тепло и легкий привкус тревоги.

🩸

— Думаешь, раз ты младше, то я должен во всем тебе потакать? — Я не думаю, а знаю! Хванун требовательно стучит раскрытой ладонью по деревянной поверхности столешницы, когда говорит эти уверенные слова, смотря в темные глаза напротив. Однако, очевидно замечая в чужом взгляде непрямой отказ, уже тише, совсем не так бойко как секунду назад, добавляет: — Ну, пожалуйста, хён. Ёнджо-хён. — Ладно, только потому, что ты мило попросил. — Старший легко ерошит мягкие волосы Хвануна, когда тот уворачивается и показывает в ответ язык. Ёнджо смешал в высоком бокале сок и сладкий сироп, а затем тонкой струйкой добавил крепкий алкоголь, так, что тот осторожно, не перемешиваясь, влился в напиток. Колечко апельсина на край бокала в качестве декора и очередной интересный коктейль был готов. Хванун добавляет цветную трубочку и совершенно довольный пробует, ощущая на языке сладость с тонкой горчинкой. Они знакомы уже месяц и общаются настолько часто, насколько это позволяют их графики, тратя друг на друга буквально все свободное время. А этим декабрьским вечером собрались отпраздновать успешную сдачу зачетов Хвануна, перед рождественскими каникулами. Ёнджо предложил пойти к нему, аргументом было: «я сделаю тебе коктейль лучше, чем в самом дорогом ресторане Сеула». Хванун не верил, но решил, что проверить это стоит. А в итоге оказался застигнут врасплох, ведь Ёнджо правда готовил великолепные коктейли – сладкие и вкусные, совсем без привкуса горечи от терпкого алкоголя. Сейчас оба сидели на маленькой светлой кухне небольшой многоэтажки в спальном районе, довольно новом для здешних мест. Жилье тут отнюдь не дешевое, современное и красивое. Совсем не то, что в маленьких кривых домиках старых районов. Хванун не переставал удивляться всему, каждый раз засыпая старшего множеством вопросов, но тот увиливал от ответа, ловко подбирая слова и манипулируя чужим вниманием. Ведь Ёнджо просто не видел смысла в том, чтобы придумывать легенду своей человеческой жизни. Будучи демоном, он прожил уже очень долго и знал достаточно, чтобы без труда заговорить зубы даже самому профессиональному лжецу, обставив того. Он многое знал и многое умел, обмануть и заинтересовать мальчишку оказалось так просто, что в какой-то момент этого вечера стало даже скучно. Ёнджо лениво помешивал остатки льда в полупустом стакане, наблюдая за тем, как раскрасневшийся младший неловко пытается поймать палочками тонкий кусочек мяса в глубокой миске с пряным соусом. Когда же все таки с этим справляется, то задает неожиданный вопрос: — Все хотел спросить, что ты делал в той церкви? Раньше я тебя там никогда не видел. — Просто проходил мимо. — уклончиво отвечает Ёнджо, положив подбородок на скрещенные руки перед собой. В его глазах мелькнула искра интереса, — А что? — Ты довольно много знаешь о вере, не отрицаешь существование Бога, часто говоришь об этом, но в церковь не ходишь…— Хванун задумчиво крутит палочками в бульоне, перемешивая оставшиеся ингредиенты в миске, — в чем причина? — Плохо мне там, вот и все. — лениво отвечает старший. — М? Как это? — От запаха ладана кружится голова и трудно дышать, а крест — жжет глаза. — Ёнджо методично объясняет, складывая на край стола грязную посуду, и наблюдает за реакцией, — Это то же самое, как если смотреть на солнце в середине дня без солнечных очков и одновременно с этим находиться в горящем здании, заполненном ядовитым дымом. Мало приятных ощущений. — Так говоришь будто… — Хванун тыкает в него палочками для еды и щурится, осматривая с ног до головы, — ...ты что, демон какой-то? — Вообще то, да. В тишине проходит всего несколько секунд, после озвученных слов. Это время требуется, чтобы опьяненный алкоголем мозг Хвануна осознал смысл, а сразу после парень прыскает со смеху. Ёнджо наблюдает за ним с улыбкой и совсем незаметно наклоняется, почти что к самому лицу, спрашивая: — Не веришь? — Это чушь! — Ни капельки? — Абсолютно. — И правда, о чем это я… За кратким диалогом Ёнджо оказывается преступно близко, так что легко может почувствовать на своем лице вмиг сбившееся чужое дыхание. Хванун замечает это, сталкиваясь с пронзительным взглядом и замирает. Его щеки, и без того румяные от выпитого алкоголя, становятся совсем пунцовыми. На долю секунды ему кажется, будто он видит в темной радужке чужих бездонных глаз яркий всполох синего пламени. Он моргает часто-часто, а сердце против воли заходится в бешеном ритме, когда на губах Ёнджо появляется улыбка. Это приковывает взгляд. Глупо было бы отрицать, что в сердце человека в этот момент что-то сбилось, треснуло и затопило сознание миллионом искрящихся огоньков, заставляя кожу покрыться мурашками. Хванун влюбился. Так быстро и неосознанно подпустил к себе малознакомого парня, проявившего заботу и внимание. Его сердцу хватило всего месяца, чтобы поддаться чужому влиянию. Хванун не может понять, что происходит и почему в голове появляются странные мысли. Он не может сопротивляться этому очарованию и возникшему внутри него желанию. Кажется, будто рядом с Ёнджо самые темные, самые грязные и мерзкие мысли вмиг заполняют все его сознание, вырываясь на свободу. И сейчас это казалось такими чертовски правильными. Будто ни о чем другом, кроме как о желании поцеловать эти губы Хванун больше не должен думать. Да и не хочет, если быть честным. Ёнджо все видит. Все чувствует. И потому сокращает расстояние между их лицами, исполняя чужое невысказанное вслух желание. Краткий поцелуй, всего лишь соприкосновение кожи, мягкое и ненавязчивое. Ёнджо отстраняется, вопреки своим привычкам, дает шанс сбежать, возможность повернуть назад и прекратить все без последствий. Почему то именно в этот раз, он не хочет прибегать к своим силам. Он ждет искреннего желания. А потому спрашивает шепотом, опаляя теплом дыхания чужие губы: — Тебе ведь это нравится, Ун-и? Хванун опирается обеими руками о стол. Тянется вперед, ближе. Лишь на мгновение задумывается о том, правильно ли это. Насколько плохо то, что он испытывает. Но все сомнения таят, стоит их губам вновь соприкоснуться. Ёнджо демон и ему давно очень скучно жить. Хванун всего лишь чистая душа, наивная и незапятнанная грехами.

🩸🩸

Белый снег укрывает тонким слоем шумные улицы Сеула. В канун Рождества природа порадовала людей крупными хлопьями снежинок и долгим снегопадом, что за пару часов укрыл белым одеялом весь мегаполис. Дети высыпали из домов и зданий школ, с удовольствием принимаясь за игры и шалости. Многие в этот момент оставили свою работу, чтобы хоть на пару минут насладиться снежной погодой. Казалось, будто белоснежная чистота, заполнившая улицы, стерла всю грязь, благословив город на новое рождение. Ёнджо сидел у настежь раскрытого окна, продуваемый морозным воздухом насквозь. Тонкая футболка совсем не защищала от холода, отчего кожа вмиг покрылась крупными мурашками. Но демона это совершенно не волновало. Он давно научился игнорировать многие привычки смертного тела и потому сейчас так бездумно сидел на подоконнике окутанный ледяным холодом зимы. Его взгляд был прикован к прозрачной поверхности оконного стекла в раме, где медленно появлялась корочка морозного инея. Ёнджо тихо нашептывал древние слова и цвет его темной радужки в этот момент стал пронзительно синим, а на ледяной поверхности окна появился уже очень знакомый ему силуэт. Ёнджо подглядывал за Хвануном время от времени. Он любил наблюдать за своей чистой душой, присматривать и время от времени немного вмешиваться в его жизнь. Вопреки всем слухам и суждениям, он не создавал неприятностей, не портил репутацию и жизнь невинных людских душ. Ёнджо давно не было это интересно, да и совершенно не было в этом смысла. Единственная причина, по которой он следил за Хвануном – желание защитить и обезопасить. Только, к сожалению, этот порыв отнюдь не был символом добрых мыслей. Честно говоря, ему вообще было все равно. Ёнджо нужна лишь душа этого мальчишки, его привязанность и доверие. Расположить к себе и подчинить— вот истинная цель, движимая им. Хванун был влюблен, наивен и доверчив. И не смотря на внутренние сигналы и тревогу, он шагнул в объятья демона добровольно. Пусть и по незнанию. Но это решение, в данный момент, полностью определило его судьбу, расчертив путь прямиком в Ад. В какой то момент свет в кухне неуловимо замерцал, а общая атмосфера значительно изменилась. Возле открытого прохода между кухней и гостиной сгустилось маленькое облачко черного плотного дыма, постепенно приобретая очертания схожие с человеческими. Еще несколько мгновений понадобилось, чтобы из дымки вышел совсем еще юный молодой человек, на вид не старше и девятнадцати лет. Звонкий тягучий голос парнишки нарушил тишину квартиры: — Хё-ё-ён! Он озорно улыбнулся, показывая ямочки на щеках и в один прыжок оказался рядом с Ёнджо, опасно повиснув у того на плечах, сверкая фиолетовым блеском глаз. Его длинные черные волосы спадали прямо на лицо старшего, неприятно покалывая кожу, так что хотелось сразу же отодвинуться, но мальчишка наоборот прильнул еще ближе и оставил звонкий поцелуй в холодную щеку, совершенно довольный собой. Ёнджо на это фыркнул и попытался отодвинуть от себя приставучего гостя. В этот момент внешность Ёнджо стала меняться: от контакта с чистой демонической энергией, он сам невольно стал проявлять сущность. Черные волосы, растрепанные ветром, сменились кроваво-красными, а радужка глаз посветлела до холодного льдисто-синего. — Чжу-я, что стряслось? Тебе вдруг приспичило меня помучать? Ёнджо недовольно стаскивает с себя чужое хрупкое тельце, укладывая как непослушного ребенка на коленях. Младший не сопротивляется и только хихикает, крепче обхватывая талию старшего демона. А потом совсем утыкается лицом в живот и бурчит несвязное: — Тебя так долго не было… где-то ходил… а я очень соскучился… — Чего ты бормочешь? — Ёнджо наклонился ближе, чтобы расслышать хоть что-то, — С каких это пор ты стал испытывать человеческие эмоции? — Я просто… просто так! — смущенно возмутился младший, — Они всегда так говорят, когда долго не видятся. — А ты, смотрю, повторяешь, дурашка. Ёнджо по доброму улыбается и ласково треплет темную макушку, заставляя младшего только больше насупиться от насмешливых слов. Этот демон, Дончжу — совсем еще юный, не так давно появившийся, был его хорошим другом. Ёнджо знал его от самого рождения и тому сейчас было не более трех сотен лет. Совсем еще юнец, но не смотря на это слишком смышленый и понимающий. Оттого и сошлись они быстро, буквально став семьей друг для друга, в человеческом понимании этого слова. — Ёнджо-хён, — вмиг посерьезнев, начинает младший, смотря с тревогой в фиолетовых глазах, — тебе правда надо уходить? Может останешься? — Нет, хватит с меня этого чертового мира. — в его голосе слышна невыразимая пустота и отчужденность, как будто бы они говорили о какой-то не стоящей ерунде, вовсе не о жизни и смерти. — Будет очень скучно без тебя. — Ладно тебе, не успеешь оглянуться, как пройдет тысяча лет и мы снова встретимся. — Но это так долго! А если я состарюсь и помру до твоего перерождения?! — Дончжу насупился и хмуро глянул в сторону старшего снизу вверх, опасно сверкая фиолетовыми искрами в глазах. Его сила была еще совсем неустойчивой. — Никакого терпения у молодежи. — Ёнджо закатывает глаза на это, — Демоны не стареют и не умирают. Главное не дай себя убить раньше времени, ты даже не успеешь забыть обо мне, как я вернусь. — Хён, чтобы демона убить, надо найти чистую душу… — Знаю, знаю, — старший вздыхает, повторяя заученные наизусть слова древних свитков, — найти незапятнанную грехом душу и заставить ее совершить самый тяжелый проступок по доброй воле. — Ага, — кивает Дончжу, — да и найти такую душу так сложно, они всего раз в сто лет рождаются. Сомневаюсь, что встречу хоть раз такую за век. — Вот и подождешь меня, не ворчи. Ёнджо снова улыбается и лохматит черные волосы, за что тут же получает ощутимый шлепок по бедру и недовольное бурчание. Дончжу всегда слишком заботился о своей внешности и даже самому близкому не позволял портить его образ. Но, конечно, сейчас, это было всего лишь маленьким баловством. И спустя еще несколько минут он резво поднимается с чужих колен, охает, лепечет что то про срочную встречу и, перед тем как сбежать, коротко произносит: — До встречи, Ёнджо! Обнимает напоследок и растворяется в воздухе, словно бы его тут никогда и не было. Ёнджо прослеживает его тонкий след сквозь пространство и неслышно выдыхает: — Прощай, Чжу-я. И сейчас Ёнджо действительно ощущает легкую грусть. Этот маленький демоненок во многом скрашивал его бесконечные дни существования. Расставание с ним на краткий миг разбудило его давно потухшие эмоции. Однако, слова прощания не успевают затихнуть, как из коридора слышится звук открывающейся двери, а затем звонкий голос сообщает: — Хён! Ёнджо-хён, я дома. — Хванун хлопает дверью прихожей и топчится на цветном коврике, скидывая с себя слои теплой одежды, попутно болтая, — Там такой сильный снегопад, ты же видел? Я был похож на снеговика. Он разделся и зашел в комнату, растирая холодные пальцы друг о друга и поежился от холода, спросив: — Почему так холодно? Ёнджо надевает привычную для него маску любящего и заботливого парня, выходит к Хвануну на встречу с кухни, где только минуту назад закрыл раскрытое окно. Вся квартира была наполнена морозным воздухом, отчего совсем не чувствовалось тепла дома. Он подошел к подрагивающему от холода младшему и обнял его, заключая в теплые объятия. Ё утыкается тут же холодным носом в теплую грудь, довольно жмурится и трется щекой о ткань футболки, а потом поднимает голову, чтобы поймать чужой темный взгляд. Ёнджо понимает все без слов и наклоняется чтобы мягко поцеловать в губы. Один, другой, третий раз. Несколько маленьких касаний к щекам и последний – целомудренный в лоб. Потом с улыбкой спрашивает: — Согрелся? — Теперь да. — Хванун приподнимается немного и целует сам, проявляя инициативу. Выходит чуть дольше простого касания. А затем спрашивает, все еще нежась в теплых объятиях, — Завтра Рождество. Приготовим что-нибудь вместе? — Хорошо, но сначала… Ёнджо тянется за новым поцелуем, на этот раз более глубоким и долгим, спуская ладони с талии ниже к бедрам, прижимает ближе к себе, совсем не двусмысленно. Хванун охает от неожиданности, с игривым любопытством заглядывает в темные, почти черные глаза Ёнджо. В этот самый момент демон смотрит в ответ и отчетливо видит мягкий золотистый свет на дне карей радужки хвануновых глаз. Это значило, что душа наполнялась искренним счастьем. Прямо сейчас Хванун был бесконечно счастлив и влюблен. Безоговорочно доверял и верил всему, что бы не сказал или сделал старший. Демон добился желаемого. Ёнджо тянет Хвануна на себя и уводит в спальню, вовлекая в новый глубокий поцелуй. Этот вечер они заканчивают даря любовь друг другу.

🖤

Весь следующий день двадцать четвертого декабря они тратят на ленивые и теплые сборы к празднику. Ёнджо стоит огромных усилий, чтобы поднять вечно сонного младшего с постели хотя бы до двенадцати часов дня. Холодными пальцами по теплой, почти горячей, коже, заставляя вздрогнуть всем телом. Только тогда Хванун действительно проснулся. А после они дурачились в тесной кухне, сталкиваясь локтями и бедрами, мешая друг другу приготовить ужин. По итогу, Хванун был отправлен мыть посуду, пока еду и продукты еще можно было спасти от неминуемого выброса в урну. Но это казалось ему скучным. С самого утра Хванун был в игривом настроении и мешать, всячески доставая Ёнджо стало его приоритетом. Счастье, что старший обладал, казалось, безграничным терпением к выходкам неугомонного Хвануна. Ё быстро закончил с грязной посудой, оставив небольшую стопку тарелок на полотенце, чтобы те просохли, и тут же прилип к стоящему у плиты Ёнджо, обнимая со спины. Он уткнулся носом между лопаток, вдыхая уже знакомый и полюбившийся аромат духов и самого Ёнджо. Спокойствие и умиротворение тут же затопило его душу. Хванун чувствовал, что все это было таким правильным в этот момент. — Не хочешь повесить гирлянду? — голос Ёнджо отвлекает младшего, заставляя открыть глаза и поднять голову, — Добавим немного праздничной атмосферы. — Ага, хорошая идея. Хванун улыбается и уходит в гостиную, где почти полчаса копошится по разным коробкам и ящикам в маленькой кладовке, в поисках электрической гирлянды и различных блестяшек-украшений. Нужная коробка отыскивается в самом дальнем углу, откуда Хванун ее с трудом вытаскивает и тащит в кухню. Он поочередно вытаскивает цветную мишуру, наматывает несколько штук себе на шею, как шарф. Вешает одну на Ёнджо, заставляя того рассмеяться. А потом лезет на стул, чтобы повесить на окно гирлянду с цветными огоньками-звездочками. Через час, Хванун, пыхтя, слезает с подоконника и втыкает вилку в розетку, зажигая цветные лампочки. Атмосфера кругом меняется, приобретая праздничный блеск и уют. Ёнджо как раз заканчивает с готовкой и, поставив тарелку с закусками на уже готовый стол, подходит к младшему. Он легко целует того в растрепанную макушку и мягко обнимает, осматривая тяжелые труды по украшению квартиры. Сумерки уже давно сгустились за окном, и Хванун щелкает выключателем. Комната наполняется мягким сиянием цветных огоньков и теплым светом свечей на столе. Перед ужином Хванун обязательно читает молитву. Ёнджо хмурится, стискивая зубы, пока слышит совсем тихий шепот священных слов рядом с собой. Он постарался избавиться от всего этого почти сразу, выбрасывая куда подальше кресты, но запретить этот привычный для Хвануна ритуал было бы слишком подозрительно. Потерпеть пару минут неприятное жжение в груди не так сложно ради своих целей. Стрелка часов показывает восемь вечера, когда они приступают к ужину, в процессе болтая ни о чем. Хванун рассказывает воспоминания из детства и весь их вечер проходит в атмосфере спокойствия и уюта, наполненный тихим разговором, смехом и приглушенным на фоне шумом телевизионной программы. А потом Хванун включает музыку и тянет танцевать. Ёнджо с неохотой, но соглашается. Они кружатся в маленькой кухне, дурачатся. Смех заполняет квартиру, когда Хванун неожиданно спотыкается на ровном месте и почти падает. Ёнджо ловит его за руку в последний момент. Музыка с энергичной переключается на более спокойную и медленную. Когда мелодия становится совсем тихой, Хванун прижимается румяной щекой к широкой груди старшего. Они все еще стоят в обнимку посреди кухни, будто по инерции продолжая двигаться в такт затихающей музыке, переступая с ноги на ногу в уютных медленных покачиваниях. Хванун чувствовал себя безгранично счастливым в этот момент, защищенным, в абсолютном комфорте, будучи в кольце теплых рук. Он даже представить себе не мог, что за короткий месяц так сильно сблизится с незнакомым человеком. И эта встреча, холодным октябрем, казалась сейчас такой далекой, будто они были знакомы уже очень долгое время. Все это теплым клубком ворочалось и крутилось в его душе, заставляя испытывать трепет и любовь. Тогда Хванун робко, почти неслышно, произносит: — Я, кажется, люблю тебя, хён. Но в ответ на трепетное признание он слышит лишь разочарованный вздох над головой, что заставляет отступить на шаг назад и увидеть чужое лицо. Ёнджо, стоя перед ним, закатывает глаза, скучающе глядя на него. И это сбивает с толку, заставляя Хвануна обеспокоенно сжать пальцами ткань чужой футболки. — Как же скучно. — кратко отвечает старший, смотря прямо в глаза растерянного Ё. — Что? О чем ты… — О том, какие вы, люди, скучные и предсказуемые. — Ёнджо опускает руки с хвануновой талии, говоря совершенно безразличным, безэмоциональным тоном, — Каждый раз ведете себя по одному и тому же сценарию, говорите одни и те же слова. — Но… что я должен был сказать? — Хванун делает еще один шаг назад, отступает, — Разве это не естественно — признаться в чувствах, открыться? Все любящие друг друга люди говорят это. — Да, и это так скучно, малыш. Ёнджо вновь закатывает глаза и с отвращением произносит ласковое прозвище. В его голосе и лице Хванун больше не видит и толики тепла, нежности, которые были всегда. Перед ним будто стоял совершенно незнакомый ему человек. Атмосфера тепла и уюта моментально растворилась, оставив в воздухе напряжение и пустоту. Все перевернулось так резко и неожиданно. Холод безразличия заполнил все пространство квартиры. Хванун совершенно потерялся, ничего не понимая, но прекрасно ощущая все изменения. От осознания этого сердце как будто остановилось в его груди и в горле запершило от подступающих слез боли. — Что происходит, Ёнджо-хён? Только что ведь все было хорошо, что случилось? — Хванун вновь подходит ближе, хватается за плечи и с тревогой заглядывает в глаза, но не находит там ничего. Ни единой эмоции. — Я просто больше не хочу играть роль твоего парня. Вот и все. — совершенно безразлично звучит в ответ его голос и это бьет сильнее самого острого ножа. — Какую еще роль? Это шутка какая-то? Хванун все еще не понимает, больше запутывается. Он берет чужие ладони в свои, старается сохранить контакт, но старший с раздражением отталкивает его, чтобы сказать: — Нет, но с тобой было интересно. На удивление. — улыбка растягивается на его губах, — Все это, было не более чем притворство. Скажи, я чертовски хороший актер. — Ёнджо, ты бы так не поступил…— шепчет младший, роняя первые капли прозрачных слез. В груди становится нестерпимо больно. — Я не тот, кого ты видишь, — резко, с раздражением говорит старший, указывая на всего себя — это лишь иллюзия. Ёнджо внимательно смотрит в удивленное и грустное лицо мальчишки, а затем, с ухмылкой легко щелкает пальцами. В ту же минуту его образ меняется: черные волосы окрашиваются ярко алым, радужки глаз выцветают до серебристо-синего, от кончиков пальцев до самых локтей руки чернеют, словно выпачканные в золе, и все в радиусе метра от него темнеет и меняется. Тяжелая, удушающая атмосфера сгущается вокруг них. Хванун смотрит в бездушные ледяные глаза и чувствует далекий запах серы и гари, становится невыносимо душно и тяжело дышать, но не смотря на это, кожа покрывается крупными мурашками, и он дрожит от холода и страха. Показалось, будто сам Ад открылся перед ним на несколько жалких секунд. — Кто ты? — Хванун отшатывается, резко, упираясь поясницей в тяжелый деревянный стол за спиной. Бокалы со звоном падают на пол, разбиваясь на мелкие осколки. — Демон. И это я уже говорил тебе. — он подходит ближе, давит тяжелой аурой и неосторожно ведет длинным острым ногтем по щеке младшего, оставляя кровавую царапину на мягкой коже, — А ты такой глупый, маленький человек, такой наивный, чистый и доверчивый… то что мне и нужно было. Идиот, каких поискать надо. — Замолчи. — Ё резко отворачивается, чувствуя злость и боль обиды от этих слов. — Злишься? Правильно. Может, и убить меня хочешь? — Ёнджо игриво растягивает слова, склоняет голову вбок и с силой сжимает острый подбородок Хвануна, заставляя смотреть в глаза, а затем в его руке оказывается острый кухонный нож, самый большой из всех, — Вижу по глазам, хочешь. Можешь попробовать. Демон вкладывает нож в руки Хвануна, сжимая его пальцы вокруг рукояти, острием направляя точно в собственную грудь. Он улыбается, совершенно дико и безумно. Хванун пугается, замирает, во все глаза глядя на блеск в отражении лезвия. Он не может. Не может убить. Даже демона. Теряет всю злость, мгновенно, почти тут же роняя нож из рук, сипло просит: — Нет…нет… Верни мне Ёнджо. — Твоего дорогого Ёнджо никогда не существовало! — демон злится и резко вонзает острие упавшего, но появившегося вновь в его руке, ножа в столешницу, — Я просто играл с тобой. Разве тебе не обидно? На миг повисает тишина. Удушливая и холодная. — Зачем тебе это? — голос Хвануна предательски дрожит и он даже не пытается этого скрыть. В глазах непроизвольно скапливаются слезы. — Зачем… — Ёнджо замирает, глядя в глаза человека напротив. В его голосе послышалась усталость, скрытые нотки отчаяния и будто бы боли — настолько тяжело это прозвучало в тишине комнаты. Но в следующий миг атмосфера сразу вернулась к прежнему безумию, — Хм, и правда. Может стоит убить тебя? Это не сложно. Демон резко с силой хватает Хвануна за руки, разворачивает спиной и вдавливает лицом в деревянную поверхность стола с глухим ударом, так что тут же брызгает яркая кровь из разбитой губы мальчишки. Хванун сдавленно стонет от боли, ощущая раскаленные пальцы на собственной шее, сжимающие горло слишком сильно. Кожу жгло будто бы огнем в месте прикосновения, а в легких стремительно заканчивался кислород. Но это не продлилось и пары минут, как резко хватка пропала. Хванун тут же закашливается, но его тянут за волосы, больно, заставляя послушно приподняться. — Жалкий человечишка. Хванун слышит чужой шепот у самого уха и в ту же секунду его бьют головой о стол. Демон оставляет его и отходит. Боль мгновенно заполняет сознание, звоном и шумом отдаваясь в ушах. Из носа и разбитой губы капают темные капельки крови на светлое дерево. На секунду все перед глазами Хвануна темнеет и он не ощущает ничего вокруг. Хванун остается лежать на столе, тяжело дышит, хрипло после удушья. Слезы срываются крупными каплями с ресниц, в носу щиплет и горло ужасно саднит. Ему больно. Так сильно, словно только что всю его сущность вынули и растоптали, разбили, разорвали в клочья и сунули обратно. Он замечает свое лицо в отражении гладкого лезвия ножа перед ним, все еще воткнутого в стол. Там же краем глаза видит демона, стоящего спиной к нему в эту минуту. В растоптанной душе и правда закипает злость. Все кругом кажется ему каким-то безумием. Будто он оказался в фильме. Но все было реально. И боль, которую он чувствовал прямо сейчас, гнев и обида — все это вспыхивает в нем, заставляя спросить глухо: — Зачем…зачем ты это делал? Притворялся хорошим…зачем? Ёнджо оборачивается, глядя через плечо безразлично, острым ледяным взглядом, раня без слов. Кажется, будто он даже не подумает ответить на вопрос, но все таки произносит: — Просто было скучно. Хванун думает, что лучше бы не спрашивал и не слышал этого ответа никогда. Слова демона заставляют медленно встать, с остатками силы ухватившись за рукоять торчащего ножа. Злость и отчаяние на мгновение затмевает разум. Хванун держит в руках нож и в голове раздается подстрекающий шепот, с призывом мести. Ёнджо это чувствует и улыбка трогает его губы. Он оборачивается и разводит руки в стороны, будто раскрывая объятия. Хванун не думает и будто в тумане наваждения вонзает нож прямо в центр солнечного сплетения, в уязвимое и открытое место. В тот же момент демон меняется на глазах. Вся темнота и тяжелая аура тает будто снег под солнцем, растворяясь в воздухе без остатка. На глазах Хвануна алые волосы темнеют, медленно теряя цвет, а из глаз исчезает ледяное безразличие. Перед ним оказывается его любимый Ёнджо, ровно такой же как несколько часов назад. Хвануна охватывает паника. Осознание происходящего резко бьет в голове, когда он смотрит на расползающееся под его руками темное мокрое пятно крови.

Он сделал это.

Слезы тут же застилают глаза, крупными каплями скатываясь по щекам, а из горла вырывается хриплый стон боли и плачь. И будто через вату, он слышит приглушенный голос: — Вот ты и убил того, кого так сильно любил. — Ёнджо мягко обнимает его, гладит по голове, стараясь успокоить. Это так резко контрастирует со всем безумием, что происходило до. В голове все еще больше путается, Хванун смотрит в темные глаза, почти потухшие, демона Ёнджо и тот совсем как обычно ласково произносит, — Ну же, не плачь, малыш. —… почему так, почему? Хванун задушено плачет, глотая слезы, сжимает в окровавленных пальцах чужую футболку, с отчаянием во взгляде. Ёнджо смотрит в ответ и замечает как в карих, заплаканных глазах, золотистый свет чистой души постепенно меркнет, окрашиваясь темным цветом греха. Он запачкал его, проклял душу самым страшным и ужасным из всех грехов. Ровно в полночь настенные часы в кухне звенят, оповещая о наступившем празднике Рождества. Перезвон нарушает совсем тихий голос: — Спасибо и прости. Кровь пачкает бледную кожу, темной струйкой стекая с края подбородка, и безвольное, безжизненное тело мешком падает на пол, утаскивая за собой Хвануна. Они оба падают. — Нет! Ёнджо! Хванун безутешно рыдал, склонившись над мертвым телом, хрипло шепча чужое имя, проклиная судьбу и весь мир вместе с ней. В ночь на двадцать пятое декабря, в Католическое Рождество, демон уничтожил одну светлую душу. И оба они канули во тьму.

🩸🩸🩸

Хванун просыпается от собственного крика, звоном отдающегося в ушах. С ресниц срываются слезы, все тело будто оцепенело от страха и ужаса, покрываясь холодным липким потом. Он чувствует себя разбитым и сломленным, в голове сплошная каша и беспорядок, а в горле ком зарождающейся истерики. Хванун трет лицо руками и в ту же секунду отдергивает их, осматривая на предмет пятен крови. Чужой крови. Но бледная кожа была абсолютно чистой. Взгляд падает на циферблат электронных часов, которые показывали:

«4.00 am. 24 декабря».

— Это был сон? Шепот срывается в тишину комнаты. Вопрос остается без ответа. Хванун так отчетливо помнил и чувствовал все эти события, будто бы своих далеких воспоминаний, что до сих пор мог ощутить фантомную боль от разбитой губы и даже запекшуюся корками кровь на собственных руках. Он трет в очередной раз лицо, с силой, стараясь смахнуть с себя ужасное наваждение. Плетется в ванную, включает воду и долго торчит в горячем душе, а потом еще минуту смотрит на свое отражение: бледного, с синяками под глазами и растрепанными мокрыми осветленными волосами. Совсем не тот жизнерадостный Ё Хванун, который был в его сне. «Верно, это не могло быть со мной. Определенно.» Он успокаивает сам себя и все таки неспешно начинает обычные, рутинные дела, стараясь совсем не думать об отрывках кошмара, что раз за разом крутились в голове, будто заедающая кинопленка. Сегодня Хванун должен был пойти в церковь, чтобы помочь другу. Рождество выпало на воскресенье в этот год, и народу в их маленькой районной католической церкви должно быть много. Гонхи слезно умолял его помочь с приготовлениями. Хванун в целом не был против. Потому к десяти утра он уже вовсю занимался украшением дополнительных столов и расстановкой свечей. Гонхи, тот самый друг, без остановки болтал рядом, пока убирал старые сгоревшие свечи и капельки расплавленного воска с подсвечников. — О, а еще придет Соён! Она обещала принести печенье. — Гонхи довольно заулыбался, покачиваясь с носка на пятку, отчего его черная мантия причудливо колыхалась в такт движениям, — Останешься до вечера? Да? Пожалуйста- пожалуйста! Хванун глаза закатывает недовольно. Он вообще не собирался тут задерживаться, предпочитая провести день в тишине и спокойствии собственной квартиры за просмотром какого-нибудь ситкома. Ему совершенно не были интересны эти церковные празднества и связанные с этим мероприятия. Не его все это. Но Гонхи, слишком высокий и длинный, неуклюже виснет на нем, хнычет и уговаривает остаться. Ничего не остается, кроме как согласиться. — Ладно-ладно! Только отстань! Хванун остается на дневную молитву, а после обеда потихоньку собираются люди к праздничному вечеру. Он ходит между рядами людей, отвечает на вопросы и раздает приветственные открытки. Так продолжается какое-то время, пока он случайно, не заметив человека рядом, не сталкивается с кем-то спиной. Тут же оборачивается с фразой: — Ох, прошу прощения… И так застывает, с удивлением и шоком рассматривая человека перед собой. Ведь сейчас, рядом с ним стоял тот самый демон, словно бы вышедший из его утреннего кошмара. Единственное отличие в них было в том, что в карей радужке глаз не было ледяного безразличия ко всему, которое он отчетливо запомнил. Там отражались живые эмоции и теплый свет церковных свечей. Хванун делает один прерывистый вдох и с губ против воли срывается одно единственное имя: — Ёнджо. Хванун не замечает как по щекам скатываются прозрачные капли слез, и в груди нестерпимо ноет. Все это накрывает его лишь на краткий миг. И словно сквозь вату до него доходит чужой, но знакомый голос: — Мы встречались раньше? А, наверное Вы знакомый Соён? Она просила меня помочь с коробками, а сама тут же сбежала. Разве так можно… Куда только делась эта девчонка. — он хмурится и недовольно трет переносицу пока говорит, и только потом замечает странное состояние собеседника, — Простите, с Вами все в порядке? Перед Хануном накладывается один образ на другой. Демон из кошмара и этот человек перед ним — выглядят как две капли воды. Но этот разительный контраст в поведении и словах сбивает с толку. В голове смешивается сон и реальность. Хванун моргает, стирает быстро рукавом рубашки незамеченные никем мокрые следы с лица, стараясь сбросить минутное наваждение. — Да, да, Соён…— сбивчиво отвечает и наконец смотрит осмысленно на растерянного молодого человека перед собой. Только сейчас Хванун замечает, что незнакомец держит в руках несколько больших белых коробок, аккуратно перевязанных красной лентой. Очевидно, это было то самое печенье, обещанное Соён, а потому продолжает, — Она должно быть ушла к Гонхи, я помогу. И, можно на ты, я все таки младше, хён. Ёнджо смотрит удивленно с минуту, как будто внимательно изучает собеседника, его черты и внешний вид. А затем улыбается, тепло и искренне, протягивая руку со словами: — Спасибо. — а затем представляется, — Ким Ёнджо. Хванун ответно улыбается и легко касается протянутой ладони своей, чувствуя неожиданное тепло и трепет в собственной душе. Словно всю свою жизнь он только и ждал этого момента. Этой встречи. — Ё Хванун, будем знакомы.