Чего ты хочешь

— Теньент, — Лионель слегка повысил голос, — стоять! Валентин, вы сможете перетянуть мне руку? Жгут у меня есть.

***

— Это было очень безрассудно с вашей стороны, — сказал Валентин, выступая из дверного проёма. Он принёс собой запах осени, и Лионель снова вспомнил отчаянный невозможный закат, выгнавший его из дома накануне. — Ваше самообладание невозможно разрушить лишь запахом крови, Валентин. — Поэтому вы попросили меня перевязать вам рану, — лицо Придда было бледным. — Я не могу решить, это провокация или приглашение. Его прохладный ровный голос будил внутри предвкушение, тёмное, непристойное, какое в иных будит вид приподнятой юбки или низко опущенный вырез женского платья. Лионелю нравились женщины, но прежде он самонадеянно считал, что может управлять собственным влечением. Пока не столкнулся с закатным заревом в чужих глазах. — Вы пришли, значит, всё-таки сочли приглашением. — Вы всё ещё вольны меня прогнать. И я бы настоятельно вам советовал, если мои советы здесь уместны, именно так и поступить. И чужая рассудительность тоже Лионеля будоражила. Тогда, в Альт-Вельдере, узнав тайну Валентина, он привычно поставил себя на его место. Стоило лишь представить, эту жажду чужой крови, с которой приходится бороться каждый день, цену его сдержанности, и Лионель против воли почувствовал восхищение. И острое, не свойственное ему обычно, желание прикоснуться, подразнить, разрушить чужое самообладание, подтолкнуть на грань — рискованная выходка скорее в духе Росио… или Ли Лэкдеми, с которым он распрощался много лет назад. — Я не собираюсь вас прогонять, Валентин. — Вы потеряли много крови, это опасно. — И вы пришли меня отчитать. Это весьма любезно с вашей стороны. И очаровательно. Валентин шагнул вперёд и снова остановился. Теперь Лионель видел тёмные круги под большими лихорадочно блестящими глазами, бледные потрескавшиеся губы. Придд провёл бессонную ночь, думая о нём, о его словах, о его ране — укол вины был мимолетен. Лионель знал, что делал, и пролить кровь было необходимо не только, чтобы подразнить Валентина. Теперь предстояло разобраться с последствиями. — Ближе. — Лионель… — Валентин не шевельнулся. Он рывком поднялся из кресла, подошёл сам. Положил ладонь Валентину на грудь, провёл вверх, безжалостно сминая белоснежный воротник, положил руку на горло. Кадык под его пальцами судорожно дёрнулся. Кожа была прохладная, гладкая, и на мгновение Лионель представил, как сжимает руки сильнее, оставляя синяки. Понравилось бы это Валентину? Рука на горле разжалась, скользнула выше, пальцы погладили твёрдые скулы. Валентин закрыл глаза. — Ты отлично держался сегодня, Валентин, — сказал он шепотом у самого уха, — и заслужил вознаграждение. — Я не нуждаюсь в награде, — вот теперь Валентин дёрнулся, пытаясь отпрянуть, но Лионель не позволил, обнял за талию и прижал к себе. — Я дал своё слово не тебе, а самому себе, и намерен его сдержать, даже если… Лионель накрыл его губы своими, провёл языком по трещинкам, скользнул внутрь, нащупывая острые клыки. Валентин дёрнулся снова, но Лионель уже нашёл — тронул языком набухшее основание клыка и самый кончик. Вкус крови наполнил рот, и Валентин застонал, обхватил его за плечи. — Твоя решимость меня восхищает, — сообщил Лионель, отступая к столу и увлекая Валентина за собой. — Скорее возбуждает, и это не перестаёт меня удивлять. Они вжимались друг в друга бёдрами, и Лионель чувствовал, как Валентин мелко вздрагивает, пытаясь совладать с желанием. Росио приручил мориска-убийцу, а он, Лионель, приручил существо, постоянно жаждущее крови, разумное, обладающее собственной сильной волей — и потому в сто крат опаснее. Приручил ли? Или приручили его? Он раздвинул ноги, откинулся назад, опираясь на руки. — Ты и это предугадал или спланировал? — Валентин сбросил плащ, принялся расстёгивать колет. Лионель наблюдал за ловкими движениями длинных пальцев, и его плоть твердела. — Я предположил, что стол нам подойдёт больше. Тебе не нравится оставлять следы на белье. — И потому убрал и бумаги, и чернильницу, — Валентин на мгновение опустил ресницы, пряча выражение глаз, тень улыбки неуверенно скользнула по его губам. — Я поступил бы так же. — Ты думал об этом? — Лионель не удержался, коснулся его губ, влажных, покрасневших, припухших от поцелуев. — О том, чтобы взять меня на столе? Или о том, чтобы я взял тебя на столе? Чего тебе больше хочется? По бледным скулам разлилась краска, Валентин бросил на него укоризненный взгляд. — Мои желания мне не нравятся, — серьёзно сказал он и избавился от колета, — и потому не имеют значения. Лионель склонил голову набок, открывая шею, и нетерпеливо потянул его на себя. — Мы не так много себе можем позволить теперь, чтобы отказываться. Валентин помедлил, но всё же наклонился. Его губы невесомо коснулись шеи, дыхание обожгло кожу. — Я боюсь, — прошептал он, — боюсь, что однажды не сумею остановиться. Лионель запустил руку в его волосы, обхватил затылок, не позволяя отстраниться, не давая продолжить. — Ты сумеешь, — сказал он твёрдо и закрыл глаза. Острая боль кольнула основание шеи, когда клыки вспороли кожу, и тут же от раны разлилось благословенное онемение, лишая его и воли и мыслей. Все насущные заботы отодвинулись далеко, забылись, осталось лишь удовольствие, которое волной прокатилось вдоль позвоночника, заставило вскинуть бёдра. Колени ослабли. Валентин держал его крепко, не давая осесть на стол. Лионелю хотелось, чтобы удовольствие вернулось — и оно вернулось, сладкой судорогой выгибая тело снова и снова, пока не стало всеобъемлющим. Под сомкнутыми веками ослепительно и невыносимо вспыхнуло белым и лиловым, мир развалился на куски, и Лионель вместе с ним. Но остался тот, кто его держал в своих объятиях. Чьи-то губы, прижимающиеся к виску. Твёрдая столешница под задницей. Еле заметная, тянущая боль в основании шеи. Тугая повязка на руке. Испачканное семенем исподнее. Запах крови и осени. Лионель открыл глаза. Тело ещё полнилось отголосками блаженства,а голова помнила краткий миг свободы от любых обязательств и забот. — Я был прав, — сказал он пересохшими губами. Валентин отстранился, заглянул в лицо. — Ты спрашивал, чего я хочу. Лионель поднял бровь, ожидая продолжения. — Я хочу уложить тебя в постель и убедиться, что рана не открылась, — сказал Валентин. Голос его звучал непривычно низко, неузнаваемо. — Ты путаешь меня с Арно, — Лионель улыбнулся, потянулся, выпутываясь из объятий. — Ему твоя забота не помешает. Валентин шагнул в сторону, поднял с кресла колет. Рубашка его осталась белоснежной, словно ни капли крови в этой комнате не пролилось. — Позволь мне… Он не смотрел на Лионеля, и это было хорошо, так было легче сказать то, что должно. — Нет. Проэмперадору не пристало валяться в постели с утра, и полковника Придда наверняка ждут в другом месте. Валентин молча застегнул колет, повернувшись к нему спиной, расправил воротник и манжеты, затянул на затылке ленту. Лионель наблюдал за ним искоса, трогая пальцами припухший след от укуса на шее. Завтра он превратиться в две еле заметные ранки, а через несколько дней исчезнет совсем. Рана на руке тоже затянется. Почувствует ли Валентин, когда это произойдёт? Захочет ли он вернуться?