In front of

                          Тарабарщина, которую МакТавиш считал английской речью, успела достать за те долгие десять секунд, что Гоуст вынужден был её выслушивать.       Свет боднул белизной прямо в переносицу сквозь попытку приоткрыть веки.       МакТавиш не затыкался, настойчиво так, и не встречал пререканий со стороны того, кому вешал на уши свой безобразный шотландский акцент. Ему определённо следовало…       — Помолчи, Джонни, — выдавил из себя Гоуст, ощущая, как задействование голосовых связок отдалось в гортани типичным после пропихивания в неё трубки ИВЛ сухим раздраем. Что непосредственно намекало на два разнящихся в степени своей значимости положения.       Первое: он едва не сдох.       Второе: на нём нет маски.       Третье, бонусное, шедшее следом и очевидное: он в госпитале. То, что в палате торчал МакТавиш и ещё кто-то, явно по всем критериям уполномоченный здесь находиться, намекало на его военную принадлежность.       Через щель приоткрытых век обозначился силуэт. Рядом с ним – второй.       — Гоуст? — серьёзно так прозвучало голосом Соупа.       — Гоуст. Я. Да. Я – Гоуст, — срывающеся выхрепел он, сглотнув шершавую сухость. — Ни слова больше, Джонни.       — Воды? — уточнил второй силуэт голосом Прайса, и вот это было уже чуть более напрягающим.       Гоуст с усилием открыл глаза полностью, тут же пожалев: те заслезились. Но да.       — Да, — хрипнул он. — Горло разъёбано.       — Ага, трубкой. Видел бы ты, как её в тебя впихивали, — несколько воодушевлённо начал Соуп. — Я вот не видел, но Джонатан говорит, что чуть ли не в четыре руки.       Гоуст промаргивался, улавливая по правую сторону подошедшего со стаканом Прайса. Собрался, двинулся, чуть охренев от одеревенелости мышц, и попытался подтянуться хотя бы в отдалённо сидячее положение. Не вышло.       — Что за… — выдохнул он.       Прояснившееся зрение выхватило ровное в своей собранности лицо Прайса.       — Пуля задела печень. В слепую – еле достали. Ты здесь вторые сутки после… — Прайс говорил и смотрел в лицо Гоуста как-то слишком тяжело даже для своих обыденных тонн стали в глазах, — …операции. С того света вытащили.       — Хвала военным хирургам, — бесцветно прошелестел Гоуст и перевёл взгляд с лица Прайса на стакан у него в руке. — Трубочка?       — Хуетрубочка, — шагнул к койке МакТавиш, упираясь бедром в край у изножья. — Какого чёрта?       Гоуст не мигая перевёл взгляд к его лицу.       — Ты тут вообще зачем, — без намёка на вопрос выговорил он.       — Вместо тебя, блять, — процедил в ответ Соуп. — И вместо отпуска. Пришлось, видишь ли, с кровати вскакивать и козочкой в Глазго рвать – а знаешь, королевские хренометры с тридцать второй ждать не привыкли, и это жест ебической щедрости – потрястись в их Фальконе без малого шесть часов.       — На радуге быстрее же, — хрипнул Гоуст, снова попытавшись приподняться хотя бы. — Или на другом её конце для тебя не предусмотрено горшочка с золотом?       — Я тебе двину сейчас, — противоречиво рассмеялся МакТавиш и потеплел взглядом, мазнув им по кратковременному излому бровей Гоуста при неудачном движении. — От имени всех отнесённых к ирландской культуре волынок и килтов.       Прайс фыркнул, продолжая держать пресловутый стакан и всматриваться в попытки Гоуста принять удобное положение. Гоуст мельком оценил единство опыта и мозгов что командира, что капитана в лице МакТавиша: никто из них рук помощи не тянул, мудро не провоцируя Гоуста их поотрывать. Соуп моментально нарвался бы на безотчётный ответ в виде хватки, болезненной как минимум даже несмотря на слабость во всех конечностях.       Минуту.       Гоуст кинул взгляд вниз, затем приподнял неровной рукой лежащую поверх бёдер тонкую простынь и тут же отпустил ткань, отчётливо желая с определённой целью встретиться лицом к лицу с человеком, не удосужившимся натянуть на него хотя бы больничный передник, пока на то была возможность.       В его крови, видимо, гуляло слишком много разного направления веществ, чтобы позволить несколько оглушённому разуму привычно взять под контроль единомоментно и едва ли не физически затопившее ощущение абсолютной беззащитности.       Ненавистное, претящее, но неизменное в своём закономерном виде следствие покорёженности психики.       Рука с нитью капельницы у локтя дёрнулась к животу сама собой, также дёрганно остановленная: пояса с ножами нет, набедренной портупеи нет, карабинов нет, балаклавы на лице нет, верхней одежды нет.       Плотную перевязь бинтов и стяжек с живота по грудь сложно было ею считать.       Гоуст с усилием выдохнул, скользнув кончиком языка по кромке нижнего ряда зубов. Спокойно.       И через чур резко сдвинул тело вверх, помогая руками; прострел глухой боли в правом боку намекнул, что обезболом его накачали тоже прилично.       Уёбство.       Прайс молча протянул стакан поближе.       Гоуст слабо обхватил его, ненамеренно задев пальцы командира. Тот их со стакана снял только тогда, когда убедился, что чёртова посуда удерживается надёжно.       Трубочку пришлось вытащить. Гоуст припал губами к холодящему кожу стеклу.       Два капитана ОТГ-141 наблюдали за ним молча, и чёрт, спасибо конечно, но Гоуст предпочёл бы их разворот на сто восемьдесят и четыре шага прямо до стены, откуда и можно было бы вести дальнейший разговор.       Они ведь торчали здесь не просто так на воду подать.       — Как прошло? — допив, осведомился Гоуст, вернул трубочку на место и опустил руку со стаканом на койку, подобрав оставшуюся влагу с губ скупым движением кончика языка. И только затем поднял глаза на Прайса.       Тот имел то самое выражение лица, от которого Гоусту хотелось припасть на лапы, подобно псу, и скулить, прижимая уши в тщетной попытке напроситься хотя бы на лёгкое касание ладонью к коротким волосам у висков или чуть более длинным – на макушке.       Слишком старая и слишком ёбнутая даже для Гоуста тема. Сейчас её держать в узде потруднее обычного будет.       Взгляд МакТавиша зудел под носом.       — Нормально, — проговорил Прайс, зачем-то опустив глаза к стакану в руке Гоуста. — Выполнено. Соуп прибыл вовремя, справился без эксцессов. Вопрос в другом, — продолжил он чуть более напряжённо, но дверь за спиной МакТавиша распахнулась – достаточно резко – и явила профессорского вида старичка в халате поверх формы с нашивкой босса этой обители военной медицины.       — Молодые люди, вы, — махнул зажатой в руке папкой тот, — должны были доложить, что пациент очнулся. И сразу водой поить его, — он сдвинул брови на стакан в руке Гоуста, моментально превратившись из сухопарого старика в мужчину почтенных лет, способного щелчком пальцев отправить МакТавиша в полёт обратно через океан, — не следовало! Покиньте помещение. Оба. Немедленно.       Если по его слову Гоуста не одели даже в набедренную повязку, то он не станет спрашивать, почему.       Капитан Джонатан Прайс, тяжестью прожитых лет во взгляде прибивающий мух к стене, поспешил исполнить приказ также быстро, как и шотландский дьявол Соуп, скалящийся на взрывную волну близ шарахнувшей бомбы как на дерзкую выходку старого друга.

***

      Либо ты, либо тебя.       Простое правило, без изысков. Рабочее.       Гоуст на зетасекунду постиг ту форму неспособности контролировать происходящее, которая дыбит волосы на загривке скребущими волнами зуда.       Старик был непреклонен. Непритязательная фамилия Смит никак не смягчала жёсткости его беспристрастного взгляда, как и позиции: Гоуст ходит либо в судно, либо – я повидал таких как ты больше, чем тобой на планете часов прожито, молодой человек – ему ставят тот самый катетер как альтернативу взбрыкиванию на стандартную работу санитаров.       Ты же видишь, как всё просто, да? Будь послушным, и сегодня вместо добавления новых я залечу старые. Очень просто, Саймон Райли. Слушайся.              Двигаться запрещено. Жрать что потвёрже пюре – запрещено. Пешком до сортира – запрещено. Мыться – запрещено. Одежда – запрещено. На короткий срок, но…       — Молодой человек. У вас под рёбрами каша сейчас вместо нижнезаднего сегмента правой доли печени – кровопотеря критическая, притоки нарушены, область поражения значительная, — мерно шелестел старик, напрочь игнорируя немигающий взгляд Гоуста. — Если хотите побыстрее избавить себя от медицинского обслуживания, то делайте, как говорю. Активность – любая, даже малая – чревата.       Либо ты, либо тебя.       Эта блядская беззащитность, крепнущая как солевой кристалл в банке, ненавистна до последнего вздыбленного на загривке волоска.       Старик, ощупывающий сухими пальцами его горло и зачем-то мышцы на внутренней части правого плечевого сгиба, действовал осторожно и быстро. Похоже, действительно повидал таких, как Гоуст – псов в ошейниках шипами внутрь – достаточно.       А после, выложив ещё до кучи информации о перевязках, болях и сроках, двинул на выход, напоследок спросив в пол-оборота, нужен ли медперсонал сейчас для экстренных нужд.       Блять, ещё как. Капельницы дают о себе знать слишком уж настойчиво.       Гоуст ответил отрицательным покачиванием головы.       Ни один человек более не подберётся к нему также близко, как сухие пальцы этого старика – особенно тогда, когда он не способен толком ни предвосхитить, ни противостоять.       Это ощущение пеленой застилало проецируемую картинку закрывшейся за Смитом двери, сподвигнув медленно перевести взгляд с её створки на дверь санузла левее.       Либо ты, либо тебя. Чёртово судно, с которым он не сладит – потому что не умеет и учиться не собирается – верх над ним не возьмёт.       У него никогда не было проблем с подобными вещами. Как-то Гоуст с простреленным бедром и задачу закрыл и свалить сумел. Полуживым добирался до точки отхода – далеко и долго. Залатанный на скорую руку несколько часов трясся до базы. Майор медполка при госпитале даже не заикнулся на счёт «обслуживания» – знал по опыту, что толка ноль в словах, Гоуста разве что привязать пришлось бы.       У него действительно никогда не было проблем с подобными вещами.       Пересечь шестнадцать футов от койки до сортира – дело плёвое.       Просто нужно медленно и осторожно. Не впервой.       Ему потребуется двадцать минут.       Дотянуться рукой до капельницы, скатить кругляш до упора, вынуть трубку из внутривенного катетера. Гоуст ещё раз окинул взглядом небольшую палату. Стул у стены оставался единственным подходящим в роли опоры средством, но…       Дверь открылась.       Проходной двор, а не госпиталь военной базы сил НАТО.       Слегка отсвечивающий медью ирокез МакТавиша приковал внимание почему-то быстрее, чем его лицо.       — Гоуст, — качнул чуть приподнятой ладонью тот и шагнул в палату, закрывая за собой дверь. — Ну как оно? Полковник мне и Прайсу только что провёл…       — Подай стул и выйди, — хрипло прервал его Гоуст, кивнув в сторону обозначенной мебели.       — Что? Стул? — моргнул МакТавиш. На миг свёл брови – просчитывал по привычке все причинно-следственные, – а затем с хитрецой ухмыльнулся.       Гоуст был абсолютно не в том настроении, чтобы потакать его замашкам лепрекона, будь МакТавиш хоть трижды не ирландцем.       — Да, стул. Быстро, — процедил он.       Соуп кинул взгляд на болтающуюся трубку капельницы, на готовую к активным движениям позу Гоуста, ниже – на ёмкость судна под койкой, а затем перевёл его на дверь левее входной.              — Операция «вылей или взорвись»? — хмыкнул он, но уставился на Гоуста с выражением целой плиты железобетона в глазах:       — Тебе нельзя двигаться. Старикан суров как пять Прайсов плюс два с половиной МакМиллана, но стал бы он преувеличивать, как думаешь?       — Тогда выйди, — глухо проговорил Гоуст. — На двадцать минут. Поговорим после.       Беззащитность. Заскоблила когтями по затылку: МакТавиш с места сдвинуться и не подумал.       Гоуст кончиком языка мазнул по кромке нижнего ряда зубов, ощущая, как подобно забралу накрывает обострённым состоянием взведённого курка.       Либо ты, либо тебя.       — Джонни, — низко, ровно, безэмоционально выговорил Гоуст. — Выйди.       В зрачках Соупа полыхнуло то, благодаря чему тот прыгнул до капитана за жалкий год после PODP и экзамена AOSB. Дявольски тяжёлое, взвешенное и основанное на совокупности наличия мозгов, навыков и упрямства отрицание варианта отступления. И что-то ещё, острое под стать яркому льду радужки, опасное.       Бесцветное бешенство толкнулось где-то под плотной перевязью живота: Гоуст просто хотел удовлетворить типичные физиологические потребности. Это не операция, Гоуст не под командованием МакТавиша и никогда не был, и тем более не нуждался в его координировании.       — Предлагаю компромисс, — медленно начал Соуп. — Я помогу. Проконтролирую и подстрахую.       — Исключено, — моментально обрубил Гоуст.       — Компромисс, знаешь, и не предполагает, что довольными останутся все. Чаще всего как раз все остаются недовольными. — Кривая полуухмылка на лице Соупа не отражалась в его глазах. — Ты, блять, только что очнулся после двухдневной бессознанки. Прайс во время операции впервые на моей памяти тормозил с корректировкой. Если ты убьёшься просто сходив на толчок, это… — Он развёл руками. — Это будет не смешно нихрена, Гоуст.       Тот сверлил глазами лицо МакТавиша с посылом тысячи и одного повтора фразы «сходи нахрен, иначе тебя туда унесут».       МакТавиш отвечал чем-то средним между стоически наглым «себя отнеси» и скорее всего подсмотренным у Прайса тяжеловесным «это приказ».       Нос не дорос ещё.       — Нет, — прошелестел Гоуст, не считая нужным добавлять к этому что-то помимо.       — Баран упёртый, — оскалился Соуп, явно начиная заводиться. — Его-Величество-недотрога? Принц-я-не-буду-поступать-как-умный-человек-и-тупо-сдохну-в-ватерклозете?       — Ещё слово, — бесцветно выговорил Гоуст, — и в судно будешь ходить ты.       — Угроза старшему по званию, лейтенант, — дрогнул крыльями носа Соуп, чуть обнажая зубы.       — Ты в отпуске, а я в койке, капитан, — низко отчеканил Гоуст.              Входная дверь распахнулась, едва не задев успевшего среагировать парочкой шагов в сторону МакТавиша. Стремительно вошедшему Прайсу хватило секунды, чтобы ощутить клокотавшее в воздухе напряжение.       — Проблемы? — лаконично осведомился он. Соуп перевёл взбешённый взгляд обратно на Гоуста. Гоуст, мгновенно утративший две трети желания убить прямо здесь и прямо сейчас, коротко выдохнул, понимая, что говнюк МакТавиш сейчас обзавёлся эскадрильей помощи в лице Прайса.       А ему просто. Нужно. В туалет. Одному и без пластмассовых ёмкостей.       — В чём? — не дождавшись ответа уточнил Прайс, без труда придя к однозначно верному выводу.       Гоуст молчал. Соуп, саркастично вздёрнув бровь, косился в его сторону, явно демонстрируя, кто тут решением суда окажется прав.       У командира спустя несколько секунд дёрнулся желвак на скуле — не так очевидно из-за коротко стриженной бороды, но заметно для всякого, кто видел Прайса ежедневно и в совершенно противоположных по положению ситуациях.       — Так, — кивнул он. — Вы заканчиваете детский сад. Кто-нибудь из вас с яйцами рассказывает мне, в чём проблема. Мы её решаем. Как поняли?       Ещё несколько секунд спустя Гоуст, по определённым причинам не считающий приемлемым дальнейшее растягивание времени, сухо выговорил:       — Нужен стул и пустое помещение. На двадцать минут.       — Ты же хитрожопый бриташка, — почти ласково вклинился Соуп и снова оскалился на поднятый – убийственный – взгляд Гоуста. — Лейтенанту нужно срочно справить нужду, но он отказывается как от судна, так и от помощи в перемещении к располагающему для того месту.       Года три назад Гоуст сумел усмирить желание выдрать МакТавишу его бескостный язык при первом же удобном случае. Состояние оглушённого разума не способствовало удержанию печатей подобного толка в целостности: взглядом Гоуст пообещал Соупу далеко не быструю смерть. Тот, криво усмехнувшись, подмигнул. Попробуй, дескать.       Двинутый адреналиновый наркоман.       Прайс вздохнул, прикрыв веки. А затем тяжело так воззрился на Гоуста.       Да блять.       Один-из-лучших-моих-людей-надёжный-боец-опытный-офицер-взрослый-мужик-что-ты-твоюмать-строишь-из-себя-       Вот что транслировалось прямо в подкорку через зрительный нерв. Практически дробью в голову из парных дул очерченных стальной стружкой зрачков.       Желание выстелиться у ног Прайса, поскуливая и поджимая хвост, выбило собой все остальные, как незначительные.       Кроме физиологического.       — Блять, — еле слышно выдохнул Гоуст, уронив взгляд к сраной тонкой тряпке, закрывающей бёдра. И после секундной паузы чуть громче добавил:              — Принято.       МакТавиш фыркнул, но больше недоверчиво, чем с насмешкой.       Гоуст исподлобья поймал взгляд Прайса. Коротко указал глазами на Соупа.       Командиру не требовалось пояснений.       — Джон, не впускай никого в палату, — спокойным тоном обронил он, шагая к койке.       МакТавиш поджал губы, моментально стерев с лица всякий намёк на что-либо несерьёзное:       — Реально? Я на шухере? Как по-твоему мне остановить любого из военных медиков в военном госпитале, старик?       — Придумай что-нибудь, — не меняя тона ответил Прайс. — Дело, как видишь, много времени не займёт.       — Ага. Пару минут. Чисто туда и обратно, — проворчал Соуп и двинул на выход, добавив еле слышно что-то на счёт «элита SAS на задании, мать его».       Только тогда, когда за очевидно уязвлённым МакТавишем закрылась дверь, Гоуст приступил к сложной в своём качестве исполнения задаче — подняться из полулежачего положения в вертикальное с корсетом бинтов и без резких движений.       Командир знал, что делать, потому пока просто стоял в шаге от койки, разглядывая сосредоточенно не напрягающего мышцы живота и поясницы Гоуста.       — Непривычно, — вдруг тихо произнёс Прайс, — видеть тебя без маски так долго.       — Слишком долго, — глухо отозвался Гоуст, преуспев в принятии сидячего положения. — Коробит, — добавил он, на миг замерев и кинув взгляд на Прайса.       — Я понял, — кивнул тот. — Из ряда вон выходящая ситуация. По всем параметрам.       Они работали совместно порядочное количество времени. Всю жизнь Гоуста и значительную часть жизни Саймона Райли. Этого с лихвой хватало для достижения обоюдного понимания с полуслова.       — Помимо?.. — глухо выдохнул Гоуст, упираясь руками в матрац и осторожно снимая ноги с койки. Сраная тонкая простынь поверх бёдер, ясное дело, устремилась следом, сползая там, где это было попросту неудобно.       Прайс в четыре шага обогнул Гоуста, остановившись между ним и капельницей:       — Да. Тебя хотят как свидетеля, участника и… подозреваемого.       Ясно. Американские жернова.       — И?       Гоуст сменил упор с левой руки на правую, осторожно подталкивая непослушное тело поближе к краю.       — Перебьются, — в своей манере ровно, но жёстко обронил Прайс. — К сожалению, лишь временно.       — Понял, — кивнул Гоуст, касаясь кожей стоп до странного никакого по температуре пола. Вдохнул. Чуть повернул голову, приподняв взгляд на Прайса.       — Готов, — обозначил тот.       Элита SAS на задании, всё верно.       Гоуст кивнул и оттолкнулся ладонями от матраца, перенося вес на ноги. Мгновенно поднырнувший под левое плечо Прайс обхватом руки поверх лопаток продолжил импульс, подталкивая, а собственным упором ног и крепкой поддержкой под руку принял на себя часть в целом немалого веса Гоуста: тот, качнувшись вперёд, сумел сдвинуть стопы и замереть в чуть согнутом положении, ощущая, как вестибулярный аппарат, вышколенный ещё до Параса, справляется со сменой положения чуть медленнее, чем должен был.       Рука командира с лопаток и плеча предупредительно сместилась ниже, но там – корсет плотных бинтов вплоть до косых мышц, неприкосновенность которого Прайс осознавал более чем чётко в своём опыте нетравмирующей транспортировки раненых и наскоро залатанных. Пальцы жжением капель жидкого металла мазнули по коже под нижней границей повязки. И ладонь плотно, поддерживающе легла сбоку на бедро под тазовой костью, мажуще скорректировав положение сдвигом чуть ниже и левее.       Сраная ткань скользнула по ноге двумя мгновениями ранее.       — Порядок? — ровно осведомился Прайс.       — Да. Секунду, — сквозь неконтролируемо сжавшиеся зубы выговорил Гоуст. Затем вдохнул и распрямился, буквально опираясь на командира. — Вперёд.       — Держу, — откликнулся Прайс, чуть смещаясь для удобства синхронного с Гоустом передвижения и, что само собой, – для подстраховки внезапной потери равновесия.       Подобное происходило далеко не в первый раз. И далеко не только с Прайсом, но в большинстве случаев — противоположно: Гоуст поперетаскал на себе достаточное для прекращения счёта количество раненых солдат и офицеров. Бессознательных зачастую. И тяжёлых в довесок к экипировке – по типу того же МакТавиша, намеревавшегося, видимо, достичь предела естественно возможной для человека мышечной массы.       Гоуст шагнул вперёд с правой ноги. Прайс – с левой. Хватка его ладони на бедре окрепла.       И он вдруг фыркнул. Скосивший глаза Гоуст поймал прищур с обозначающейся сеткой морщин у глаз, но промолчал, и ещё через два обоюдно синхронных шага щёлкнул выключателем, удобно расположенном на средней высоте от пола.       Прайс снял пальцы с предплечья закинутой ему на шею руки и осторожно открыл дверь, чуть посторонившись.       И фыркнул ещё раз.       — Что. — Гоуст упёрся тыльной частью кулака о косяк, перенося на него вес, и медленно снял руку с плеч Прайса. Тот не спешил отходить, всё ещё удерживая подстраховочное положение ладони.       — Да вот думаю, поместишься ли ты здесь, — действительно задумчиво отозвался Прайс, но по сардонической нотке в его голосе можно было сделать вывод, что это далеко не всё, что забавляло специфичного в юморе командира.       Гоуст шагнул в небольшое помещение, упираясь руками о то, до чего дотягивался – и да, до стен тоже, причём не разгибая толком локтей.       Ладонь с бедра исчезла, на что Гоуст не думая повернул голову к Прайсу быстрее, чем тот начал произносить:       — Дверь закрою, постучишь, как закончишь.       Его пристальный и слегка задумчивый взгляд не вязался с так и оставшейся в голосе нотой несерьёзности.

***

      Здесь имелись салфетки. Маленькое помещение, аскетичное даже для военной среды: салфетки и мыльный дозатор над раковиной – всё, что находилось в нём помимо унитаза и непосредственно самой раковины. Зеркала не было. Салфетки пришлись очень даже к месту, и это всё, о чём он думал, сбрызгивая их водой и отирая кожу в местах, где, по его неизменному с отрочества мнению, требовалась хотя бы её номинальная чистота.       Тщательно промывая руки, он думал о том, что он сейчас тщательно промывает руки.       Омывая лицо горстью воды он думал о том, что неплохо было бы ещё побриться.       Полоская рот он думал о том, что не помешала бы зубная щётка с пастой.       Вытирая руки и лицо он думал о том, что вытирает руки и лицо.       Ни одной лишней мысли. О́н их контролирует, не они его.       Столп самоконтроля был прост, как камни в фундаменте.       Столп необходимого ему сильнее, чем казалось со стороны, самоконтроля был прост, как брёвна в костре или палки, позволяющие стулу стоять.       Ни одной сраной лишней мысли.       Гоуст, опираясь о стену, поднял руку и два раза коротко постучал.       Дверь открылась сразу же.       Ни одной сраной лишней мысли.

***

      — Мне ждать гостей? — глухо спросил Гоуст, и с доступной ввиду помощи осторожностью опустился на край койки.       — Да, — помедлив, ответил Прайс и выскользнул из-под руки Гоуста, разгибаясь. — Но их не пропустят, пока ты на послеоперационной реабилитации. Полковник Смит со мной полностью согласен.       Гоуст кивнул. Упёрся руками в матрац. Осторожно приподнялся, смещаясь назад. И проговорил на выдохе:       — Какие основания?       — О, — хмыкнул Прайс. — Там заслушаешься. Начну с простого: предъявление обвинений.       — Я не крал ничьих кошельков, — безэмоционально отозвался Гоуст и двинул тело чуть ближе к верхней части койки.       — На основании провоцирования угрозы жизни, — с сухим смешком уточнил Прайс, внимательно наблюдая за Гоустом. — И я бы, кстати, очень хотел иметь полную картину. ФБР… не то чтобы лучше MI5 по части снобизма.       С этими словами он обогнул койку, подходя к её изголовью с противоположной стороны. Гоуст осторожно, одну за другой, закидывал ноги на матрац и поверх нетронутой в своём неуместном положении тонкой тряпки. Её придётся вытащить уже после того, как он ляжет.       — Направлялся к точке сбора, — глухо заговорил Гоуст. — Заметил подозрительное поведение группы лиц. Неподалёку – банк. Расположением и системой охраны подходящий для второсортного ограбления. Посчитал нелишним проконтролировать.       Прайс, чуть согнувшись, молча подставил руку упором ладони под лопатки. Вторую положил на грудь чуть выше солнечного сплетения – зафиксировал. Гоуст замолк. Замер. И спустя пару мгновений кивнул, позволяя помочь уложить себя на койку. Подстраховка в виде принявшей на себя вес руки способствовала принятию положения лёжа без напряжения мышц живота. Упор ладони со спины исчез буквально в нескольких дюймах от достижения кожей спины поверхности лежака; жгущее кислотой тепло руки с груди исчезло следом.       Гоуст потянулся пальцами к краю подмятой простыни. Зацепить, вытащить, накрыться. Ничего лишнего; ничего особенного.       Прайс без каких-либо обозначений с лёгкостью вытянул из-под рефлекторно и бездумно дёрнувшихся ног Гоуста несчастную ткань, пару раз с силой потянув на сопротивление зажатого под бёдрами материала.       Гоуст поднял глаза.       Брови Прайса были нахмурены чуть больше, чем предполагала ситуация. Он, казалось, раздумывал – и делал это над вещами как минимум сложными.       Расправил простынь. Взмахом уложил её поверх бёдер Гоуста. Оправил ближайший загиб тонкой ткани. Наклонился, подавшись чуть вперёд. Оправил дальний – недалеко от замершей вместе с Гоустом рукой. Гоуст смотрел.       Ни одной сраной лишней мысли.       Полный штиль.       Но молящее тихое поскуливание всё равно отдавалось где-то во внутреннем ухе. Это совсем не мысль.       — Нужно сообщить Джону, что операция завершена и он может покинуть свою позицию, — снова с долей сарказма произнёс Прайс, выбив из черепа Гоуста мозги одним лишь переведённым на него взглядом. — И он бы тоже послушал.       Пристальным взглядом. Не как обычно – глаза в глаза. Глазами во всё лицо. Открытое. Каменное – Гоуст не богат на выражения, факт.       Но не для офицера профподготовки основного состава SAS, за выслугой лет обзаведшегося привилегиями в отборе людей в свою группу по принципу, доступному лишь опытному и проницательному командиру, способному видеть людей насквозь.       Оставалось тускло надеяться, что разносящийся внутри головы эфемерный скулёж Прайс хотя бы не слышит.       И что, может, он принимает оголённое подставленное брюхо просто за обычное положение лежащего человека, а не за дикий жест животной преданности.       — Мы вернёмся через пятнадцать минут, — распрямился Прайс. — Кажется, для тебя не будет лишним… немного передохнуть.       Гоуст кивнул настолько одеревенело, что получилось лишь согласно опустить веки.       Командир по-доброму прищурился и неторопливо – но быстро – покинул палату.       Мысль о забытой капельнице пришла спустя ровно семь секунд.