In front of

             В системе мер Гоуста каждая из имеющихся позиций обуславливала своё наличие широким значением ёмкого слова «опыт».       В системе мер Гоуста оценка ситуации производилась на основании набора критериев, наличие или отсутствие которых и позволяло анализировать происходящее без искажений в виде аспектов личностного отношения, суждений, сомнений и прочего лишнего.       Система мер Гоуста представляла собой вбитый в подкорку ряд простых рабочих правил и положений.       Гоуст медленно переложил яблоко по другую сторону от себя. Также медленно вернул руку на матрац у левого бедра.       МакТавиш и за этими действиями проследил – еле уловимыми движениями глаз, быстро, оценивающе.       Система мер Гоуста однозначно определяла любое несоответствие в поведении находящегося слишком близко человека с ожидаемым как потенциально угрожающее.       Гоуст не видел причин это даже обдумывать на предмет уместности.       — Что там дальше, — произнёс он низко и чуть хрипло. — В сумке, — добавил Гоуст больше для себя, отстранённо фиксируя микродвижения сидящего неподвижно – пока что неподвижно – Соупа.       — Зубная щётка, паста, четыре упаковки влажных салфеток, композитное зеркало, — не сводя взгляда послушно перечислил тот. — И под этим всем вроде как маска, я не уверен.       Хватит, блять, так пялиться.       — Доставай, — бесцветно откликнулся Гоуст.       — Сейчас не время чистить зубы, — медленно повёл бровью МакТавиш. — Или ты вытираться собрался? — Он моргнул. — Тебе помочь?       — Соуп, — низко выговорил Гоуст. — Маску. Достань.       МакТавиш качнул головой. Затем снова хмыкнул, сняв, наконец, свой ставший почти прозрачным взгляд с лица Гоуста. А после внезапно хохотнул, нарочито-медленно откинувшись на спинку стула и уставившись куда-то в стену напротив:       — Тебе без неё лучше, знаешь. Столько всякого… было за всеми ними. Я и не предполагал, — он лукаво как-то глянул на Гоуста, — что твоя искренняя готовность сломать мне все кости настолько… убедительнее черепа поверх лица. Жуть берёт.       У Соупа, как и у любого добровольно носящего ошейник шипами внутрь безумца, тоже имелась наработанная система мер. Своя. Оценки, критерии, сопоставления, правила – ими определялось то, что менее опытные зовут «интуицией», а совсем несведущие – тактикой.       У МакТавиша к тому же наличествовали мозги, шотландская хитрожопость в классификации аспектов их применения и капитанское звание как фактическое подтверждение умению этим распоряжаться.       Конкретно сейчас он не мог не видеть, что нарывается. Сверх обычного. На той грани фола, которая буквально сообщала: по какой-то причине Соуп считал это не просто уместным, но и допустимым.       При этом явно отдавая себе отчёт в том, что не бессмертен.       МакТавиш коротко мазнул кончиком языка по губам и тут же усмехнулся в их угол:       — До меня только сейчас дошёл этот прикол с яблоком. Ты ведь нахрен помешанный на контроле суперосторожный псих. — Он прищурился, щедро разбавляя эту блядскую жадность часто мелькавшей на его лице активной заинтересованностью. — Я-то думал, ты просто не фанат блюд сложнее бутерброда, а ты, мать его, походу вообще не ешь то, что не можешь рассмотреть. — МакТавиш снова усмехнулся. — А это, знаешь, не так-то просто уловить, а? Такое… личное. — Он блеснул глазами, продолжая: — Яблоко. Сраное яблоко. Одно. Ты к ним равнодушен, но если и будешь есть, то только с ножом – чтобы видеть, что внутри ничего, кроме мякоти, нет.       — Ты закончил выёбываться? — ровно проговорил Гоуст. — Это не AOSB, Джонни. А если бы было, ты бы провалил.       — Да, да, — кивнул тот. — Я бы провалил. Им стоит проконсультироваться у вас с Прайсом на счёт задач в VRT, не считаешь?       — Нет, — сухо отрезал Гоуст.       — Ну да, офицеры всё-таки нужны, — разулыбался Соуп. — А это уровень повыше: разгадать без задействования внутренней разведки, как лейтенант Райли ест яблоки. И почему именно так и никак иначе.       Гоуст не особенно интересовался, на кой чёрт МакТавиш реализует свою нужду в щекотании нервных волокон периодическим дёрганьем чужих. Нормированным, дозированным и, за чем порой вразрез скуке было занимательно наблюдать, в формате провокации словесной перепалки, неозвученные правила которой в конечном итоге сводились к простому «кто первый сагрится на подъёбку, тот проставляется». Не склонный к праздным беседам Роуч как-то попался на слове «стараканил» в сложном для понимания контексте – Газ тогда секунд двадцать без перерыва на весь канал смеялся, судя по всему, контекст распознав.       Попытки Соупа по ситуации вывести Гоуста на что-то помимо не в тон прохладного ответа во всех случаях из всех успехом не венчались. У этой конкретной на то шансов не было вовсе.       — Нечего гадать, — сухо ответил Гоуст. — Прайс ест их таким же образом.       — Оу, да? — искренне удивился МакТавиш. — Не довелось запечатлеть, знаешь. Так это всё-таки какое-то общее событие? Идентичный опыт?       — Идентичные выводы, — еле заметно качнул головой Гоуст. — Тебе стоит потренировать наблюдательность, Джонни: многие едят яблоки ножом. Так удобнее. И действительно видно, что внутри.       Соуп дёрнул уголком губ, зачем-то кивнув. На миг отвёл глаза, приобретая вид задумчивый, а затем снова уставился на Гоуста с тем выражением, которое абсолютно неконтролируемо дыбило волосы на загривке готовностью среагировать на любое непредсказуемое действие действиями для самого МакТавиша как раз предсказуемыми.       С похожим лицом Соуп рассматривал те места, которые подлежали предписанному планом устранению. С похожим он водил кончиками пальцев в тактических перчатках по поверхностям, секундами позже становящимися временным пристанищем для быстро и аккуратно размещённых PE4. С похожим он наблюдал чуть в стороне филигранный результат своего анализа, отжав капсюль детонирующего шнура.       Я тебя изучил, разгадал и разнёс. Хэй, ничего личного! Ну, почти.       Что-то такое, если переводить на язык МакТавиша.       Гоуст не был ни поверхностью, ни преградой и сейчас уж точно не имел никакого отношения к тактическому применению взрывчатки.       Это несоответствие наблюдаемого с происходящим начинало напрягать уже сознательно.       Заканчивай, мать твою, так пялиться.       — Ладно, — снова кивнул Соуп. — Да, вполне: о проницательности Прайса легенды ходят. Чувство, будто он прямо из головы инфу считывает и тут же её задействует. Командир всё-таки человек дела, а не слова, верно?       МакТавиш покосился на еле виднеющееся за бедром сохраняющего молчание Гоуста яблоко, в своей манере живо сыграв бровями что-то среднее между удивлением и ироничным вздёргиванием:       — Никогда бы не подумал, что он вообще знает, что такое обещания. — Соуп хмыкнул. — Если пораскинуть, так ни разу ни одного от него и не слышал. Всё что угодно слышал: от заверений до выговоров; но обещания? Это как вежливость от Газа. — МакТавиш буквально вцепился взглядом в лицо Гоуста, не моргая и, казалось, вообще не двигаясь. — Не в его стиле. Ты вот что думаешь?       — Что это не моё дело, — сухо отозвался Гоуст.       — Разве? — вкрадчиво так поинтересовался Соуп. — Вроде как наоборот. Не находишь это странным?       — Не вижу причин искать, — ниже на тон проговорил Гоуст.       — Оу, — одними губами улыбнулся МакТавиш. — Да ладно. Что, твоя сверхбдительность на Прайса всё-таки не распространяется?       — А это уже тебя не касается, Джонни, — ровно выговорил Гоуст, ощущая, как дыбящее волосы на загривке натяжение вымещается оледенением настоящей, сухой злости. — Заканчивай.       Соуп дрогнул крыльями носа на вдохе. Коротко повёл плечами, как делал всякий раз перед тем, как выйти на спарринг или шагнуть из укрытия, и отчётливо так выдал:       — У вас обоюдное игнорирование выходящего за рамки нормы поведения?       — О чём ты, — глухо рыкнул Гоуст, не успев удержаться.       — Ну как же. — На лице Соупа явнее явного читалось большими буквами: «А теперь можно и дотла». — Меня вот Прайс после вечеринки в Селайе в пух и прах разнёс – по делу и по существу, прямо на койке и прямо тогда, когда мне швы накладывали. А ты едва в ящик не сыграл, сотворив откровенную хуйню, а командир тебе вместо обстоятельного такого выговора по всем пунктам – и это минимум, как по мне – передал обещание мать его. Тут прям комбо: не поверил бы, если б сам не видел.       — МакТавиш, — тихо, ровно начал Гоуст, с многого стоящим ему трудом отодвигая все разом навалившие лишние мысли на край заледеневшего от сухой злости затылка. — Служебные вопросы – через рапорт. Личные – оставь при себе.       — А иначе?.. — смешливо фыркнул Соуп, явно оценив двойное дно посыла. — Ты мне без формальностей реально целой из костей только крестцовую оставишь? — Он слегка прищурился, будто оценивая, и продолжил уже с расстановкой, вкрадчиво:       — А в курсе, мне не жалко, валяй. Я ведь чуть не поседел нахрен. Прайса спросонья едва не послал с такими шутками. Всё время пути по кругу в голове полоскал: какого чёрта, как ты блять умудрился за семь часов до операции билет в реанимацию вытащить. Ты. До того на бдительности повёрнутый, что, сука, на постоянке со стволом в обнимку спишь.       Он замолк, горя каким-то уже абсолютно не поддающимся классификации взглядом, и пару раз коротко прошёлся кончиком языка по нижней губе.       Характерный жест. Показательный: Соуп, вопреки своей пиздлявости, на поверку не раз демонстрировал умение вовремя захлопнуться даже тогда, когда явно накипающее под крышечку стремилось оттуда с размахом вырваться.       Что конкретно сейчас положение не упрощало: того, что уже высказано, было достаточно.       Гоуст сосредоточенно держал в узде всё меньше и меньше расценивающееся как неприемлемое желание вытащить МакТавишу этот самый язык через трахею, намотать его на кулак и вздёрнуть. Потому молчал и не намеревался ни уточнять, какое отношение имеет сказанное к отсутствию выговора, ни тем более это самое отсутствие объяснять.       В системе мер Гоуста передача не относящейся к делу информации словами через рот была условно-нежелательным действием.       В ней же развернувшееся ныне положение классифицировало вербальную коммуникацию как желательную к исполнению сразу по одному важному пункту и двум в перспективе полезным.       Гоуст недолюбливал неопределённость чуть больше, чем неосведомлённость. Обе разрешались по ситуации.       Что там недолюбливал МакТавиш было делом самого МакТавиша, и ничьим больше. Но, судя по всему, в развернувшемся положении его система мер подобное попросту игнорировала. А обстоятельства, похоже, это делать позволяли.       Гоуст на миг прикрыл веки, натурально давя поднимающееся волной бесцветное бешенство.       Соуп не моргая пялился ему в лицо так, будто именно с этой точки координат сейчас выпрыгнет женщина лёгкого поведения в самом соку, блистая одним лишь поясом шахида вместо кружевного корсета.       — И? — коротко хрипнул Гоуст. — Больше конкретики. Капитан.       Соуп сыграл желваками на скулах перед тем, как, расправив плечи – подобравшись, расчётливый шотландский дьявол, – начать достаточно вкрадчиво выговаривать то, что, видимо, терзало его праведно пламенеющее чувство прекрасного ещё с тех пор, как Гоуст открыл глаза в этой палате:       — По тебе ведь методички можно делать. В курсе: я на полном серьёзе выписывал все мелочи, какие запомнил что на операциях под твоим командованием, что в жопе, где твои корректировки были решающими. Моделировал. Анализировал, какая долбанная мелочь повлияла на твоё решение, а какая – наоборот, исключила то, какое принял бы я. Всё понять пытался, как ты оцениваешь, чему назначаешь приоритет, что – отбрасываешь за ненадобностью, а что просто в уме на постоянке держишь. Ты ведь не ошибаешься. Столько раз видел, что мог бы; но – чёрт тебя, – ты не ошибался: ты, сука, предвосхищал.       Гоуст слушал молча. Даже внимательно. На лице МакТавиша с каждым словом выявлялась близкая к стальной серьёзность и набрякшая тяжесть во взгляде, и не было в этом ничего нормального. Или обычного.       — Потому какого чёрта, Гоуст. Какого чёрта ты попёрся один-на-шесть без инфы, без снаряги, как какой-то только что высранный Вест-Поинтом червяк? Какого чёрта ты, — Соуп едва не выплюнул последующие слова, — никого не оповестил, двинутый ты псих?       Ничего обычного, ожидаемого или нормального в происходящем не было совсем. Претензии капитана Джона МакТавиша на данный момент больше походили на лишённое всех формальностей отчитывание.       Гоуст вздёрнул бы бровь, если бы был способен настолько ярко удивляться. Соуп же, ввинчиваясь светлым, окрепшим в своей уверенности взглядом Гоусту в лицо, продолжал сыпать отчеканенными словами:       — В одиночку ринулся. Без плана. Без колла командиру. Да подо мной ты бы с неделю все методички по командной работе штудировал повторно после такой хуйни.              Гоуст почти что впечатлился. Почти что. Само по себе достаточно редкое явление, конкретно сейчас даже сподвигшее на долю секунды отвлечься от зудевшего на периферии ощущения подъезжающего вплотную подвоха.       — Я же знаю, что в твоей больной башке творилось, — понизив тон продолжал Соуп, и, кажется, чуть расслабился, не встречая никаких препон для дальнейшего излияния того, за что, будь Гоуст на ногах, давно бы уже встретился лицом со стеной. — Знаю, что в ней было, когда ты взвешивал риски. И знаю, чего в ней нахрен не было совсем – ноль блять, пустота, ни разу не учитываемый тобой параметр. Ошибка, Гоуст.       МакТавиш снова повёл плечами, при этом никак не изменившись в лице. Так и смотрел – прямо, серьёзно и по-Соуповски открыто. Казалось, ждал чего-то конкретного. Просчитывал.       Очевидно и не думая на этом останавливаться.       Что вполне себе было в стиле МакТавиша – переть до конца, не принимая во внимание вариант отступления. Как и по-своему расставлять приоритеты – Соуп незначительные для себя вещи предпочитал игнорировать или – что чаще – пройтись по ним парой едких фраз. Но не более.       Гоуст достаточно чётко ощутил, как приподнимается его собственная бровь.       В удивлении, которое было критически близко к планке «полное».       — Ошибка, — медленно повторил он.       — Да, — уверенно кивнул МакТавиш. — Первая, но не единственная. Это если в список, — он поморщился, еле уловимо качнув ладонью, — добавить едва не убившую тебя пулю. И я понимаю, — его голос снова осел, снизился, выравниваясь, — как ты мыслил. Поверь, хватило за тобой хвостом побегать годик-другой, чтобы хуй к носу прикинуть: ты не командный игрок. Но вот чего я не понимаю, так это… — Соуп впервые на памяти Гоуста взглянул на него так: исподлобья, тяжело и вместе с тем до печёнок пробирающе вновь вывалившей за пределы зрачка жадностью, — …вашего с Прайсом взаимодействия. — Он хмыкнул, дёрнув уголком губ вниз. — Если всё так, как со стороны видится, то-       — Завались.       МакТавиш в очереди выдаваемых им же слов мог бы и не заметить это глухое, почти утробное предупреждение, но Соуп явно был не из тех, кто жалуется на слух. Или на зрение.       Или на рассудок.       Он заткнулся. В момент.       Стоило отметить, что заставить разошедшегося МакТавиша замолкнуть было также трудновыполнимо, как и вывести Гоуста из себя. Настолько вывести Гоуста из себя.       У моментально сломившего все барьеры бешенства начал обретаться цвет.       Белый.       Его пятна роились на периферии, грозя перерасти во что-то действительно мешающее трезво оценивать обстановку.       На лице Соупа, казалось, умерли разом все мышцы.       А затем этот чёртов самоубийца вновь открыл рот.              — Не смотри на меня так, будто я, чёрт его, не прав, — ровно выговорил он. — Потому что я прав. «От» и «до». По всем пунктам.       — Перечисли, — шелестяще отозвался Гоуст.       Соуп вдохнул чуть глубже. С мгновение помолчал. И кивнул:       — Принцип минимального применения силы. Правила взаимодействий. Наличие у тебя ебучего мобильного с единственным номером – Прайса, которому, — МакТавиш это едва ли не цедил, — достаточно было бы просто одного гудка и сброса, чтобы направиться тебя проверять: всем, мать его, известно, что ты вообще ничего «случайно» не делаешь. А вы ведь, — Соуп слегка прищурился, — с полувзгляда друг друга понимаете, хотя тут и не нужно было, знаешь. Взглядов. — Он допустил секундную паузу, без сомнений подаваемую как «многозначительная». — И вот эта ошибка едва не стоила тебе жизни. Она же повлекла за собой ряд других. Она – эта твоя сраная уверенность двинутого психа в том, что ты справишься со всем долбанным дерьмом сам. — Соуп мазнул кончиком языка по нижней губе и буквально оскалился. — И похеру тебе, что будет, если «не».       Если «не».       «Если не справишься».       — А мне не похер. Мне вообще, знаешь, охренеть как не похер. Слышишь? Мне настолько не похер, что я прямо сейчас и прямо тебе в глаза говорю: клянусь, ещё раз такое выкинешь, и я конфискую вообще все твои ножи. Под расписку выдавать буду. — Он коротко выдохнул. — И, как мне казалось, Прайсу должно было быть достаточно твоего отчёта для того, чтобы в итоге высказать примерно тоже самое. — МакТавиш сделал какое-то сложное лицо, будто и хмурясь, и удивляясь одновременно. — А оно вот как. Потому, — он еле заметно кивнул, — говорю я.       В системе мер Гоуста ставящее в приоритет поддержание самоконтроля правило было отшлифовано до блеска опытом ситуаций, где контролю и было подвластно лишь оно.       Это правило допускало использование рефлексии на тему «если бы» как метод предвосхищения, а не доработки.       Если бы.       Если бы Гоуст не заставил себя застыть изваянием в положении лёжа, он бы уже ломал МакТавишу его рабочую руку рычагом после захвата.       Если бы Гоуст на миг раньше, чем белые пятна сузили периферийное зрение, не остановил с готовностью развернувшиеся щупальца отчётливого намерения сделать Соупу очень, очень больно, то МакТавиш мог бы не рассчитывать на своё преимущество относительно физического состояния и занимаемой позиции. Его бы не спасло даже то, что он, вообще-то, профессионально не обманывался внешней недееспособностью лежащего всего лишь в трёх футах Гоуста, пусть и очевидно позволял себе должного значения этому не придавать.       Если бы Гоуст на уровне костного мозга не осознавал, к чему приведёт игнорирование самолично выстроенной и не раз подтвердившей свою состоятельность системы мер, то, вероятно, он не стал бы в данный момент пытаться заменить это…       желание-потушить-огонь-в-чужих-глазах-умноженное-на-количество-возможностей-это-сделать-        …когнитивной переоценкой причины, по которой МакТавиш всё это начал, и которая, как без проблем читалось во всей его позе, не даст упорству Соупа прогнуться ни перед обстоятельствами, ни перед последствиями.       Когда-нибудь этот аспект характеристики МакТавиша аукнется ему чем похуже того, на удерживание чего Гоуст в данный момент бросил все силы.       Пальцы, сведённые рефлекторным позывом всё же потянуться к отсутствующей кобуре набедренной портупеи, расслабить удалось попытки со второй.       Беспринципный расчётливый шотландский дьявол.       Гоуст вдохнул счётом на четыре.       Умение Соупа использовать сложившиеся обстоятельства в угоду достижения поставленной цели – это, конечно, похвально. А вот его не то чтобы верный учёт положения и переоценка важности донесения своей позиции тянет на пять штрафных кругов по полигону в полной выкладке. Это если без лишнего.       Гоуст задержал дыхание счётом на семь.       Но. К его оперированию доступными средствами с чётким пониманием коэффициента их полезности попросту не придраться. Исполнено действительно уместно в действительно соответствующей ситуации мере. Да что там: та операция, успешное проведение которой ознаменовалось для МакТавиша получением капитанского звания без учёта выслуги лет, и показала, что Соуп свой потенциал в этом ключе не просто развил, но и обкатал до очевидного профессионализма.       Выдыхал Гоуст счётом на восемь. Восемь секунд, за которые Соуп успел на миг закаменеть лицом, напрячься, дёрнуть коленом и ещё раз окинуть помещение палаты быстрым взглядом.       Обкатал. Но этого всё ещё недостаточно, капитан.       — Ты, — начал Гоуст, застыв немигающим взглядом где-то над правым плечом Соупа, — действовал бы иным образом.       Сложно было забыть то близкое к полному чувство удовлетворения, которое Гоуст испытал при вычитывании порядком сотни страниц отчётов всех задействованных в той операции структур. Вычитывании внимательном, с тем самым «моделированием» и «анализированием», и это без сомнений стоило потраченного не на служебные дела времени.       — Сигнал Прайсу. Разворачивание переговорной тактики сразу же. Как следствие – отсутствие жертв. Как следствие – никаких ранений. Контроль ситуации. Её приведение к удобному виду. Как следствие – захват целей. Не устранение.       Так действовал МакТавиш, ведя за собой основную штурмовую группу – расчётливо, осторожно, продуманно. Так размышлял, составляя уже занесённый в перечень тактических приёмов план за время, которого всегда не хватает. Так подходил к решению сложной задачи в сложной обстановке, и так свой подход реализовывал: без учёта варианта отступления. С максимально возможным нивелированием вероятности провала.              — Но лучшее – враг хорошего, Джонни, — сухо продолжал Гоуст. — Между ошибками такого качества выбор очевиден.       На лице Соупа, похоже, проскользнуло что-то в роде замешательства.       — Ты мог взять живым хотя бы одного, — с заминкой проговорил он. — Ножом ведь от глока хрен отмахнёшься. Даже при твоём состоянии шансов у него освободиться не было бы никаких: вы с паракордом друг для друга созданы, не иначе.       Система мер Гоуста определяла не относящиеся к делу разговоры как условно нежелательное действие. Система мер МакТавиша ещё в своем зачатке к делу относила всё, что вызывало у самого Соупа вопросы. Нетрудно было догадаться, по какой причине он выдвинул смесь своих личных претензий со служебными в таком формате и при таких обстоятельствах, которые позволили бы ему с наибольшей вероятностью ответов всё же добиться.       — Не мог, — сухо ответил Гоуст.       — Почему? — после короткой паузы спросил МакТавиш. Спросил тише, чем от него ожидалось.       — Не существует верных или неверных решений, Джонни. Есть подходящие. Есть неподходящие. Подходящее может быть ошибочным. Контролируемо. С последствиями, которые заведомо учтены.       Соуп повёл плечом, над которым всё ещё удерживал свой взгляд Гоуст. А затем выдохнул с еле слышным «чёрт» и медленно упёрся локтями в колени.       Так и сидел, молча прожигая глазами точку где-то под ключицами Гоуста – периферийным зрением отлично улавливались и сдерживаемые подёргивания коленом, и пытливое выражение на его лице, и общее Соуповское «у меня есть миллион вопросов, но», и отблеск ставшей чуть более понятной жадности во взгляде. Понятной. Но оттого не прекратившей представлять из себя момент, требующий особого внимания.       Система мер МакТавиша на несоответствие ожидаемого с действительным выкидывала – что ожидаемо – вполне себе соответствующую Соупу реакцию. В его жадных к информации до уровня «разберу и посмотрю, как работает» мозгах дилемма различия между устоявшимся мнением и наблюдаемым положением вызывала по меньшей мере диссонанс. В его контролируемом безумии диссонанс – что тоже ожидаемо – был чем-то сродни детонатору, установленному на первом из цепи связанных детонирующим шнуром зарядов. Наработанная система мер обязывала цепь прервать до того, как всё к чертям разнесёт. Любыми методами.       Гоуст не видел причин сомневаться в собственных выводах – в безумцах он хорошо разбирался. Этот конкретный исключением не был.       Корень устроенного им разбора полётов, как без пиетета двинутый, но показательно эффективный метод безостановочного обучения, заслуживал определённого содействия – по одному важному пункту и уже трём в перспективе полезным.       Также заслуженно выйдя в цену парочки сломанных костей. Но не всех, – всех было бы перебором.       — Скажи, Джонни, — ровно заговорил Гоуст, сморгнув явно лишнюю мысль, — какой аспект нашей основной деятельности наиболее важен для её эффективности?       — Основной деятельности. — МакТавиш хмыкнул как-то язвительно. — Быстрая, чистая, тихая работа, Гоуст. В тени. Не на свету средь бела дня, знаешь.       — Знаю. Скажи, Джонни, — чуть ниже продолжал Гоуст, — где находился командир международной оперативно-тактической группы, только недавно полностью снявший с себя подозрения в пособничестве предателю, на момент совершения одним из её членов несогласованной операции по нейтрализации представляющих угрозу целей?       Секунда, и вместо ответа послышался схожий с недоговорённым «блять» звук.       — Вёл подготовку к операции по сопровождению политически значимого объекта, — мрачно выговорил МакТавиш. — Но…       — Лишнее, — обрубил Гоуст. — Этого достаточно.       — Для отсутствия имени Прайса в сводках как участника – да, — качнул головой Соуп, — но не для твоего.       — Подходящее решение, — хрипнул Гоуст. — Вероятность образования непредвиденных последствий меньше.       — Подходящим, — МакТавиш выделил это слово, — было бы оставить один способный разговаривать рот.       — Нет, Джонни, — бесцветно выговорил Гоуст. — Это было бы лучшим.       И Гоуст медленно перевёл глаза со стены позади Соупа на его лицо.       Сложно было забыть то близкое к полному удовлетворение при прочтении более сотни страниц отчётов. Сложно было тогда не заметить – в мелочах, в чёрных буквах и в ровных строках; в результате – потенциал, конвертированный в гибкую систему устойчивых навыков. Было сложно – МакМиллан даже со своего поста DSF разглядел.       И было легко между всех цифр, листов и строк читать то, что жадный до информации, до результативности, до выполнимого желания быть лучше МакТавиш в перспективе будет способен убрать полностью за рекордные сроки.       Рано. Всё ещё рано. Всё ещё недостаточно.       А Гоуст не командный игрок. Гоуст никогда не думал о себе как о ком-то, чьё безумие может стать лекалом. Гоуст никогда не думал кого-то учить.       Но перед ним – и капитан Джон МакТавиш, и только что прибывший, воодушевлённый до эфемерных соплей сержант, представившийся нелепым позывным и искрящий в глазах чем-то таким, за что просто хотелось отвесить средней силы подзатыльник.       Гоуст никогда не думал кого-либо учить.       — Какова вероятность жертв среди гражданских на этапе переговоров?       Распахнувший глаза Соуп не успел ответить.       — Малая, но имеется. Какова вероятность жертв среди гражданских при захвате вооружённой цели?       Гоуст и не собирался давать ему время на озвучивание очевидного.               — Чуть больше, и также имеется. Какова вероятность выхода из-под контроля ситуации при исключении хотя бы одного контролирующего звена? Ещё больше. Имеется.       МакТавиш раскрыл рот и тут же его захлопнул. Замер – всем телом, что слишком уж бросалось в глаза отличием от восприятия его извечной манеры вибрировать на периферии самим желанием чем-то там у себя пошевелить.       — Какова вероятность жертв среди гражданских при устранении целей, Джонни? — глухо, почти утробно выговорил Гоуст.       Миг молчания Соуп никаким образом не использовал. Ни слова, ни звука – смотрел в глаза Гоуста и, кажется, постигал что-то такое, что делало с его лицом абсолютно неинтерпретируемые вещи.       — Нулевая.       Соуп сглотнул. Вдохнул. Коротко выдохнул.       — Это был подходящий вариант в тех условиях, — не сводил взгляда Гоуст. — Оправдан невозможностью предвосхитить развитие других.       МакТавиш разлепил губы. Резко нахмурился. Упал взглядом в пол. А затем порывисто вскинул его – пламенеющий – на Гоуста:       — Восемь миллионов.       — Да.              — Два дня на план – торопились.       — Да.       — Но денег не было. Их вообще не могло быть. Это…       — Да. Невозможная сумма. В любых обстоятельствах кроме единственного маловероятного.       — И тут два варианта-       — Один из которых лучший, а второй – подходящий, Джонни.       — Ты думал…       — Я не думал.       — Ты думал, у них сообщник в зале? Среди служащих. Информатор?       — Я. Не. Думал, Джонни. Я сделал выводы. Принял решение. Учёл контроль рисков. Всё.       — И как? — серьёзно выговорил Соуп, кивнув на капельницу. Затем перевёл глаза на крепко обмотанный живот Гоуста. — Хотя тут не поспоришь: контроль что надо. Позиционный – вообще блеск. — И МакТавиш медленно так вернулся ставшим задумчиво-изучающим взглядом к лицу Гоуста, зачем-то по пути задержавшись им где-то между солнечным сплетением и ключицами.       — Ошибка, — ровно выговорил Гоуст.       Брови Соупа взметнулись так яростно, что внахлёст сложили кожу лба. На миг буквально его лицо приобрело то выражение, которое Гоуст наблюдал в обыденной, но почему-то отчётливо запечатлённой в памяти ситуации – когда Газ с целью своеобразно поздравить новоиспечённого капитана сунул тому в подкладку его излюбленного кресла пакет с водой. МакТавишу хватило двух секунд, чтобы, матерясь, вскочить и прямо в намокших джинсах под аккомпанемент старательно заглушаемого хохота Роуча кинуться выяснять, кто из них с Герриком тут бо́льший придурок. Прайс тогда до последнего пытался составить Гоусту компанию в невозмутимости, но под конец всё-таки со смешком сдался.       — Которая была способна привести к провалу, — продолжал Гоуст, уняв намеревавшееся вновь поднять голову бешенство общей оценкой этого выражения лица МакТавиша как «глупое». — Ошибочность очевидна. Риск мог быть не оправдан. Но в тех условиях не было ни лучших, ни подходящих вариантов. Был единственный.       Соуп молчал. Смотрел. Ввинчивался чёрными точками зрачков – они до безобразия ярко выделялись в окружении светлой, как вода, радужки. И под этой крышкой цепкого взгляда – Гоуст, в принципе, готов был даже поспорить – определённо велось построение чего-то, что делало лицо МакТавиша сосредоточенным, позу – собранной, а весь его вид – внушающим понимание на уровне начавшего легонько поглаживать затылок зуда: сколь не было бы рано, имеющегося всё же достаточно.       Определение вербальной коммуникации как желательной к исполнению по одному важному пункту и трём в перспективе полезным себя оправдало. И, судя по всему…       Оправдает ещё.       Гоуст с лёгким налётом удивления признал, что это… чуть лучше, чем близкое к полному удовлетворение. Как-то по-другому лучше.       Иначе.       Соуп глухо хмыкнул и, кивнув, распрямился. Чуть расставил ноги. А затем вдруг расплылся в широкой улыбке:       — И-и-и титул чемпиона в весовой категории «пессимистичного подхода» остаётся за лейтенантом Райли. Его оппонент, сражённый серией конструктивной риторики – внезапно! – длиннее предложения из двух слов, поражение признаёт. — Он развёл ладони в стороны, откинувшись на спинку стула. — Но надеется на реванш.       Соуп фыркнул и, подметив полное отсутствие от Гоуста реакции, рассмеялся, блеснув глазами:       — Пессимистичный подход. Что может быть ещё типичнее для тебя? Старый добрый просчёт от худшего, нда.       Гоуст не посчитал нужным этот очевидный момент хоть как-то комментировать. МакТавиш, беспрестанно лыбясь, расслабился на своём стуле окончательно – смотрел на Гоуста как-то мягко, с лукавым прищуром и мерно полыхающим огоньком усмирённого, но всё ещё отдающего жадностью интереса.       — Прайс это всё сразу просёк, да? — легко так уточнил он, чуть склонив голову.       — Да.       — Твои методы всегда были рабочими, — кивнул Соуп. — Но здесь загвоздка в приоритетах. Прайс бы подходящим счёл тот вариант, исход которого не заставил бы его протаптывать ров у двери палаты интенсивной терапии прямо в пыльном бронике.       — Да.       — М? — выгнул бровь МакТавиш.       — Хороший командир знает, что он делает. Как делает. Опытный точно знает, когда это нужно, Джонни.       — Чёрт, — весело фыркнул Соуп, на миг полыхнув взглядом. — Ладно. Я понял. Стратегический разнос всё ещё предстоит, да? В тет-а-тет обстановке.       Гоуст вдохнул. Выдохнул. Отчётливо ощутил, что не отказался бы прямо сейчас опустить что-нибудь в пустой желудок, но даже от намёка на мысль о еде к горлу подкатил узнаваемый комок: капельницы – его приёмы пищи на ближайшие четырнадцать часов, с чем было гораздо проще смириться, чем с отсутствием еды в принципе.       — Это всё ещё не твоё дело, Джонни, — на осторожном выдохе проговорил Гоуст и без перехода добавил:       — Достань маску.       Соуп, серьёзно взглянув на Гоуста, кивнул и единым движением наклонился к сумке. Выудил с её дна плоский широкий конверт, явно потеснив зашуршавшие упаковки салфеток, и, слитным движением поднявшись, без задержек надорвал плотный, похожий на толстый полиэтилен, материал.       — Держи, — шагнул к Гоусту он, протягивая ловко выуженную из упаковки маску, второй рукой сноровисто убирая её тускло хрустнувшее вместилище в задний карман джинс. Гоуст медленнее, чем хотелось бы, протянул руку ладонью вверх. МакТавиш в полу-шаге аккуратно опустил на неё плотный квадрат сложенной чёрной ткани, глаз с лица Гоуста не сводя.       — Знаешь, — вновь потеплев взглядом заговорил он, — а ведь ты мог не заходить в банк вообще. Запариться с вызовом официальных представителей органов правопорядка через какой-нибудь магазинчик поблизости. И никаких проблем.       Из всего, что знал о МакТавише Гоуст, было предельно ясно: настолько качественно строить из себя идиота тот позволял себе в располагающих к тому ситуациях. Чем располагала эта, Гоуст не посчитал нужным оценивать.       Соуп не мог не быть знаком с этим… ощущением. Эфемерным, почти интуитивным ощущением впивающихся в горло шипов добровольно надетого ими внутрь ошейника. Свербящим на краю восприятия толком неосознаваемым предчувствием – когда обхват вокруг шеи слабеет, то нужно…       то-можно-       …идти. И делать.       — Ты действовал бы таким образом? — сухо отозвался Гоуст.       МакТавиш медленно опустил руку. Коротко прошёлся кончиком языка по губам.       — Нет, — мягко ответил он. И клыкасто улыбнулся:       — Я бы ринулся вперёд тебя. И знаешь, что?       На движение его правой руки к запястью левой разворачивающий маску Гоуст вскинул взгляд, на миг замерев пальцами. Соуп фыркнул и понятливо отступил на шаг:       — Гражданских я бы тоже прикрыл, дойди до того, — он еле слышно хмыкнул, — или не их. Нда. Держи. Сам закрутишь?       На протянутой ладони МакТавиша мелкой и какой-то до нелепости толстой змеёй скрутился его личный – плотный, чуть потёртый – браслет. С блестящей головой скобы и мелким винтиком болта.       Гоуст задержался на нём глазами перед тем, как, поправив плотную ткань маски – кожу на подбородке кольнуло, – ответить:       — Да.       — Я могу помочь, — чуть склонил голову Соуп, мазнув взглядом по вновь протянутой ладонью вверх руке Гоуста. Причина подобному предложению светлыми полосами давно зажившей кожи виднелась даже там. — Болт слишком мелкий.       — Нет.       — Ладно, — дёрнул плечом МакТавиш, осторожно передавая паракорд с его креплением. — Но, чтоб ты знал: я здесь и для этого тоже. Так эффективнее ведь, — он твёрдо взглянул в глаза Гоуста, — и ничем от работы в поле не отличается.       Гоусту было, что на это сказать.       Но по большей части в том не было необходимости. Ни сейчас, ни после.       — Займись делом, Джонни, — хрипнул он и, подцепив действительно мелкий болт, не занятыми им пальцами обернул плотное плетение браслета вокруг своего запястья. Ожидаемо чёткости движения не хватило для того, чтобы загнать болт в скобу с первого раза.       — Позволь, — ровно проговорил Соуп. — Я зафиксирую. — И без паузы, быстро положил пальцы обхватом вокруг браслета, за этот короткий миг успев вновь сократить расстояние до полу-шага.       — Так проще, — спокойно заметил МакТавиш, — и быстрее. Ну, знаешь, — он кинул искрящий какой-то тяжёлой весёлостью взгляд на напрягшиеся руки Гоуста, впрочем, тут же вернувшись им обратно к его глазам, — подходящий вариант, м?       Гоуст выдохнул в плотную ткань маски, отодвигая на край увеличенный на три счётчик заслуженных быть сломанными у Соупа костей. Со своей стороны тот был даже прав. Частично. Со стороны Гоуста та малая часть вернувшегося привычного, что позволяла не ощущать себя настолько обнажённым, позволяла этой правоте быть рассмотренной без жёсткого отрицания.       Гоуст молча вставил болт в паз. Закрутил – с мыслью, что если МакТавиш сейчас окажется настолько глуп, чтобы открыть свой рот, то гипс на ближайшие три недели исключит вероятность повторных действий подобного рода с его стороны.       Но Соуп молчал. Даже тогда, когда с очевидной задержкой снял пальцы с крепко зафиксированного на запястье Гоуста паракорда.       — Отлично, — проговорил он, отходя. Повернулся, нагнулся за сумкой и, в шаг подцепив стул, вернул его к стене слева от двери. — Сумку тут оставлю, — продолжал он, водружая её на сидение, при этом зачем-то повернув голову к той части палаты, что пустовала напротив изножья койки. — Тебе как, — МакТавиш еле заметно кивнул и повернулся к внимательно наблюдавшему за ним Гоусту, — подремать с час-другой нужно? Я могу договориться, чтобы тебе капельницу сейчас сменили, а не через полчаса, как у них там по графику.       — Сейчас, — хрипло отозвался Гоуст.       — Замётано, — кивнул МакТавиш. Покосился на запястье лежащей вдоль тела руки Гоуста, порывисто потянулся к своему – пустому, – но, тут же остановив себя, сменил траекторию, что в общем выглядело достаточно нелепо: рассеянно чешущего затылок МакТавиша Гоуст наблюдал исключительно при игре в холдем на этапе розыгрыша им «слабой руки».       — Да. Ладно. Так. Не отрывай конечности медикам, прошу тебя, — криво усмехнулся он. — Я загляну позже. Там… кое-с-чем разобраться нужно. И кое-с-кем договориться.       — Джонни, — остановил направившегося к двери МакТавиша Гоуст.       — М? — в пол-оборота отозвался тот.       — Ещё раз позволишь себе…       Разжёвывать Гоуст и не собирался.       Соуп с пару секунд всматривался в его глаза, а затем, как-то дико улыбнувшись, кивнул:       — Справедливо. Больше не повторится, элти.       Дверь за ним закрылась бесшумно.       Гоуст убрал обратно всё то, что без сомнений ясно уловил МакТавиш на видимой части его лица.       Паракорд на запястье щекотал, как щекочут кожу мягкие язычки контролируемого пламени. Гоуст осторожно переложил яблоко на тумбу по правую руку, и, подумав, отсрочил составление плана по надеванию ранее положенного рядом нижнего белья на время после запланированной смены капельницы. Но, подцепив ткань трусов, всё же переложил их поудобнее.       Ему по большей степени не было дела до того, почему именно Соуп ошибся в интерпретации наблюдаемого. Почему построил аргументы в таком порядке. И почему расценил всё именно так, как расценил.       Гоусту не было дела, в чём именно тот ошибался. И почему.       МакТавиш с его въедливым умом состоятельность построения цепочки причинно-следственных больше, чем ценил. Как и любые, даже косвенные, указания на ошибки в ней. И был способен с этим разобраться самостоятельно.       Но.       «Если всё так, как со стороны видится, то…»       Хм.       Что именно он увидел?