Неправильные

      Сырость в учительской уборной и запах табака, открытая форточка и вид с третьего этажа на парк, деревья и весёлых детей с родителями.       Ребячий смех и визги заставляют пульсировать венку на лбу и усиливают надоедливую нервозность.       Они такие тошнотворно беззаботные.       Хочется закрыться здесь и не выходить, а лучше сброситься, но окно не открывается полностью, а Мишель не пролезет через узкую форточку. Поэтому остаётся курить, сжимать в руках волосы, пока те не выпадут, и раздражённо вздыхать.       Успокоиться и дышать.       «Милая, ты очень вспыльчива, не думаешь?» — отражается бельмом на внутренней стороне век. Разрезает пульсирующую жилку на шее и заставляет терять сознание.       «Не думаю», — высвечивается само собой. Но, проглотив все твёрдые кусочки пищи, Мишель поправляет закрученные локоны, поднимает голову и удаляется из кабинета.       Переварить.       Выпить таблетки.       Успокоиться.       Дверь спустя пару минут открывается, и внутрь аккуратно проходит Алексис. Она медленно направляется к Мишель, сидящей на подоконнике.       Та, стиснув сигарету зубами, не оборачивается и произносит:       — Чего пришла? — голос Мишель звучит уверенно, без капли сомнения, что перед ней может оказаться кто-то другой. Звук шагов давно отложился в сознание.       — А ты разве не скучала? — интересуется Алексис, приближаясь к ней. — Снова курим? — стаскивает сигарету с её губ и прикладывает к своим, предварительно облизав их.       — Не твоё дело. — хмыкает Мишель, скрещивает руки на груди, все также смотря в окно.       — Ревнуешь? — задаёт вопрос, ответ на который очевиден, опуская руку на колено и поглаживает его, аккуратно поднимаясь выше. Хоть колготки и не передают ощущения полностью, но тепло её рук на холодной и растерзанной местами коже успокаивают.       Любые прикосновения к ногам смягчают пыл Мишель. Алексис давно изучила и запомнила эту особенность.       — Нет. — отсекает она, сбрасывая с себя руку Алексис.       Но сегодня необычный день.       Глупое дитя. Алексис видела, как Мишель прожигала её взглядом, когда та, из этических соображений, мило общалась с другой ученицей. В глазах Мишель лопались паутинки; в истерике и в порывах агрессии она избила ту девчонку, попутно разбив вазу, цветочный горшок и окно в фойе.       Её тысячу раз просили держать эмоции при себе, но как это сделать, если Мишель всё задевает?       Дружелюбные улыбки в сторону Алексис, разговоры, внимание к её персоне. И Мишель бы смирилась, но Алексис ведь отвечает всем взаимностью.       Мишель это выводит.       Ощущение, словно её пинают, точно дворовую псину, и оставляют ни с чем. Победа кружит практически перед носом, но стоит только протянуть руки навстречу, как она тут же ускользает сквозь пальцы и оставляет после себя горечь на языке.       — Сильно болит? — спрашивает Алексис, поглаживая колено вокруг разодранной кожи.       Медленно и едва касаясь.       Голос Алексис смешивается со звуком воды капающей с потолка , которая глухо разбивается об пол. Её полушёпот успокаивает и Мишель разрешает себе облокотиться на её плечо.

Разрешает только сейчас.

      Докурив сигарету, девушка тушит окурок о тыльную сторону подоконника и щелчком пальцев сбрасывает бычок в унитаз. Мишель молчит, почти не дышит. Пока Алексис мажет плечи своей ученицы поцелуями, вдыхая холодный воздух, отчего по её коже расползаются мурашки.       — Болит. — невозмутимо произносит Мишель, после очередного прикосновения к раненому колену, облокачивая голову к окну и давая больше пространства для действий.       — Тебе стоит сходить к директору и поговорить, пока не стало хуже, — шепчет, поднимая руку и поглаживая внутреннюю сторону бедра. — Но я сделаю всё возможное, чтобы тебе не сильно досталось.       Главная задача Алексис — успокоить свою Мишель, показать, что она не одна.       — Дура, — напряжённо выдыхает, рефлекторно хватая Алексис за руку. — Хватит заступаться, самой не влетит?       — А ты беспокоишься? — снова хихикает в её шею, пропуская микротоки под кожу Мишель и отстраняется.       Конечно волнуется.       В глазах напротив мелькает досада и неудовлетворение.       Мишель глядит на свою зависимость, в лице Алексис, из-под прикрытых ресниц, облизывает губы, накрашенные темно-красным блеском, и вздыхает.       — Вот всегда ты так. — бурчит она, вновь скрещивая руки на груди. Глядит из-под светлых ресниц, скрывающихся под слоем туши, и пытается сохранять хладнокровие.       Алексис забавляет такая реакция; она тут же направляется к двери, поворачивает замок до щелчка и возвращается назад юркой кошкой.       — А ты всегда такая упрямая. — обжигает прикосновениями белоснежные икры.       Одно прикосновение равно тысячи электрическим разрядам, которые добираются до самых костей и Мишель это нравится.       Ей нравится всё, что делает для неё Алексис.       — Та сигарета, которую ты выкурила, была последней. — Мишель начинает растекаться в мыслях. — Так что, с тебя новая пачка... но можешь отплатить по-другому. — произносит на полувдохе.       — По-другому? — ехидно улыбается, пока Мишель тонет в её поцелуях. — Хорошо, попроси всё, что хочешь.       Лёгкий и едва заметный румянец выдаёт неопытность Мишель с потрохами; она облизывает губы, хватает пропитанными табаком руками лицо Алексис и притягивает вплотную к себе, но не целует, а аккуратно скользит взглядом по завораживающим глазам, которые, в свою очередь, ждут от неё инициативы.       — Ты правда сделаешь всё? — наивно интересуется Мишель, убирая волосы с лица Алексис.       — Да.       И это «да», служит спусковым крючком, который расщипляет все препятствия, и Мишель тянется к губам напротив, слегка касаясь, шепчет:       — Я хочу… — задерживает дыхание, собираясь с мыслями, проводит языком по нижней губе Алексис. — Чтобы ты мне..       — Чтобы я что? — намеренно издевается, поддевая край кофты.       — Чтобы.. — снова собирается с мыслями, прокручивает в голове исход событий и наконец, выдохнув воздух через рот, произносит. — Ты мне отлизала.       — Не высоки ли запросы, Принцесса? — старается держать эту черту «преподаватель – ученик», которую они давным давно пересекли.       — Нет, не оставляй меня, — шепчет в губы, хватаясь за плечи преподавательницы. Ощущает нарисованные границы, от которых ещё не поздно избавиться, если они когда либо существовали. Набросанные карандашом, прерывистые линии, которые можно стереть. — Прошу.       Внутри лопается хрусталь, Алексис четко слышит его хруст.       Облизвая губы, она тут же впивается в неё, соединяя языки, переходя от спокойного и нежного к более напористому и рваному поцелую.       Размывая все границы и убивая надежду на лучшее.       От прикосновений Алексис в груди у Мишель расцветает необъяснимое чувство. Чувство чего-то нового, страшного и неизведанного, но сейчас она сосредоточена на ласке, которую дарит ей любимая Алексис.       Отстраняясь, Алексис целует подбородок, спускаясь к шее, проводит языком влажную линию и целует.       Узоры на белоснежной коже сейчас ни к чему.       Указательным пальцем она поддевает подбородок Мишель, заставляя её посмотреть в глаза, сверкающие противоестественным и чудовищным влечением. Попутно заползает под юбку, вырисовывая пальцами дорогу к кружевному белью, которую готова повторять всю жизнь.       В зрачках Мишель плавится Млечный Путь, ей хочется выгнуться навстречу, пусть совсем ничего и не случилось; ей хватает лишь одного вожделеющего взгляда напротив, чтобы разгореться до сверхновой.       Десять минут.       Время пошло.       Опирается на трубу, стаскивает бельё и закидывает себе на плечо. Разводит ноги в стороны, глядит на Мишель, которая прикрывает рукой пол лица. Успокаивающе поглаживает ляжку, холодным дыханием пропускает под кожу табун мурашек.       Единственная мысль в голове Мишель «почему у такой горячей женщины такое холодное дыхание?» испаряется с головы при следующем малейшем касании оставляя место лишь желанию что увеличивается в геометрической прогрессии.       Аккуратно припадает вперёд, уделяя внимание каждой складке, оглаживает руками талию, кожей к коже.       Сейчас Алексис только для неё. Такая уверенная, статная, с собранными в хвост волосами, не накрашенная, взрослая.       Мишель искренне пытается походить на неё. Быть под стать её рангу, но каждый раз, когда она ловит взгляд Алексис на другой, в крохотной голове трескается лёд. Расходиться по швам терпение, а разум проваливается во впадины безысходности и гнева.       Мишель каждое утро тщательно готовится к встрече с ней: собирает волосы в идеально высокий хвост, подчёркивает глаза. Каждый раз вырисовывает острую, как клинок, стрелку, подводит слизистую глаз красным карандашом, добавляет минимальное количество румян и красит губы только темно-красным блеском.       Всё должно быть идеальным.       После сборов долго смотрит в зеркало, рассматривает себя со всех сторон, чтобы найти изъян, и когда отражение кажется ей идеальным, после таких долгих стараний надевает со всей аккуратностью школьную рубашку, лонгслив и юбку длиной чуть выше колена.       Невыносимо проходить мимо и делать вид, будто Алексис не целовала тогда у подъезда, будто не гладила по голове Мишель, пока та лежала у неё на груди. Невыносимо закрывать глаза на желание схватить Алексис где-нибудь в коридорах школы и прижать к стенке, дрожащими от ревности пальцами заправлять ей волосы за ухо, покрыть девственно чистую шею, хотя девственной была тут только Мишель, мелкой россыпью поцелуев, уткнуться в неё носом и вдыхать аромат виноградных духов.       Ревность сжигает тело до костей. Мишель хочется выть от нарисованных границ, которые Алексис выставляет, пока они находятся в школе.       Мишель хочется грызть от волнения ногти, хочется вцепиться в её губы на глазах у всех выскочек, которые строят Алексис глазки.       И такое же желание она испытывает выколоть все эти глазки, так по-доброму смотрящие на Алексис.       Показать всем, что Алексис принадлежит только ей. Никому больше. Доказать и привести миллионы причин, которые возможно никому и не сдались. Но вместо этого приходится на ватных ногах закрываться в туалете и успокаивать свой пыл, выкуривая очередную сигарету. Счёт которым она уже давно не ведёт.       Отдаться эмоциям — значит разрушить всё, что когда-то удалось приобрести.       А было ли у неё что-то?

***

      Голова забита движениями языка в чувствительном центре; новые, неизведанные ощущения расплываются блаженной негой по всему телу. Не то чтобы она не прикасалась к себе, но эти движения языка, это дыхание, ощущаются совсем иначе. Ничто с этим не сможет сравнится.       Хочется застрять в этом моменте навсегда; страсть наполняет грудную клетку и вырывается наружу жалобным стоном, который тут же заглушает мягкая рука Алексис.       — Будешь тише, останемся тут подольше. — не просит, а заставляет принять действительность, нарочно выдыхает изо рта в промежность, знает, насколько сейчас проницательна нежная кожа.       Робкий кивок поощряется плавными поглаживаниями бёдер и более напористыми движениями языка.       Спектр эмоций и ощущений перемешивается в один ураганный вихрь, который затягивает в свой водоворот и дарит чувство свободы.       Ноги немеют, а по телу бьёт мелкая дрожь. Алексис жадно впивается в неё, удерживает округлые бедра на своих плечах.       В голове ни одной мысли, всё внимание уходит на оперативные движения между ног. Мишель задерживает дыхание, ей не нужен воздух, Алексис — её кислород.       Пусть раздробит кости в порошок, превратит сердце в кусок фарша, разобьёт коленки в кровь, но будет рядом, будет смотреть только на Мишель.       Спокойствие существует благодаря кокетливой улыбке зрелой, манящей и такой одновременно недосягаемой Алексис.       Мягкие движения языка сопровождаются наглыми шелевениями пальцев и до дури развратным хлюпаньем промежности.       Весь девичий мир Мишель рушится на глазах и выстраивается заново, подстраиваясь под новую реальность, а действия становятся напористей и грубее.       — Я не могу больше.. — проговаривает на полувыдохе и судорожно хватается за волосы преподавательницы.       — Нет, никаких рук, Мишель. — в ответ слышит скулёж и тяжёлое дыхание.       Дыхание грозившее в любую секунду. сорваться на стоны       Пульсация и дрожь — признаки скорой кульминации.       Алексис цепляет ногтями бедра молочного цвета и украшает их красными полосами так, чтобы можно было прикрыть недоразумение юбкой.       Краски меркнут, звуки приглушают, а волны оргазма тотчас сносят крышу.       Новые ощущения накрывают с головой.       Она чувствует, будто падает, будто весь мир вокруг исчезает, а она погружается в сыпучие пески Сахары, такие же обжигающе горячие.       И она прекрасно осознает, что у неё нет никакого желания выбираться оттуда.       Мишель непроизвольно сводит бедра и закусывает нижнюю губу, но Алексис не даёт себя зажать; вновь раздвигает ноги и до боли сжимает руками уже настрадавшиеся ляжки, продолжая ласкать горошину клитора языком продлевая до боли приятные ощущения.       Мишель извивается подобно змее, но разве не этого она желала?       Алексис поглощает её, затмевая все частицы души. Убивает и одновременно возрождает своего феникса, собирая пепел воедино.       Она — её богиня, что может лишь щелчком пальцев забрать её жизнь, сжигая в огне и не сводя с неё глаз, а потом возродить из пепла, садясь перед ней на колени.       Языки пламени разрастаются и поглощают каждый миллиметр девичьей кожи.       Мишель дрожит, её разум отключается, а Алексис петляво улыбается, игриво накручивает прядь светлых волос на палец и припадает губами к синей жилке на шее Мишель. Скользит по ней языком, наряду с этим очерчивает ногтями узоры на бёдрах.       — Нам пора. — хрипловато шепчет Алексис в острые ключицы, а Мишель продолжает плавиться под её лаской.       Мишель ослабевает только в её руках, только под её напором и под её до одури проницательным полушёпотом.