блаженны невидевшие и уверовавшие

Это же просто возмутительно — быть таким. Вульфвуд понимает, почему Вэша объявили в розыск за такую сумму. Вульфвуд думает, что быть таким ярким и невыносимо милым — самое страшное преступление против него. Потому что Вэш — что-то из разряда тех святых, которых упоминают в первых строчках Священного Писания; Вэш — бесконечное, святое, яркое. Вэш — солнце. А Вульфвуд, к сожалению, даже на луну не смахивает. Так, пыль под ногами Господа. Вэш улыбается так, как Николас никогда не умел — широко, ярко, по-кошачьи мягко. И улыбаться ему хочется тоже — Вульфвуд неосознанно пытается повторять за Вэшем, так же красиво растягивать губы, но вовремя вспоминает, что улыбаться — это вообще не его. Вульфвуд думает, что мог бы Вэша просто пристрелить. Нажать на курок в один из тех моментов, когда тот стоял спиной. Избавиться от своей единственной слабости, забыть, словно один из тех снов о счастливой жизни. Но Вэш на сон не похож. Он — реальный. Настоящий. К нему можно прикоснуться, и пальцы не пройдут насквозь, а врежутся в несколько слоев одежды, под которыми Вэш скрывает тысячи шрамов, что нанесли ему люди, которых он так отчаянно пытается спасти каждую секунду своей жизни. Николас отпускает язвительные шуточки в его сторону, но понимает, что Вэш как раз тот человек, который оплакивал бы каждого умирающего. Вульфвуд скуривает десятую сигарету за вечер. Горло сводит от горького дыма, губы чешутся от ветра и песка, нервы не дают покоя. Его затащило в этот ураган, он крутит, вертит им, как хочет, и ещё смеет так невинно улыбаться, что Николаса из вихря переносит сразу в голубые океаны его глаз, в которых он тонет и задыхается, всё глубже падая в эту бездну, обреченный на любовь. А Вэш всё знает. Знает с самого начала, видит сквозь темные очки, за которыми Вульфвуд половину своей жизни скрывается. И про предательство знает, и про любовь эту. Конечно, он все знает. С небес ведь виднее. Николас хочет злиться, но не может. Его сил хватает только на то, чтобы перед Вэшем упасть на колени и сложить ладони в молитвенном жесте, бормоча какие-то просьбы. «Ангеле Божий, хранителю мой святый, на соблюдение мне от Бога с небесе данный, прилежно молю тебя...» Вэш наблюдает за ним свысока, улыбается так нежно, понимающе; хватает Николаса за протянутые в молитве ладони и тянет на себя, прижимая к груди в тёплых объятиях. Вульфвуд не верит, не может поверить, что ему, самому законченному грешнику, позволено вот так прикасаться к святому, что святое может вот так бесстрашно обхватывать его длинными руками, мягко поглаживая по спине кончиками пальцев одними. Вульфвуд замирает, не в силах двинуться, но руки сами собой тянутся вперёд, и он обнимает Вэша в ответ. Вэш словно светится. Этим светом, кажется, можно разогнать всю тьму, что внутри Николаса все эти годы хранилась, и он подаётся вперёд, желая ухватить побольше этого света, желая избавиться от цепей, что тяжёлым грузом висят на его плечах, придавливая к земле и не давая улететь вместе с Вэшем туда, за облака, где тихо и спокойно, как в Библии писалось. И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.