Ночью дышится легче

улица вымирает, когда закрываются последние приличные заведения, оставляя на совести ночи только запрятанные по тёмным дворам круглосутки и неоновые бары для отчаянных людей с приклеенной маской бесконечной пьяной радости. город медленно гаснет, остановки остаются пустой серостью, окна перестают смотреть желтизной стеклянных глаз, подъезды больше не хлопают грузными дверьми, а из людей мелькают только несчастные маньяки. всё умирает в бессмысленной имитации послерабочего отдыха. со среды на четверг не происходит ничего интересного. руслан не знает, кто он — борющаяся с установленными правилами сова, неудачливый грабитель без женской сумочки с айфоном или депрессивный подросток, сбежавший из-под мамкиного крыла до первого отцовского ремня. на крыше холодно и ветром рвёт волосы, метая их жалкой кучкой сожженного краской сена. капюшон толстовки не помогает, стоило надевать куртку. ранняя осень ранней осенью, а менингит по расписанию, но так плевать. — ты прыгать собрался? — даня не восхищён руслановой смелостью стоять коленями в жалкий бортик — трамплин для голубей и сошедших с ума крыс, и от этого по глотке ползёт устало-едкое: — а ты ловить меня прибежал? — нет. плечи прыгают в ленивом понимании. нет и нет, что скажешь? руслану уже не семнадцать, чтобы вечерняя всеобъемлющая грусть превращалась в душащее желание сотворить с собой что-нибудь не одобряемое обществом. ни на что не осталось сил, все зачатки разбиваются только о взгляд на неразобранную бритву или намертво тупой нож, на трёхногую табуретку, которая не выдерживает кота, или лампочку без люстры, жалко висящую на одном лишь проводе. остаются только запасы алкоголя, не вызывающие уничтожающего трепета, и крыша, куда можно выйти без куртки и до самого рассвета загадочно смотреть на опустевшие улицы. — спать в такое время надо, — у дани медленные шаги и тихий голос, приближающийся от двери к спине, но руслан даже не оборачивается, залезая в карман домашних штанов за помятой пачкой сигарет. одна — в зубы, вторая — через плечо в зубы уже данины. щелчок зажигалки. — не спится, — лаконично-тихо, железный аргумент. даня вздыхает и не говорит, что ему тоже. не говорит, что он вышел даже не в толстовке, а в футболке — и шортах. ранней осенью. в период отгулявшего бабьего лета. руслан легко отклоняется назад, чтобы плечом едва-едва касаться плеча, чувствуя присутствие рядом. так и стоят — молча, загадочно, как два наглухо отшибленных идиота, которым последние деньги придётся тратить не на сигареты и доставку роллов, а на копейку в казну ближайшей аптеке. но это будет завтра, когда во втором часу кто-нибудь проснётся с заложенным носом, отроет в пыльном трюме в коробке из-под торта градусник и скажет замученное ‘блядь’. сегодня — только ночь, редкие всплески желтых машин такси, ветер в волосах и озябшие пальцы с сигаретой. — докуривай и пойдём, — вместе с дымом и полетевшим окурком с крыши. жаль, не в какую-нибудь новомодную коляску. руслан задумчиво делает последние затяжки, щелчком кидает красный огонек сигареты вниз с девятого этажа и качает головой, отрицательно замычав. — не дури, — даня тяжёлой рукой бьёт куда-то под бочину, подталкивая, и сам стоит в полоборота, когда руслан удосуживается кинуть на него взгляд. растрепанный, в домашних, сука, тапочках, повидавших дорогу до мусорки в дождь, снег и самую мерзкую слякоть, с таким вселенским заёбом на лице, что страшно было бы сказать лишнее слово, а руслан только скалится в детском: — пять баксов. даня смотрит — сейчас замахнется и в голову прилетит тяжёлой оплеухой до обезоруживающего звона. — урою, — совсем не устрашающе, но руслан поворачивается полностью, делает шаг — на каплю дальше от опасного края, где лететь прямо на козырёк подъезда, а с него согнутой старой детской игрушкой прямо пробитой головой к оплеванной семечками лавке. — ладно, делаю скидку: за отсос — любой вопрос. и кажется — до свободного полёта три… две… одна. и руслан действительно летит. просто не телом с крыши, а прыгнувшем до глотки сердцем на низ желудка. — достал ты, — говорит даня, деланно-медленно вставая голыми коленями на грязную поверхность крыши. и это очень даже совестливо, на самом деле, здесь и щебенка, и чужие истоптанные окурки, и голубиный помёт, и бог весть знаешь что ещё, а даня всё равно — безропотно и честно, с протянутыми руками, так что у руслана ни слова, ни эмоции. хочется сказать — ну зачем ты, блять, ну пойдём уже. но даня подцепляет пальцами завязку на штанах, распуская её до невольно болтающихся шнурков, и тянет вниз. последнее, о чём переживает руслан, что какая-то заблудшая полуночная гадость может заметить кусок его бледной задницы, открытый теперь всему городу. и смеяться и плакать, особенно, что край греет щиколотки, а умирать со спущенным штанами, это отдельная суперспособность. не зря французы говорили, что оргазм — маленькая смерть. весь процесс до него не хуже, как самая яркая и мучительная агония, как медленно проковыривающий верхние слои кожи ножик практиканта-неумехи. руслан сейчас хуже распятой лаборантской жабы. даня обжигающе горячо выдыхает на головку, одной рукой держа приспущенную резинку трусов, а второй руслана за бедро — видимо, чтобы не грохнулся. видимо, умереть с голой задницей, это их общий иррационально-стыдный страх. — ты ужасный человек, — руслан выдыхает необязательным шёпотом, и даня поднимает глаза. — это я-то ужасный человек? у руслана не находится никаких слов. язык скользит по головке, собирает первую позорную каплю смазки. будь хоть сто раз ханжой, застенчивым гиком или засевшим в сером спектре, но чтобы завестись сейчас — не нужно много времени, и руслан цепляется ладонью за данино плечо, чтобы просто стоять на месте. его не заводит этот собачий холод, возможность оказаться видео шакального качество в скандальных пабликах, чужой запрятанный во тьме взгляд. его поражает даня — просто даня, голыми коленками стоящий на мелких камушках. он не сразу берёт член в рот — сначала спускает трусы давить резинкой на яйца, потом размашисто мажет языком по венкам и только после — утыкает себе в щеку на пару секунд, так что руслан успевает вспомнить вульгарно-пошлый факт о схожести слизистой во рту с вагиной. в голове медленно мутнеет. забивается кисельной дымкой, не оставляя ничего. руслан просто смотрит — долго, завороженно, медленно моргая и ещё более медленно дыша, потому что всё сосредотачивается на таких же неспешных даниных движениях. тот больше не выглядит раздражённым — сосредотачивается тоже. на юрком языке, продолжающим обводить венки, на плотно сомкнутых губах, на движениях головы — нерасторопные слюнявые фрикции, размазывающиеся по всему телу. главное — рука с бедра сползает выше, и даня так крепко вдруг держит, гад, за ягодицу, что руслан больше не думает, как ему посмертно дадут премию дарвина. рот горячий, щеки втягиваются, создавая узость. даня что-то мычит, пуская глухую вибрацию, и руслан вздрагивает, согнувшись, сильнее вцепляясь в плечо до скомканной футболки. дурно. холод не ощущается так остро, руслану наоборот кажется, что у него подскакивает температура, и главная побочка, это позорно подрагивающие колени, когда головка упирается в чужую глотку — даня не пускает её дальше, но этого хватает до табунов мурашек, царапающих спину. хочется завыть. но руслан зарывается мордой в своё же плечо и тяжело, надрывно дышит, жмурясь. господи, если ты есть — спасибо. единственное, на что хватает руслана, это скомканное ‘я щас’ вместе с парой слабых шлепков по плечу. даня не отстраняется полностью, позволяя кончить в свой рот, и даже ждёт пару секунд, прежде чем размыкает губы и сплёвывет — сперма со слюной вперемешку с голубиным помётом. руслан хочет заржать, но выходит только всухую вздрогнуть пару раз и натянуть трусы обратно. — пять баксов, скидочник, — говорит ему даня, за распущенные веревки на штанах потянув к выходу с крыши.