Pillars

— Ты выглядишь измученным, — ты напеваешь хриплым от усталости голосом. — Тебе не кажется, что тебе следует отдохнуть?       Виктор делает глубокий вдох, достаточно медленный, чтобы услышать твои слова, и его руки ненадолго замирают, когда он вертит в пальцах маленькую бронзовую лупу, но он не отвечает и не отворачивается от своих записей.       В лаборатории прохладно и тихо, если не считать отдаленного гула различных напорных клапанов и работающего оборудования. Гудит хекскор. Рунические гравюры покрывают всю сложную геометрическую поверхность. Виктор прижимает скрюченную руку к лицу, костяшки пальцев прижимаются к щеке. Чернильной ручкой он что-то небрежно царапает в блокноте. Приглушенный синий свет освещает загроможденную комнату и его рабочее место. Каждая сторона хекскора пульсирует, когда ты подходишь к нему сзади, вращаясь в своем собственном сложном, зловещем ритме, будто приветствуя тебя.       Виктор резко вдыхает и разочарованно качает головой, зачеркивая то, что он только что написал, нервными, энергичными движениями.       Это далеко не первый раз, когда ты находишь его здесь, обдумывающим какое-то изобретение или идею, пока большая часть города уже спит. Сосредоточенность на рутине — это просто его вторая натура. И обычно ты была не против такого.       Когда ты была моложе, бодрствовать так долго было весело. Помогать Виктору готовиться к экзаменам в перерывах между завершением изобретения в ночь перед Днем прогресса стало ежегодным явлением. За несколько недель до завершения разработки чертежей Шестигранных врат ты почти забыла, когда кто-либо из вас в последний раз видел солнце. Просто эта рутина была гораздо более захватывающей, гораздо более изматывающей — и последствия четко написаны на уставшем лице Виктора.       Он выглядит опустошенным. Измученным. Как будто, если бы он попытался встать, если бы он не опирался на стол и не был поглощен своими исследованиями, вес его собственной усталости мог бы заставить его рухнуть. Кончики его волос торчат неряшливыми, завитыми прядями оттуда, где он озабоченно накручивает их на пальцы.       Ты ненавидишь темные мешки, которые поселились у него под глазами. Ты чувствуешь узел в животе, когда смотришь на руки Виктора, дрожащие и неточные, листающие страницы своего блокнота в поисках чего-то. Парень обводит предложение кончиком карандаша, но его взгляд возвращается к началу, когда слова не запоминаются.       Ты вздыхаешь. Заставляя себя улыбнуться, хотя он и не может этого видеть, ты делаешь еще один неуверенный шаг вперед. Твои руки свободно обвиваются вокруг его худощавой фигуры, и твой вес мягко, но осторожно ложится на его сгорбленную спину, образуя нечто вроде нежного, вызывающего воспоминания объятия.       Виктор ерзает, его ручка крепче сжимается, когда она почти выскальзывает. Ты прижимаешься носом к идеальному месту на изгибе его шеи, вдыхая его, наполняя свои чувства насыщенностью, согретой кофе, с ароматом пепла, пота и затяжных искр.       Его взгляд смягчается, как растопленный мед. Как будто простое прикосновение твоего тела к нему вернуло ему частички самого себя, которые, как он думал, он потерял. Морщина между бровями разглаживается, твой жар от его шеи распространяется по нему волнами, противореча собранности, сохраняемой в его тоне. — Я еще не устал, — лжет Виктор, изо всех сил стараясь не наклоняться в твои объятия. — Я бы хотел проанализировать это еще несколько мгновений. Эта страница, — он качает головой, — неполная. Если бы я мог найти ключ к тому, что вызывает ту или иную форму реакции, тогда…       Словно по очереди, хекскор искрится энергией, вращаясь все быстрее, переливаясь светящимися созвездиями. Виктор быстро перемещается, чтобы что-то записать, но так же быстро, как отреагировал хекскор, он возвращается к нормальной жизни.       Он что-то бормочет себе под нос, слегка отталкивая тебя плечами, когда наклоняется вперед, чтобы сфокусироваться. — Я клянусь, — ворчишь ты, кладя подбородок на твердый край его плеча, переводя взгляд с хексокора на его заметки с пассивным интересом. — Ты всегда был таким. — Каким таким? — Виктор еще раз листает свой блокнот. — Упрямым, я полагаю? — Упрямым, да. Умным. Ужасно амбициозным, — ты протягиваешь руку, пока не получаешь возможность несколько раз постучать кончиком пальца по его лбу. Парень, кажется, едва замечает. Он добавляет что-то почти на всю страницу, беспорядочно написав на полях. — Я знаю, как трудно тебе остановить эти шестеренки в твоем мозгу. Как только они заработают, их уже невозможно остановить. — Мм. И ты знаешь, насколько важно это занятие, да?       Он тянется к зазубренному поворотному диску на противоположной стороне своего стола, соединенному с хекскором серией оплетенных проводов и опорных столбов. Твой взгляд следует за его руками, как он осторожно сжимает его тонкими мозолистыми пальцами. Наступает отчетливая пауза. Момент ощутимого напряжения, когда вы оба инстинктивно задерживаете дыхание.       Виктор крутит диск. Раз, другой. Хекскор испускает несколько крошечных, жалких искр, как первая попытка Бога вызвать грозу. И парень испускает долгий, сонный, разочарованный вздох. — Ничего страшного, — сочувственно бормочешь ты.       Виктор стискивает челюсть достаточно сильно, чтобы почувствовать боль, но даже несмотря на то, что он хорошо знаком с саморазрушением, даже несмотря на то, что он не заслуживает этого, он не может надеяться удержать рваные укусы стресса в своих венах. Не тогда, когда ты такая теплая, когда чувство, которое ты разжигаешь в его груди одним своим голосом, так ужасно мягко. Ему этого не хватало. — Но я также знаю, — продолжаешь ты, — что каждый раз, когда ты близок к прорыву, стоит позволить себе отдохнуть, — голова Виктора сонно кивает, изо всех сил стараясь не упасть, и ты игриво касаешься указательным пальцем кончика его носа. — Вот тогда ты это и найдешь.       Часть его хотела бы, чтобы он мог не слушать. Конечно, как бы сильно он ни хотел быть лучше и эффективнее, потому что взять перерыв — все равно что признать поражение, а поражение хуже, чем признать, что он, возможно, дошел до предела — он знает, что ты права.       Надев колпачок на ручку, он оставляет ее посередине блокнота, закрывает страницы, чтобы освободить место, прежде чем поспешно и неохотно отодвинуть ее в сторону.       Ты ухмыляешься и медленно поднимаешься, от чего Виктор чувствует, как твои руки соскальзывают с его плеч, твой вес покидает его тело. На секунду он думает, что ты можешь оставить его, верит, что ты уйдешь, и чувствует резкий скрежет между ребер при этой мысли. Вместо этого ты кладешь ладони на его напряженные плечи и сжимаешь.       Его ресницы трепещут, глаза частично закатываются внутрь черепа. Голова начинает кружиться. Разочарование покидает его, когда тепло и свет занимают его место, сияя от твоих прикосновений, как поцелуй звезд и лучи солнца. Яркий и прекрасный; галактики сплетаются в его усталых мышцах.       Расслабляясь, он не может не откинуться назад, уронив голову на твою грудь. — Я видела Джейса перед уходом этим утром, — бормочешь ты. Сначала это влетает в одно ухо, а затем вылетает из другого. Ты наклоняешься, на этот раз говоря близко к нему, чтобы убедиться, что тебя услышали. Твой голос дрожит, теплый, как свечной воск. — Говорит, что не видел, как ты спишь несколько дней. — Один день, — поправляет Виктор, довольно буднично для того, кто занят тем, что растворяется в тебе, как будто у него нет костей. — Технически, около двадцати… нет, двадцати двух часов. Наверно. Честно говоря, вряд ли стоит преувеличивать. — Вик, — игриво усмехаешься ты, обдавая его кожу теплым дыханием. — Ты снова это делаешь.       Твои ладони движутся. Они скользят от его плеч к рукам, кончики пальцев нежно играют с его рукавами в глупой попытке коснуться его кожи. Он полностью откидывает голову назад и приоткрывает усталые глаза, чтобы посмотреть на тебя. — И что же это я делаю? — Говоришь вещи, которые заставляют меня беспокоиться о тебе. А потом ждешь, что я этого не сделаю. — Я не…       Прямо сейчас, прежде чем он успевает заговорить, твои руки возвращаются на его напряженные плечи; они борются с болью в груди и стеснением в горле, когда разминают его мышцы. В его груди урчит успокаивающая мягкость, насыщенная и приторная, ее трудно проглотить. — Ты беспокоишься обо мне? — Спрашивает Виктор, слегка вздыхая, когда твои руки распутывают особенно старый, затянутый узел. — Я не видел тебя уже… кто знает, сколько дней. Я сбился со счета.       Твой рот сжимается в жесткую линию. — Я знаю, — отвечаешь ты, руки плавно опускаются вниз, как будто их несет на волнах. Они находят место, где его галстук аккуратно завязан на воротнике, хватаются за узел и тянут, чтобы ослабить его. — Я пыталась не путаться у тебя под ногами. Все просто… Джейс теперь твой партнер, а ты занят тысячей разных дел. Я не хотела прерывать твою работу своим глупым… — Нашу работу, — тон Виктора решительный. Это удерживает тебя, защищает от бушующих в твоем сознании ветров, которые угрожают разорвать тебя на части. — Твой вклад способствовал развитию хекстека. Не забывай об этом.       Ты сглатываешь, но это мало помогает прогнать сухость в горле. Поспешным, резким движением твоя ладонь хватает Виктора за плечо, на этот раз разворачивая его стул так, чтобы он оказался лицом к тебе. На мгновение он смотрит на тебя с удивлением, его усталый взгляд достаточно нежен и слаб, чтобы зажечь шрапнель у тебя в животе. — Виктор — твоя голова медленно наклоняется. Ты протягиваешь руку и убираешь растрепанные пряди волос, которые закрывают его красивое лицо и щекочут лоб. — Это исследование, эта твоя мечта, это… — Это необходимый риск.       Ты замираешь. Виктор резко выдыхает, отводит от тебя взгляд, чтобы вместо этого сосредоточиться на чем-то вдалеке — беспорядочных полках с выброшенной техникой, изобретениях, над которыми вы когда-то работали вместе, на которых выгравированы твоя и его подпись, потому что от того, как ты смотришь на него, его сердце пронзает острая боль. — Завершение этого тезиса было бы просто началом, — увлеченно продолжает Виктор, постепенно начиная махать руками. — Подумай о жизнях, которые мы могли бы спасти, о благе, которое мы могли бы извлечь из такого рода технологий. Этого достаточно, чтобы изменить Заун к лучшему, уничтожить потенциальные опасности. Я понимаю, что ты обеспокоена, но мы говорим о деле всей нашей жизни. Если бы мы определили истинные пределы возможностей хекстека, это окупило бы наши усилия, несмотря на… даже если…       Он останавливается, умолкает. Поднимает взгляд и решает, что, возможно, сказал слишком много. Ты понимаешь. Ты всегда понимала, к чему все это идет.       Жизни, которые он мог бы изменить, стоили бы того, даже если бы ему пришлось отказаться от своей.       Пилтовер кажется таким далеким, когда комнату наполняет шум лаборатории за много миль отсюда, хотя ты находишься прямо в его сердце. Ничто и никогда не было справедливым. Это заставило тебя опомниться, это никогда не было твоим домом. Но Виктор был.       Все, что ты получала целую вечность назад — это фальшивые чувства, расплывчатые заверения. Напоминания о том, насколько ужасно тщетными оказались твои амбиции. Каждое солнце должно сесть, каждая звезда догорит — но, черт возьми, ты же не хочешь, чтобы Виктор сгорел.       У тебя кружится голова. Каждая мысль крутится все быстрее и быстрее. Свет проникает сквозь твои веки, и твой желудок скручивается, вызывая тошноту. Линии между фигурой Виктора, полом и тусклой аурой хекскора размываются, начиная накладываться друг на друга.       Тебя здесь нет, или, возможно, ты хочешь быть где угодно, только не здесь. Свернувшись калачиком под одеялом, прячась под своей кроватью, как ты делала, когда была ребенком, убегая на самый дальний, изломанный край вселенной, чтобы тебе не приходилось представлять, как он ускользает у тебя из-под пальцев. Виктор притягивает тебя обратно, взяв за подбородок. Слишком нежно. Он притягивает тебя к себе, заставляет сосредоточиться на нем, чтобы отодвинуть остальной мир на задний план. — Хотя, я полагаю, нет ничего плохого в том, чтобы остановиться на ночь, — рассуждает Виктор, его тон похож на тихий шепот, убийственно нежный. — Я скучал по тебе. Мне кажется, нужно было выразиться яснее.       И для краткой передышки, нет ничего слаще. Ничего столь фатального.       Ты — компас, а он — полярная звезда. Ваши взгляды не разделяются, они намагничены друг к другу, как шестигранный кристалл к железу.       На мгновение Виктор слегка надувает губы, что заставило бы тебя улыбнуться, будь обстоятельства иными. Выражение его лица становится мягким. Почти виноватым. Мольба, извинения и некая форма признания, смешанные в одну опасную, неразборчивую туманность. — Ты уверен? — Ты что-то бормочешь, пытаясь сохранить оптимистичный тон, несмотря ни на что. — Похоже, твоему проекту не терпится улететь. — Эх, — пожимает плечами Виктор, проводя большим пальцем по твоей щеке. — Я уверен, это может подождать. Оно понимает, что у меня есть более важные вещи, на которых нужно сосредоточиться.       Его прикосновение причиняет тебе боль. Направляет твою печаль, чтобы она переплелась с его, проникает глубоко, чтобы сжать твою грудь с такой опустошающей фамильярностью.       Это мучительное напоминание о том, как сильно ты жаждала этого. Как сильно больно чувствовать, как дрожит рука Виктора, когда он прикасается к тебе, слегка неуверенно. Истощение так глубоко укоренилось в его организме, что можно подумать, он родился с ним. Он проводит ладонью от твоей щеки к подбородку, лениво поглаживая отсутствующим движением. И это расстраивает тебя, потому что ты знаешь, что скоро потеряешься, мечтая снова почувствовать его прикосновение.       Каждый удар твоего сердца напоминает обо всем — о прикосновениях пальцев, когда вы передаете инструменты и ручки за рабочим столом. О том, когда вы крепко держитесь за руки, чтобы унять тревогу, напомнить о знакомом. О ночах, проведенных за классификацией созвездий, в то время как в твоих глазах сияние Виктора горело ярче, чем в любой далекой галактике. О нежных прикосновениях к уставшим конечностям. О подтягивании механизмов, отключении шестеренок на скобе. О руке, предложенной, чтобы помочь ему встать, инстинктивно становясь рядом с ним, с той стороны, где ты можешь понадобиться. О кончиках пальцев исследовавших выемки позвоночника, путешествующих по венам, вырисовывающих звездообразные скопления веснушек. О моментах усталости, очень похожих на этот, но вместо протестов и борьбы с судьбой, были приятные перешептывания. О объятиях в одной постели. О шепоте: я здесь, ты можешь спать спокойно.       О прикосновениях, которые сами по себе хотели стать чем-то большим, чем-то длительным. Хотя они знали, что к утру они испарятся.       Уже слишком поздно все еще полагаться на мечты наяву.       Ты позволяешь дымке рассеяться, проводя по его твердым костяшкам пальцев в качестве извинения, прежде чем неуклюже убираешь его руку со своей щеки. Выпрямившись, когда лаборатория кажется более холодной, тихой и пустой, чем когда-либо, ты решаешь увеличить дистанцию между собой и своей потерянной любовью. — Извини. Я не должен…       Дыши, ты должна напомнить себе дышать. Воздух застревает в твоих легких, резко и головокружительно, и ты быстро качаешь головой. — Виктор, я…       Боги, Виктору не нужно было выбирать между тобой и своими амбициями. Ему не нужно было подставлять собственное тело, чтобы изменить ситуацию и спасти себя. Ты еще так много не сделала, не сказала. Жизнь, о которой вы оба мечтали и за которую боролись, рушится. У него еще так много всего, чего он должен был достичь, и все же…       Чья-то рука с неожиданной силой хватает тебя за запястье, чтобы не дать сделать еще один шаг назад. — Только не говори мне, что ты думаешь об уходе, — брови Виктора сводятся к переносице.       Ох. Твой взгляд, наконец, отрывается от твоих ног, и Виктор выглядит обиженным, его голосу едва удается не сорваться. Его пальцы резко, отчаянно впиваются в твое запястье.       Челюсть парня сжимается, от его крепкой хватки проступают вены на запястье. Твои плечи опускаются, и ты выдыхаешь. — Я провожу тебя домой. Тебе не следует спать здесь, это вредно для твоего… — Нет, нет, ты не можешь, — перебивает Виктор, в его тоне слышится раздражение, боль и беспокойство пронизывают линии его ладоней, заставляя их дрожать. — Скажи мне, почему ты отказываешься остаться. Прошло несколько недель без изменений, почему ты убегаешь в тот момент, когда я пытаюсь найти для тебя время? Сомневаюсь, что ты хоть представляешь, насколько это мучает меня.       Недели избегания, дни за днями, когда он наблюдал, как ты исчезаешь слишком рано. Виктор поворачивался, он говорил что-то в пустоту, потому что ожидал, что ты будешь там, но тебя не было, тебя не было ни в лаборатории, ни в коридорах, ни в общежитии, которое вы когда-то делили. Горькая сентиментальность, боль, которую ты забыла забрать с собой — это все, что осталось в его костях.       Как далеко ты готова забежать, притворяясь, что не потеряешь единственное, что у тебя осталось — своего друга, своего партнера, воображая, что можешь избежать его заключения?       Твой взгляд непостоянен. Он летает между окном и замысловатыми чертами его лица, а еще между полом, столом и светящимся шестигранником. Виктор редко видел тебя такой выбитой из колеи. Когда твои эмоции накаляются, ты скрываешь их от него; безуспешно, мог бы добавить он. Твое запястье сгибается под его ладонью, когда он чувствует, как твоя рука сжимается и разжимается.       Медленно ты вытаскиваешь его сердце из-под ребер. Разрываешь это на части, как сорванные лепестки в игре, в которую вы оба играли, когда были детьми. Любит, не любит. — Я не могу остаться. Я не… я вообще не должна была пытаться вернуться в лабораторию, — уныло отвечаешь ты. Его хватка на твоем запястье только усиливается, когда ты тянешь. — Виктор, пожалуйста. — Ответь мне. Мне нужно, чтобы ты ответила, — выдавливает Виктор, голос становится громче, его плечи напрягаются от разочарования. — В чем причина этого… этого разрыва между нами?       Твоя рука опускается. Твоя нижняя губа дрожит, а дыхание застревает в легких. Выражение твоего лица более болезненное, чем он когда-либо видел, достаточно болезненное, чтобы убить этим. — Я не хочу смотреть, как ты умираешь, — и затем твой голос затихает.       Хекскор издает низкий рокочущий звук. В лаборатории становится достаточно тихо, чтобы слышать отдельные щелчки шестеренок оборудования.       Хватка Виктора на твоем запястье ослабевает, совсем чуть-чуть. Он не говорит, он не может слушать свое сердце или голову, когда находится между постоянным стуком того и другого. Ты не смотришь на него. На твоем лице появляется сожаление, затем грусть, затем что-то, чего он не может распознать, когда ты отворачиваешь голову. Усталость проникает в его организм и оседает среди всего остального: вины, предвкушения.       Это напоминание о том, что ты права.       Кажется, что каждая медленная секунда проходит только для вас двоих. Тянется все дальше и дальше, едва помогает ему найти ответы.       Если бы только было больше времени.       Слов никогда не бывает достаточно, хоронить свои эмоции, как вонзать нож глубоко в грудь, не работает. Твой партнер был создан, чтобы ярко гореть, существовать как акт неповиновения сам по себе. Посвятить свой разум, свое тело и свои израненные руки прогрессу, невзирая на препятствия или ограничения, прошлые обиды или невыразимые эмоции.       Вам нужен был всего лишь один толчок, один рывок к свету, чтобы перестать сдерживаться, потому что вы знали, что рискуете все испортить. Но если Виктор продолжит, если хекскор станет все более и более опасным, если совет продолжит требовать от него большего, и то, о чем ты умолчала, станет правдой — разрушать будет нечего.       И пока он смотрит, как ты падаешь духом, твердая снаружи, но слабая внутри, приходишь к нему, потому что должна, а не потому, что хочешь, Виктор наконец понимает.       Он знает, что это тело… увядает.       Он чувствует каждую унцию вновь обретенной слабости в своих конечностях, знает, что он слуга своего собственного существования, ожидающего, когда он угаснет. Многим из Зауна повезло гораздо меньше. Он благодарен, что ты сильнее его.       Что еще более важно, он остро внезапно осознает, как мало времени он провел с тобой — это отзывается в его груди такой же яростью, как напоминания в форме песочных часов о том коротком промежутке времени, который ему остался. Раньше вы были неразлучны, у вас были одни и те же мечты. Ваши разговоры не ограничивались меланхолическими фразами типа «ты уже поел?», и «твоя нога в порядке?», и «я тебя больше не увижу?»       То, как он решил относиться к себе — это, в некотором смысле, маленькая смерть. Обещания присоединиться к тебе позже, которые ни к чему не привели, ночи истощения, обрамленные утрами угасания. Он следовал своему собственному руководству по избеганию тебя, просто шаги были изложены по-другому. На самом деле ему это надоело. И глубоко внутри, или, возможно, на поверхности, он так, ужасно измотан.       Тяжело сглатывая, ты застываешь на месте, ожидая, что он сдастся, что его рука соскользнет с твоего запястья. Когда это происходит, ты продолжаешь медлить. Твое сердце громко стучит в ушах. Короткие взгляды, брошенные на него, говорят о многом: его лицо поникло, плечи опущены.       Ты вздыхаешь и решаешь, что этого не может быть, или, возможно, ты просто не готова. Ты придвигаешься опасно близко, чтобы провести костяшками пальцев по острой челюсти Виктора в качестве слабого извинения.       Если и есть что-то, к чему он не привык, так это пренебрегать логикой. Виктор пытается думать об этом, как о своих записях, пытается классифицировать и интерпретировать эти эмоции. Он воображает, что там есть диаграммы и журналы, написанные его собственным размашистым почерком, схемы, которые помогут ему точно определить, что ему нужно сделать.       Конечно, ничего из этого не работает. Это ужасно детское мышление. И он редко поддается импульсивности, но из-за тебя так трудно думать, сосредоточиться.       Его дыхание уже учащается и обостряется, создавая очаги света в его слабых легких, даже несмотря на напоминания о тени его собственной смертности. Нет ничего важнее чувства, которое ты лелеешь в его груди, яркого и бросающего вызов судьбе.       Было бы непохоже на него принять это. Исчезнуть с сотней незавершенных вкладов, с тысячей невысказанных слов. Признания, которые должны были сорваться с его губ подобно метеоритному дождю, страхи и сожаления, которые никак не могли сформироваться на его языке. Одна только мысль заставляет его беспокоиться, задыхаться. Его челюсть сжимается от разочарования, но расслабляется только тогда, когда призрак твоих пальцев направляет его к этому.       Слабый свет обрамляет тебя, черты твоего лица встревожены. О, он едва ли может вспомнить, когда в последний раз видел твою улыбку. Но он помнит, знает, что это прекрасно. Легкое смягчение, которому подвергается его взгляд, когда он скользит по тебе, очень знакомо — ты однажды указала на это.       «Твои глаза наполняются теплом, они тают, как янтарь. Твои зрачки расширяются, как большие луны.»       У него не может не закружиться голова, он так многого и не осознал, когда это осознала ты.       Его рукам нравится рассеянно искать, с чем бы поиграться, когда ему нужно подумать. У его пальцев есть привычка методично постукивать по чему-нибудь: по столу, корешку блокнота, собственному лбу. Отметина над его ртом повторяет линию губ, когда они растягиваются в улыбке. Он делает это сейчас, несомненно. Смягчается в твоем остаточном изображении. Взгляд теплый, медовый, полный надежды.       Нет, он не уверен, что его судьбу можно изменить; он близок к этому, но пока не умирает. Хекскор не реагирует на все стимулы, которые он пробовал использовать, но его исследования далеки от завершения. Есть горы сложностей, которые он не уверен, что сможет исправить, подводные камни остаются просто вне его контроля. Все, кроме одного, все, кроме этого. Это то, что он мог бы сделать, что он может изменить.       Ты почти заговорила. Почти произнесла несколько бесполезных прощальных слов, когда его усталые, нежные глаза возвращаются к твоим, два корабля в одном море. Он любознательный, нерешительный, его брови сведены вместе в раздумье и с убежденностью. Один только вид его — растрепанные волосы, бледная кожа, разжигает в тебе тысячи чувств и тревог. Зажигалка, брошенная в лужу бензина.       Это то, что подхватывает Виктор.       Ты выглядишь огорченной. Неуверенность в себе, судя по тому, как твои глаза не могут встретиться с его глазами, по тому, как твоя рука соскальзывает с его щеки, по тому, как все в тебе угрожает исчезнуть. Когда ты смотришь на него так, словно уже потеряла.       Ты разучилась понимать его, замечает он. Зациклившись на том, что вы можете потерять, вы оба забыли, что могли бы иметь. Сердце Виктора, кажется, вот-вот разорвется, с такой силой, что взрыв солнца покажется слабым, и ты не понимаешь, что ему придется показать тебе.       Он воспринимает это как знак. Хватается за последний шанс, который ты ему предоставила, и бежит с ним так быстро, как только может.       Его имя застывает у тебя на губах, прежде чем ты успеваешь произнести его. Эхо преследует твою душу, когда его ладонь, твердая и уверенная, находит твою щеку. Виктор притягивает тебя к себе сильно, нити дистанции легко преодолеваются, и он прижимается губами к твоим губам с интенсивностью, которая ощущается интуитивно.       Это не исправит того, что уже сделано. Это не обещание, которое может быть ободрением или прощанием. Это не тот способ, которым он хотел бы признаться, если бы судьба была достаточно милостива, чтобы предоставить ему выбор.       Но Боги, логика и разум, беспокойство и смертность — все это превращается в ничто. Выцветает и с шипением уносится в небо, распускается и зарождается заново в его легких, потому что так долго он нуждался в этом, нуждался в тебе. Так же яростно, как мертвый пергамент, жаждет быть сожженным.       Твое тело немедленно напрягается от неожиданности. Твои руки неловко застывают на месте, пока голова Виктора наклоняется, его ладонь скользит от твоего подбородка к щеке, чтобы прижать тебя ближе — как будто ты все еще склонна исчезнуть, если он отпустит.       Этот поцелуй достоин того, чтобы им насладиться.       Ты закрываешь глаза, двигаешься вперед осторожным шагом, практически натыкаясь на него.       Это слаще, чем ты когда-либо могла себе представить. Легкая шероховатость его потрескавшихся губ. Легкая щекотка его дыхания, когда вы отстраняетесь друг от друга достаточно надолго, чтобы поколебаться, но недостаточно, чтобы набраться сил остановиться.       Нежные поцелуи увлекают тебя дальше, ближе. Рука держит его за щеку, ладонь обхватывает плечо. Осторожно, прилагая немного силы, чтобы случайно не поранить.       Виктор следует за тобой, откидывается назад, заставляет тебя наклониться ближе, когда ты попадаешь в его эффект бабочки. Синий свет заливает вас, и хекскор меняется, становясь совершенно сияющим.       Это момент разлуки, короткая секунда, когда твои глаза едва успевают приоткрыться. Пауза, которая обещает стать твоей последней возможностью для сожаления. Жадный и настойчивый, зверски нетерпеливый, Виктор затягивает тебя обратно, удерживая в своей полутьме. Уговаривает тебя заключить его в клетку — поцеловать его так, как будто все это взаправду.       Твой вкус яркий, совершенный, интенсивный, богатый. От тебя по его спине пробегает электрический разряд, когда твои пальцы попадают в мягкие каштановые пряди его волос. Хватаешь, тянешь, оставляя все еще более беспорядочным, чем это было раньше.       Твои губы приоткрываются, твое дыхание опьяняюще сливается с его дыханием. А он всего лишь глупый, до безрассудства человек. Создан из плоти и ярких грез, запечатлен нежной кожей и пылкими желаниями. Слишком слаб, отчаялся и захвачен твоим эхом, чтобы думать о чем-либо, кроме того, как звучит его собственное имя — буква «В» — это мягкая вибрация, завершение согласных делает ее похожей на благоговение, когда его вдыхают ему в рот.       Как в тумане, он чувствует, как твоя ладонь легонько ложится ему на грудь, прижимая его спиной к столу в неуклюжей попытке приблизиться. Его кресло слегка покачивается от движения, ржавые колесики скрежещут по плитке. Твоя ладонь оказывается между его поясницей и твердым краем стола, принимая на себя часть его веса и действуя как буфер, не давая ему прижаться к нему.       Виктор тает под твоими руками, с тихим звуком вдыхает тебе в рот, умоляя не останавливаться — как будто ты могла. Как будто ты не хотела этого бесчисленным количеством способов, несмотря на бесконечное количество отброшенных мечтаний. Вам остается прерывисто дышать в промежутках, цепляясь за учащенные вздохи, которые соперничают с попытками удержать голову над водой, когда дикие волны разбиваются о череп.       Запыхавшись, он вслепую нащупывает твое плечо, легонько отталкивает, молча прося о минутной передышке.       Ты немедленно отстраняешься. И не можешь удержаться от дрожи, когда он тихо произносит твое имя. Знакомый акцент, обвивающий слоги, придающий им жизнь и значимость, как будто твое имя было создано для того, чтобы он его произносил. Шептать, желать, умолять. — Lásko, — воркует Виктор, когда его глаза тяжелеют. Блестящий, с искрой рвения, которая говорит тебе перестать сдерживаться.       Тебе хорошо знакомо это теплое прозвище. Ты знаешь, что этому Виктор научил тебя сам, в перерывах между осторожными исследованиями тех немногих вещей, которых вы еще не знали друг о друге, когда твое ночное любопытство и желание учиться привели тебя к «о, а какое прозвище ты бы использовал для кого-то особенного?»       Его челюсть скрипит, его следующие слова, произнесенные на его родном языке, напоминают резкое собственническое ругательство. Его голова наклоняется вместе с твоей, когда ты наклоняешься ближе, но ты смещаешься, наклоняясь, чтобы твои губы нашли его шею.       Поцелуи, которые ты оставляешь там, торопливые, отчаянные, как лучи света, как будто у тебя нет времени. Он послушно подавляет всхлип и позволяет своей голове откинуться назад. Это оставляет достаточно места для твоих блуждающих рук, чтобы смять и отогнуть воротник его рубашки, и ты прижимаешься губами к твердому, выступающему изгибу его ключицы.       Ты находишь родинки-близнецы на его шее, оставляя поцелуй там, настолько отчаянный, что может остаться след. Ты следуешь за ними, как за картой сокровищ, чтобы поцеловать идеально расположенную родинку над его губами. Твои ладони мягко обхватывают его лицо. Затем ты нежно целуешь отметину на противоположной щеке, твои губы теплые, пронизанные пылкими искрами.       Виктор вздрагивает, он чувствует, как молния пробегает по позвоночнику и разрезает его, как коса. Он избегал своего собственного угасающего отражения неделями и месяцами, но ему не нужно много помнить о себе, чтобы все еще точно знать, куда ты целуешь.       Призрак твоих губ прямо над его ртом, а затем на его щеке вызывает у него густое, сладкое, как сироп, осознание того, что происходит.       Его родинки.       Это напоминает ему о том, как кончики пальцев игриво касаются его лица. О мягких комментариях и милых комплиментах, портретах его собственного образа, которые он никогда не забывал, потому что они были от тебя.       Когда ты слышишь его прерывистое дыхание, он клянется, что чувствует твою улыбку напротив себя. Он уверен, что, как только ты переместишься обратно к его шее, он повторит процесс заново. Покрывая беспорядочными поцелуями его нежную кожу, преклоняясь перед тонкостями, которые он никогда бы не счел достойными восхищения. Запоминая каждое расположение, как будто это сделано намеренно, как составление карты созвездий ночного неба. И Виктор сглатывает, трясется, смягчается.       Вслепую ты ищешь, где его рука была рядом с твоей. Ты хватаешь ее и следуешь естественному переплетению пальцев: твои пальцы идеально вписываются в промежутки между его.       Пытаясь не вздрогнуть, терпя неудачу, когда твое дыхание касается уголка его губ, он проводит свободной рукой по твоей пояснице. Кончики его пальцев нежные, нерешительные. Касания сродни изучению.       С головокружением и еще более запутанными мыслями он не ожидает, что ты поставишь колено на его табурет, между его ног, когда ты наклоняешься близко, быстро и сильно, снова прижимаясь губами к его губам. Одного поцелуя недостаточно, поэтому ты целуешь его снова. Ты позволяешь втянуть себя в его поток, и он перестает дышать, чтобы впитать тебя.       Твое тело выгибается от его прикосновений, изгибается, когда его ладонь прижимается к твоей спине, пытаясь почувствовать тебя как можно сильнее. Ты хочешь быть податливой под его теплыми руками, как глина, потому что, по крайней мере, когда тебя лепят, остается отпечаток. У тебя было бы что вспомнить, что это значило, каково было его прикосновение.       Секунды и минуты перетекают одна в другую. Ты едва можешь сказать, где начинается он, а заканчиваешься ты. Две половинки одной и той же анатомии, ты можешь почувствовать гул присущего ему света в своей грудной клетке.       Хекскор пульсирует, достаточно сильно, чтобы ручки начали кататься по столу, опрокидывает ненадежную стопку диаграмм, из-за чего несколько листков падают на пол, заставляя стальные шарики Ньютона неуклюже звякнуть друг о друга.       Никто из вас не замечает. Ответ, который Виктор искал, находится вне пределов его досягаемости. Ты заставляешь его чувствовать себя невесомым, как будто хрупкость его собственного сосуда является скорее запоздалой мыслью, пока его не разорвут на части, и ты будешь рядом, чтобы собрать его обратно. Ладонь Виктора обнимает тебя сзади за шею, его голова наклоняется к твоей, и вы целуетесь. Падая друг на друга, вы перестаете дышать. Твои атомы растворяются в его частицах, образуя размытое пятно между двумя вашими фигурами. Твое сердце бьется в унисон с его, в таком точном ритме, что их можно принять за один и тот же единственный удар.       Чтобы наконец оторваться, требуются огромные силы. Ты делаешь это только потому, что сильно прижимаешь Виктора спиной к столу, и он практически вот-вот упадет.       Вам обоим нужно было отдышаться. Требуется несколько мгновений, чтобы твоя голова перестала кружиться. Ты едва ли можешь сосредоточиться на чем-либо, кроме следов на твоих губах и учащенного сердцебиения. Отступая назад, соскальзывая со стула, чтобы дать ему больше места, ты обхватываешь его щеки обеими ладонями. Мягкие и блаженно нежные, как будто они созданы для того, чтобы держать его.       Виктор тяжело вздыхает. Его кожа слегка порозовела, все еще теплая на ощупь. Его пристальный взгляд остается на тебе, купаясь в твоем сиянии. Ты привыкла к тому, что он отшатывается. Легкая неуверенность всегда проскальзывает в его пальцах, когда ты пытаешься схватить его за руку. Его мышцы инстинктивно напрягаются всякий раз, когда твоя рука обвивается вокруг него, помогая выдержать его вес.       Но на этот раз твои ладони обхватывают его лицо, большие пальцы касаются его кожи, и он тает в твоих прикосновениях. Взгляд трепещет, выражение лица расслабленное.       Приглушенный свет лаборатории и мягкое свечение рунической матрицы хекскора обрамляют его лицо контурами тени и лазурными оттенками. Оттенки синего сливаются с пчелиными сотами его глаз, приглушая цвет. Облака закрывают заходящее солнце. Сначала он слышит легкое прерывистое дыхание, а потом видит, как крошечная капелька падает тебе на щеку, и ты наклоняешься вперед, пытаясь спрятаться. Крепко зажмурившись, ты прижимаешься лбом к его лбу. — Прости, я… — бормочет Виктор слабым голосом. Так тихо, что ты почти ничего не слышишь. — Я знаю, это ничего не исправит, но...       Он не видел тебя плачущей с тех пор, как вы оба были детьми.       Виктор вспоминает, как неуклюже пытался утешить тебя, сделав глупую вертушку в виде цветка из металлолома в подарок, потому что он думал, что это ничего не исправит, но может немного облегчить задачу. Во всяком случае, на какое-то время.       Реальность часто бывает холодным, жестоким надзирателем. Воспоминание о том, как снова дышать, вызывает острую боль в легких, она отдает болью в усталые плечи и натруженную ногу. Его видение возвращается в фокус, его будущее возвращается, чтобы дразнить его, но на этот раз что-то изменилось.       Он чувствует искру. Вновь обретенную волну амбиций. Сияющий золотой час перед ярким, финальным прорывом. — Все в порядке, — выдыхаешь ты, слабая и хрупкая, едва заметно пожимая плечами, что говорит о том, что ты совсем не такая. — Я этого не ожидала.       Виктор берет тебя за подбородок, мягко отводя назад, чтобы дать ему возможность посмотреть на тебя. Его большой палец смахивает капельку с твоей щеки. — Ах, но какое-то время казалось, что мир находится за много миль отсюда. Не так ли?       Его взгляд полон надежды, почти нервозности. Пытается уловить малейшее изменение в твоей реакции. К счастью, его голос, кажется, быстро возвращает тебя к жизни. Ты немного смеешься, вытирая остатки слез тыльной стороной ладони. Вот улыбка, которой он всегда восхищался. — Как будто мы растворились друг в друге, — признаешься ты немного застенчиво, с нежной тоской. Твое сердце раскрывается в груди, как яркий, красивый цветок. Вам обоим следует вспомнить, попытаться проанализировать сложности каждой ситуации. Это было…       Ты делаешь паузу, пытаясь подобрать правильное описание, и кладешь руки ему на плечи. Это было прекрасно? Пленительно? Увлекательно?       Ты качаешь головой, отводишь взгляд, потому что даже воспоминания о его поцелуе достаточно, чтобы твое сердце забилось сильнее, достаточно, чтобы соблазнить тебя снова притянуть его к себе. Виктор снова наклоняет тебя к себе, его палец слегка касается твоей челюсти. — Хм… захватывает дух? — он задумчиво произносит. — Лучше, чем ты могла мечтать?       Легкая нотка уверенности, которую он воплощает, плавные слова с его акцентом приятно напоминают тебе о том времени, когда он был моложе. Слишком собранный и стремящийся проявить себя. Он доводит дело до конца, подталкивая тебя вперед ладонью в бок. Большую часть своего веса ты поддерживаешь сама, пока Виктор не тянет тебя вниз, терпеливо и решительно направляя тебя устроиться у него на коленях. — Знаешь, — воркуешь ты, склонив голову набок. — Это ужасно похоже на признание.       Ты можешь видеть каждый едва заметный выпад груди Виктора, расширяющейся с каждым долгим вдохом, который он делает. Это тесновато. Его стул едва достаточно широк, чтобы вместить его самого, не говоря уже о тебе. Его скоба слегка давит на заднюю часть твоей ноги, выступающий металл, торчащие болты. Его раздвинутые бедра оставляют тебе немного пространства, но все равно заставляют твое тело прижиматься к нему ужасно близко.       Ты находишься в идеальном положении, чтобы рассмотреть каждую деталь его лица. Его усталые глаза, изгиб подбородка, горбинку носа. Его густые брови слегка хмурятся, образуя искусственную гримасу, и ты протягиваешь руку. Ты проводишь большим пальцем от его виска ко лбу, наслаждаясь мгновенным смягчением выражения его лица. — Возможно, это одно из них. Или, на самом деле… — Виктор с любопытством хмыкает. — В нем есть потенциал стать одним из них, если я решу уточнить. — Да? Просвети меня.       Пауза. Виктор прикусывает внутреннюю сторону щеки, размышляя, а ты кончиками пальцев убираешь пушистые пряди волос с его лица и заправляешь за уши. — Я так долго… жаждал быть рядом с тобой.       Его тон спокоен, сдержан. От него по спине пробегает дрожь. Его ладонь скользит по твоему лицу и ласкает его. Это почти урок сдержанности, поскольку он пытается удержаться от того, чтобы снова не притянуть тебя к себе. — Это была несбыточная мечта. Я предположил, что было… слишком поздно. — Я думала… я была уверена, что ты не… — твои плечи напрягаются, и ты накручиваешь прядь его волос на палец и отводишь ее, чтобы полюбоваться роскошным завитком. — Как давно?       Виктор выдыхает. — Мы были практически неразлучны с того дня, как встретились, я уверен, ты все еще помнишь, как дети смеялись и… и подшучивали над моей очевидной влюбленностью. Но ты ждешь что-то конкретное. В таком случае есть один пример.       На этот раз тебе не нужно просить его вдаваться в подробности.       Проводя ладонью по твоей шее, лениво любуясь, Виктор делает еще один ровный, глубокий вдох. — Это был День прогресса после того, как мы завершили работу над воротами. Вечеринка совета была… душной. Мне повезло, что я убедил тебя прийти. На тебе был такой великолепный наряд. Джейс прокомментировал, заявил, что я не мог оторвать от тебя глаз. Я отрицал это. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было более чем очевидно.       Вечеринки вряд ли тебя когда-либо интересовали. Виктор всегда был тем, кто убеждал тебя посещать каждый день прогресса.       Он напоминал, что ты должна ручаться за свой вклад, попытаться пообщаться. Ты была не против выйти в люди на час или два, и вся эта выпивка и дружеские отношения, презентации о новых технологиях показались тебе интересными, но все, что происходило потом, было, прямо скажем, утомительным.       Однако тот случай был более особенным, чем большинство других. Была разница в том, как Виктор попросил тебя быть там. Это казалось важным для него, и поэтому это было вдвойне ценно для тебя. — Я присоединился к тебе на балконе, как только смог растормошить толпы инвесторов, — Виктор продолжает, размышляя, перебирая все детали. — Ты весь вечер хранила для меня коктейль, если помнишь. Что-то приготовленное с ромом — яблочный сидр, я полагаю.       Виктор вспоминает, что подслушал несколько твоих разговоров. Твое желание продемонстрировать то, что вы изобрели вместе, было ощутимым. Ты заставила зал сиять. Он смотрел только на тебя, не обращая внимания на людей вокруг. На этих праздничных мероприятиях богатые жители Пилтовера больше интересуются финансами, чем прогрессом.       Твои слова были такими добрыми «Виктор потрясающий, вы уже встречались с ним?». Каждый спонсор и светская львица знали, что твой партнер умен, изобретателен, невероятен. Забавно, что Виктор видел те же качества в тебе.       Большую часть вечера вы были разделены. Виктор был занят с толпой модных посетителей, лучшими в Пилтовере, надеясь узнать последние сплетни о том, что партнер Человека прогресса придумает дальше. К счастью, вы оба выбрали одно и то же убежище, чтобы попытаться скрыться от толпы. — Я ждал такого момента, поговорить с тобой. Ты поздравила меня. Сделала комплимент моему выступлению с короткой речью, которую ты помогла мне запомнить. И… так ясно, я помню, как ты сказала: «Я так горжусь тобой, Виктор. Я знала, что ты сможешь».       Никаких недооценок, ты никогда не сомневалась в его потенциале. Ты верила в него, даже когда никто другой не верил. Когда не было нетерпеливых инвесторов и подобострастного совета, только ты и он, и удушающий смог Подземного города и его глупые мечты.       Виктор понимает, что ему придется снова попросить тебе о вере, в последний раз.       Взгляд парня на мгновение останавливается внизу. Созерцательный, эмоциональный. — Я чуть не поцеловал тебя прямо тогда, — он, наконец, поднимает на тебя взгляд. — Но… — напевает он, затем вздыхает. — Прямо за балконом все еще оставались благотворители, некоторые из которых уже решили подробно расспросить о моей личной жизни. Я бы не хотел, чтобы наш первый поцелуй спровоцировал такую сцену.       Виктор восхищается оттенком нежности на твоем лице. Это его намек найти твою щеку, прижать тебя к себе так крепко и нежно, как он делал с самого начала. Утес перед водопадом, его первый шаг к тому, чтобы утонуть вместе с тобой.       Ничто и никогда не вернется к простоте. Но Виктор отказывается сожалеть об этом, решает, что должен посмотреть правде в глаза. Каждый назревающий конфликт, эти зарождающиеся эмоции, остатки ощущения твоих губ на его губах, незабываемая нежность, решающий шаг, который он отказывается забывать.       Ты можешь почувствовать легкую дрожь его пальцев, мозоли на ладони. — Вик… — Мне нужно твое доверие.       Твои глаза расширяются. — Виктор, — начинаешь ты снова, — оно уже у тебя есть, и всегда было. Я не хочу, чтобы ты колебался, ты можешь… — Нет, нет, хекскор, — поправляет Виктор. Он переводит быстрый взгляд с тебя на меняющиеся руны на поверхности своего проекта. Сияющий и колеблющийся, чудо, даже когда он бездействует. — Есть многое, о чем я еще не рассказал совету. Ни Джейсу, ни тебе.       Новообретенный огонек убежденности вспыхивает в его глазах. Вспыхнувший энтузиазм решить любую головоломку, которую ему преподносят, ключ, повернутый в двери, которая, как он думал, никогда не откроется.       Твой взгляд любопытный, внимательный, затем явно противоречивый, и он чувствует, как его челюсть начинает сжиматься. Несмотря ни на что, он продолжает дышать всей грудью, хотя его руки дрожат при этой мысли, а голос слишком тихий и надломленный, и он ненавидит звук, который издает, когда срывается. — Ты — единственное, что я не могу потерять, — Виктор с любовью держит твое лицо, запечатлевая тебя в состоянии преданности, подобном статуе, пока он борется с грызущей шероховатостью в задней части горла. — Я верю, что смогу решить это, но мне нужно знать, что ты пойдешь за мной в любом случае. Пожалуйста.       Это то, в чем он уже уверен, несмотря на слабые нити сомнений в его голове. Конечно, ты бы так и сделала, если бы он был тем, кто просит. Вы оба связаны друг с другом так же бесконечно, как линии, соединяющие созвездия, ему просто нужно услышать, как ты это говоришь.       Ты слабо улыбаешься ему, твое прикосновение касается изгиба его лица, как кончики пальцев ласкают изгиб лепестка цветка. — Делай то, что считаешь правильным. Я доверяю тебе.       В том, чтобы наконец признать правду, есть горько-сладкий катарсис, наряду с бесконечной пропастью, угрожающей поглотить его целиком. И сейчас, по крайней мере, до конца ночи, он ничего так не хочет, как прижаться к тебе. — Любовь моя, — шепчет парень. Он притягивает тебя ближе, как море притягивает луну. Он осмеливается запечатлеть еще один слабый поцелуй на твоей щеке, несмотря на то, что знает, как бесконечно трудно будет оторваться. — Мое вдохновение, — поцелуй в противоположную щеку. — Моя маленькая искорка.       В лаборатории по-прежнему тихо, темно, если не считать низкого гула и светящейся орбиты хекскор. Виктор прислоняет голову к твоей груди, расслабляясь еще больше, когда ты начинаешь нежно играть с его волосами. И, наконец, он позволяет своим тяжелым векам полностью закрыться.