Кошки-змейки.

      С самого утра, как только первые лучи восходящего солнца, протекая через щель между шторами, утопили спальню в призрачно-жёлтом сиянии, Данила откинул с тела Руслана одеяло и принялся искать шёлковый халат. Начало дня, отмеченного Тушенцовым рисунком черепа с костями в календаре, всегда было суетливым и полным злобного шипения. Период смены старой чешуи на новую всегда был с подковыркой в виде ну уж слишком повышенной чувствительности, что даже привычная одежда дарила ощущение налипшего к телу роя одичавших ос.       Из всех возможных вариантов действительно комфортного проживания в такой нелёгкий для Тушенцова период они выделили два важных условия: меньше телодвижений и меньше прикосновений. Данилу это, по правде говоря, ужасно расстраивало, но если так было нужно, то он готов был терпеть.       — Русь, тебе нужно переодеться сейчас, а то потом больно будет, — он мягко расцеловывает его лицо, всем видом своим напоминая девицу, готовящуюся отпустить парня на фронт. И совсем неважно, что война эта будет длиться всего сутки. — Руслан, подъём.       — С-сколько времени? — прошипел в ответ, отлепив щеку от подушки, затем рухнул обратно, перекатываясь на бок так, чтобы быть лицом к парню.       — Почти восемь утра. Я халат принёс, надень сейчас, — шатен обречённо вздохнул, принимая сидячее положение.       — Ненавижу этот день, — покорно стягивает футболку и затем надевает халат, наслаждаясь прохладным гладким шёлком. Это пока единственная ткань, которую он, хоть и всё же скрипя зубами, переносит в линьку.       — Знаю, и я тоже его ненавижу.       Руслан сдвинулся к середине кровати и вытянул ноги. Старые чешуйки грязно-оранжевого цвета слазили со своих мест кусками, но некоторые всё равно нужно было убирать самостоятельно. В большинстве случаев шатен занимался этим сам, и только лишь на спине он давал возможность орудовать пинцетом Даниле.       Как только разум отошёл ото сна, каждую конечность начало пощипывать, островки с чешуёй пекли. В норме этого быть не должно, змеи никакой боли не испытывают в линьке, но как уже говорилось, дефектам подверглись многие.       Данила, всегда чуткий к своему партнёру, замечал изменения его настроения и поведения за несколько дней до начала линьки. Так как африканская кустарниковая гадюка, ген которой унаследовал Руслан, проживает в тёплом и сухом климате, то чешую она меняет два раза в год, но в суровом русском климате — лишь раз. Всё чаще закрывались шторы и окна, чтобы в комнате было тепло и даже душно, темно и сухо, парень более не пренебрегал носить шерстяные носки, а то и перебирался по комнатам с настороженным шипением, накинув на плечи плед.       Прижимаясь ночью к телу Тушенцова, Даня мягко елозил руками по коже, чтобы нащупать отступающие от поверхности куски чешуи, и как только под пальцами оказывался сухой шершавый кусочек, сразу ставил будильник пораньше и мысленно готовился наблюдать за страданиями любимого человека. Тогда даже и его мартовское дебоширство казалось сущим пустяком — он ведь даже удовольствие получал, а вот Руслан готов был голым отправиться в космос мотаться в пустоте, чтобы ничего не касалось его тела, больше напоминающего оголённый нерв.       Отрывающий куски отмершей чешуи Руслан — картина не очень приятная, но, как говорится, что естественно, то не безобразно. Пусть и естественно только для той малочисленной группки людей, страдающих из-за больных на голову учёных, живших почти полторы сотни лет назад. Данила присаживается сзади с пинцетом, стараясь меньше комкать простынь и не дотрагиваться лишний раз. Поддевает аккуратно за краешек, стягивает полупрозрачные ткани, радуясь ярким обновлённым островкам чешуи. Новые чешуйки всегда отдавали розоватым оттенком, затем становились красноватыми и оранжевыми, Кашин бы сказал цвета мандарина, из-за которого он чихал до звона в ушках. Достаточно редкий цвет для невольно подарившей Руслану свой ген змеи.       — Тут всё, — складывая кусочки различных форм в железный контейнер и закрывая сверху крышкой, оповещает Данила. Руслан заметно ёжится, разглядывая собственные чешуйки.       — С-с ними вообще можно что-то с-сделать? Для чего ты их хранишь? — не касается, чтобы лишний раз не раздражать кожу, но вертит рукой в воздухе.       — Красивые же, — хмыкает Данила, совсем невесомо, еле-еле касаясь губами яркого островка под левой лопаткой.       Шатен на это почему-то вдруг рвано вздыхает, мелко дрогнув всем телом. Выглядывая через плечо, Даня ненароком стыдится, заметив напряжённо сжатые челюсти и выступившие желваки. Знает ведь, что боль доставляет, но не может держать себя в руках, когда Руслан позволяет приблизиться к любимым чешуйкам. Прячет их под одеждой всякий раз, когда выходит из дома, стыдится, когда сам Данила самозабвенно выцеловывает эти пятна, которые он не раз называл «лишаеподобными». Ну вот терпеть он эти безобразные пятна не может, а когда во время линьки они отваливаются и вдруг становятся по-бабски розовыми — тем более.       Нет, свой животный ген он любил, хотя и долго свыкался со скачками температур, любил свой раздвоенный длинный язык, тонкие белые клыки и непроизвольное шипение, но из-за мутации чешуя расположилась не равномерно, как бы ему очень хотелось, а непонятными алыми кусками. В его представлениях такие пятна показывают на сеансах психологи с вопросом «что вы видите на данной картинке?». Руслан видит безобразие, дефектность и уродливость.       — Больно? — спиной шатен чувствует обжигающий жар, хотя они не прижимаются.       — Наоборот почему-то, — морщится, когда матрас прогибается и простынь натягивается под ляжками. — Не двигайс-ся, блять.       — Да я аккуратно пытаюсь, не шипи, — ведёт горячим расслабленным языком по неровной поверхности чушеек, но Руслан дёргается вперёд, грозно высовывая длинный язык и шипя.       — Ты с-своим кошачьим языком как наждачкой облизываешь, — Даня тушуется и испуганно машет хвостом, перебираясь на четвереньках по краю кровати и усаживаясь на колени перед парнем. Виновато дёргает ушками. — Вс-сё в порядке, Дань, расслабьс-ся. Завтра это закончитс-ся.       По привычке хочет почесать за ушком и даже протягивает руку, но Кашин настороженно двигается назад, уходя от касаний: даже пальцы бы прошибло болью от прикосновений. Лишь позволяет себе мурчать и крутиться вокруг парня, виляя стыдливо хвостом. По принятым ими же правилам, Даниле следует провести весь день в других комнатах квартиры, чтобы глупое кошачье желание приласкаться к «хозяину» его не гложило, но сейчас его почему-то не прогоняют, а терпеливо и со страдальческим видом разглядывают. Это разгоняет кровь и заставляет волоски на хвосте встать дыбом от появившегося из ниоткуда предвкушения какого-то нонсенса.       В следующие несколько минут Данила приносит в спальню обезболивающее и тёплую воду, самостоятельно кладёт на тонкий язык таблетку и подносит стакан ко рту Руслана. Отработанный трюк, но руки всё ещё дрожат. Каждая маленькая оплошность стоила секундно окатывающего затылок холода от страха причинить боль, и порой он даже стремительно готов был сжаться как гидра под пристальным и хмурым взором полосочек-зрачков в золотой радужке.       Ближе к обеду таблетки начали своё действие, и Тушенцов прижался спиной в мягкой обивке изголовья кровати. Предугадать, сколько времени на передышку у него есть, было сложнее, чем найти иголку в стоге сена, — то есть невозможно, потому приходилось полагаться на реакции кожи. Чрезмерная чувствительность осталась, но уже не вызывала желание содрать с себя кожные покровы вместе с «лишаеподобными» чешуйками, а потому он даже смог держать в руке телефон. Обновлённая чешуя зудела, но прикасаться к ней казалось настоящим актом мазохизма, но тем не менее, она уже начала принимать малиновый оттенок, приближаясь в излюбленному гранатовому цвету.       Данила мотался встревоженно по комнате и вилял хвостом, словно настоящий кот при виде замотанной гирляндой и завешанной игрушками ёлки, пока не присел на кровать, тыкая пальцем в чужое колено.       — Нормально себя чувствуешь?       — Пойдёт, только это ненадолго, — Даня смиренно устраивается меж его ног, пытаясь поцеловать так, чтобы не задевать ни одной другой частью тела.       Совсем невесомо касается чужих губ и нависает довольно, спускаясь дальше смазанными поцелуями по островкам наименее чувствительной чешуи. Руслан напрягается, но не отталкивает, а лишь быстро двигает раздвоенным языком. Самый настоящий садомазохизм, причем в самом странном его проявлении. И обоих от этого ведёт.       Подушечками пальцев обводит контуры, ловит задушенный прохладный выдох губами. Даня упирается ладонями в матрас по обе стороны от бёдер парня, встав на четвереньки. Приходится забыть о будоражущем контрасте температур и довольствоваться щекочущим дыханием да мурчать, изнывая от желания потрогать любимое тело.       Халат распахивается окончательно, свисая с широких плечей подобно плащу, и Даня очарованно склоняется, еле-еле касаясь щекой напряжённого живота, от безысходности сжимает хвостом собственное бедро. Куда двигаться дальше, чёрт его знает.       — С-сделай уже что-нибудь, — ворчит сверху шатен, кажется, наконец ощутив действие анальгетика и расслабляя мышцы.       — Ты не двигайся только, — ложится на живот, взмахнув распушенным хвостом, и жмётся щекой в чужому члену через ткань боксеров.       И всё же это действительно самый неординарный петтинг, который им довелось реализовать. Нет, взаимной дрочкой они не пренебрегали, но без прелюдий и уж тем более без каких-либо других касаний — новый уровень сумасшествия. Не зная, куда деть руки, Даня сжимает пальцами несчастную простынь. Трётся нежной кожей щеки о шершавую и уже влажную от природной смазки ткань боксеров, начиная мурчать, тем самым вызывая приятную вибрацию, от которой гиперчувствительный Руслан напрочь теряет голову. Он вообще ощущает себя куколкой в руках извращённого мальчишки, чьи сюжеты для игр переходят рамки дозволенного.       Этот самый мальчишка сейчас ведёт языком вдоль выступающего члена, чуть сморщив лицо от вкуса терпкой смазки, виляет довольно хвостом, будто кот, которому дали полакомиться ветчиной, и Тушенцов на это сдавленно шипит.       Мягкими подушечками пальцев Даня натирает чешуйки на животе и груди с особой острожностью и чуткостью, навострив ушки вслушивается в каждый вытекающий из чужого рта звук. Беспокоится.       — Это пока с-самая с-странная картина, которую я только видел, — Даня хмурит брови, в неудобном положении пытаясь рассмотреть чужое лицо.       — Завали ебало, — языком очерчивает еле-еле ощущаемые венки и снова прикладывается щекой: член пульсирует. — Для тебя же стараюсь.       — И я это ценю, Дань, но вид реально интерес-сный.       Забавно фыркает, находя по ощущениям головку и смыкает на ней губы. Она у Руслана всегда была ужасно чувствительной, а сейчас он только мог представлять, какой взрыв удовольствия чувствует шатен. И судя по тому, как судорожно он втянул живот и попробовал сомкнуть ноги, нечаянно сжав бёдрами голову Дани, — что-то на уровне взрыва бомбы в Хиросиме. И он тут же вновь расставляет ноги шире, ощутив покалывания от жара Даниной кожи.       Руслану слишком жарко, редкий для его физиологии пот выступил на лбу. Интенсивность мурчания увеличивается, передаваясь от Дани шатену вибрацией, и, теряясь в ощущениях, он забывает напрочь о необходимом организму кислороде. Тушенцов застывает с открытым ртом. Пятно разрастается по ткани, пока член под ней дёргается, изливая последние капли спермы. Кожа щеки Данилы красная и блестит от влаги, но он в совершенном удовольствии от своей выходки. Целует мягко, поправляя халат, рокочет в поцелуе, гладит мягким хвостом чужую ногу, пока лекарства позволяют.       — Ос-ставил инвалида на один день с-сидеть в с-собс-ственой с-сперме, гад, — на откровенную иронию в его голосе Даня отвечает покорной улыбкой, дёрнув ушками.       — Трусы тебе чистые дать?       — Я тебя на трус-сы пущу. Дай, пожалуйс-ста.       Поломки в генах друг друга принять было легко, а справляться с её выкидами — не всегда, и когда приходили критические дни, оставалось лишь смиренно принимать их удары, успокоительно целуя партнёра. Взаимная чудаковатость в такие моменты спасала: Руслан в мартовский Данин недотрах претворял в жизнь самые потаённые мечтания, а тот в свою очередь вкладывал всю свою любовь и нежность в заботу во время хворобы в линьку. Своего рода симбиоз для переживания трудностей, которые любезно преподносят их животные гены.       Роясь в аптечке, Даня вынимает блистер с обезболивающим и думает лишь о том, как бы доказать Руслану, что чешуя его дохуя крутая и красивая, а ещё, судя по всему, эрогенная зона, о которой он, гадюка африканская такая, упорно умалчивал.       Направляясь в спальню, Даня прихватил из холодильника банку с фисташковым мороженым и две ложки. Раз уж с утра его из комнаты не выгнали, значит сейчас он как клещ вцепится в парня и проведёт с ним рядом весь день. И обязательно проверит, сменил ли Руслан трусы.