А четвёртого июля фейерверки были самыми красивыми

      Это было четвёртого июля.       Всё, что произошло в тот вечер, было записано на старую камеру, которую Гониль нашёл на чердаке их дома ещё прошлой осенью.       Сам Гониль помнит тот вечер лишь моментами.

***

      Кожаный руль хранит тепло его рук ещё с прошлой поездки. Окна машины опущены в самый низ, из динамиков тихо-тихо слышна мелодия. Знакомая такая, но название вспомнить Гониль не способен. Оно там, где-то слишком далеко, с моментами, навсегда оставшимися в прошлом.       Чонсу высунул руку наружу и с наслаждением прикрыл глаза. На губах играет расслабленная улыбка, но Гониль-то знает, что всё его спокойствие – фальшь, не больше. На самом же деле у Чонсу кровь кипит, и сердце от волнения стучит в самом горле. Стоит Чонсу открыть глаза, Гониль видит в тёмной радужке озорной огонь вперемешку с детским нетерпением. Гониль усмехается и давит на газ сильнее.       Свет фар рассеивает темноту. Вокруг – бесконечные поля, верхушки деревьев упираются в покрытое россыпью звёзд небо. Под колёсами шуршат мелкие камни; дорога сама по себе сделана плохо. В темноте ехать этим путём рискованно, но Гониль верит в свои навыки водителя, поэтому согласился отвезти их с Чонсу в место, находящееся так далеко от дома.

***

      Чонсу счастлив, – вот, что явно отпечаталось на плёнке старой камеры. На этот раз его улыбка слишком по-детски озорная. Камера трясётся, и Чонсу забирает её себе. Картинка всё не хочет фокусироваться, Чонсу шепчет себе под нос что-то. Что – уже не разобрать. Камера плохая, звук у неё ещё хуже. Нужно сказать спасибо, что он вообще записался, и спустя столько времени Гониль может снова вспомнить голос Чонсу.       Когда картинка становится чёткой, на ней видно, что Чонсу, облокотив её о нечто, что не попало в кадр, направил камеру на себя. Волосы взъерошены, огромная вельветовая рубашка, надетая поверх выцветшей футболки, расстегнута, и холодный ветер треплет её рваные концы. Но Чонсу не обращает на это внимания. Сев по-турецки, он тянет Гониля за руку, пытаясь затащить в кадр. Всё-таки Гониль сдаётся и садится рядом, кладя голову на плечо Чонсу.       – Ну, и, мистер Ким, не поведаете ли вы нам, что же мы делаем в пяти часах езды от дома на поле в, – он сверяется с часами, – два часа ночи?       Чонсу улыбается.       – С удовольствием, мистер Гу... салют… люди и…. поэтому…       Запись повреждена, моменты утеряны. Но Гониль отчетливо помнит смех Чонсу и фейерверки.

***

      Небо усеяно сверкающими огоньками. Они переливаются разными цветами и с треском взрываются через несколько секунд, раскидывая вокруг себя ореол блестящих точек. Они синие, золотистые, розоватые, зелёные. В воздухе витает запах пороха и чего-то такого волшебного, что не описать словами. Это надо чувствовать. Пропускать сквозь себя, ощущать кожей и радоваться, что ты находишься именно здесь, именно с тем самым человеком.       Чонсу тоже волшебный. Тоже огонёк в потухшем ночном небе. Тоже светит ярко, но так мало. Он протягивает руки к небу, надеется коснуться звёзд и огоньков.

***

      – Зажигай-зажигай!       Гониль поджигает странную палочку в руках у Чонсу, и камера на секунду теряет фокус, потому что прямо перед ней такое же чудо, как на небе. Чонсу поднимает его над головой и кружится, неразборчиво крича в даль полей на ломаной латыни фразы о бесконечности жизни и свободе человеческой души. За кадром Гониль тихо смеётся, стараясь не потерять Чонсу из вида.       – Стой, ты же упадёшь!       Чонсу останавливается. В его глазах отражается блеск зажатого между пальцев бенгальского огонька.       – Хён, ты слишком нервный, – смеётся он и срывается на бег. Бежит всё дальше от дороги и Гониля.       – Ну что за несносный мальчишка, – звучит тихо. – Стой, подожди!       Картинка теряет свою чёткость, и запись обрывается.

***

      Последнее, что помнит Гониль – у губ Чонсу клубничный привкус. Он почти не чувствуется, но отдаётся в груди тёплым покалыванием. Он прочно ассоциируется с самым ярким фейерверком.       – Знаешь, поцеловать меня сейчас было бы очень в тему.       И Гониль целует. Касается губ Чонсу нежно, цепляясь за его талию, как за спасательный круг. Улыбается в поцелуй и отстраняется, когда прямо над их головами взрывается самый яркий снаряд. Он рассыпается на миллионы мелких огоньков, и Гониль берёт Чонсу за руку, чувствует бешеный пульс под тонкой кожей запястья.       Детский восторг. Любовь. Волшебство в воздухе. Это было четвёртое июля.