Репетиции
13 декабря 2024 г., 17:11
Едва колышутся мелкие листья на кустах, которые подозрительно напоминают комнатные фикусы, в дивном саду, где райские цветы источают замечательный запах… Строительной краски. Резкий, бьющий по носу, заставляющий морщиться и стараться не задерживаться в локации «райского» огорода. Кхм, так значит ночь. Прожектор луны, приглушенный вечно спадающей жёлтой тканью, которую бедняга пособник Тибальда с пластырем на носу уже замучался поправлять, освещает своим тусклым светом сцену, настолько скрытую покровом мрака от чужих глаз, что ее наблюдает больше двух десятков человек в костюмах и без, а то и вовсе в обмундирование наполовину.
Под балконом из придорожной травки торжественно вываливается прекрасный юноша в старинном одеяние и со шпагой на поясе, ведь с ней лазать по чужим кустам сплошное удовольствие. Пафосным жестом он отбрасывает челку, лезущую в карамельные глаза, а потом наинаглейшим образом снимает самолично окрещеную «панамку», — которая на деле была ливреей, — чтобы обмахнуться ею.
За пределами помоста скрипит зубами Бенволио с пшеничной косой, агрессивно перелистывая сценарий, где точно не было сих важнейших действий. Стоящий рядом паренек, играющий напуганного стражника, и рад бы сочувствуще похлопать его по плечу, но не решается, в отдалении низенький сын человека, собравшего всю эту разношерстную компашку, лопает конфеты как не в себя, а сами постановщики картины попивают чаек, наблюдая за действом, и их явно абсолютно не волнует далеко не первое отхождение от плана исполнителя главной роли. Мужчина, которому словно вылили на волосы ведро серебряной краски, что аж все блестят и переливаются, очень сосредоточен на палочке, замершей ровно посередине чашки, второй мило беседует о каких-то ничего не значащих пустяках, казалось бы сам с собой, но внимательному зрителю ясно, что его внимательно слушают. Бенволио праведно возмущен, но отвлекать боссов от их чрезвычайно важных дел не желает. Впрочем, внимание большинства приковано вовсе не к ним, а к сцене, где между тем раздаётся грохот.
Это неудачливый Ромео, стоило ему сделать шаг, спотыкается о кактус, так некстати расположивший на пути. Вопрос о том, какого черта кактус вообще забыл в этом Веронском саду, остаётся открытым по сей день, но факт в том, что, не сумев удержать равновесие, жених издаёт шум, сопоставимый с обвалом занавеса. И, пожалуй, время было удачным, но «представление должно продолжаться!», поэтому штора в цветочек, заменявшая занавес, чинно висит на месте, а бесплатное шоу для всех, не задействованных в эпизоде, продолжается.
— Он в порядке?! — вскрикивает кто-то из толпы. Молодой человек переворачивается на спину, располагает руки крест-накрест на груди и беззаботно отзывается, как будто падает так по сто раз на дню.
— О, я в полном порядке, не стоит волноваться обо…
На секунду возникает тишина, джентльмен посреди сцены скашивает глаза в бок, где смущённо потирает затылок беловолосый паренек со странной стрижкой. Кажется, он исполняет роль Меркуцио.
— Кхм, Дазай-сан, замечательно, что вы целы, но я вообще-то имел в виду кактус… Понимаете, он просто Акутагавы! — расстроенно торопится объясниться мальчик, чей сосед — Тибальд и хозяин растения по совместительству — источает просто убийственную безэмоциональность касательно случившегося, отчего создаётся впечатление, что его друг беспокоится гораздо больше. Вероятно так оно и есть.
Испустив тяжелый вздох «Дазай-сан» драматично бурчит что-то о том, какие черствые люди его окружают, но не успевает провинившийся начать сыпать извинениями, как на балконе почти прямо над ним появляется «звезда». Ее яркие рыжие волосы, ореолом вьющиеся вокруг лица, разгоняют сумеречную темноту (которой на площадке и так не было), а тонкие розоватые губы искривляются в едкой усмешке. Сейчас Джульетта наверняка скажет что-то безумно драматичное, как и подобает воспитанной леди в пьесе, весь вид ее будет отражать глубокую скорбь и вместе с тем сдержанность и почтительность, ведь именно так ведут себя…
— Ты дебил? — максимально серьёзно интересуется она, свешиваясь через перила балкона. Вот они — герои самой трагичной истории любви в мире.
— Джульетта, не будь так строга! — прижимая руку к сердцу, словно раненный лебедь, восклицает Ромео, а затем резво вскакивает, чтобы вцепиться в низовья резных прутьев. — Милая леди, не желаешь совершить двойной… Ай!
— Ай! — передразнивает девушка, активно стараясь попасть носком тяжёлого черного ботинка с цепями по чужим пальцам, чтобы знали, как хвататься за чужие балконы. — Иди-ка ты нахрен, Ромео. И почему вообще я играю эту дурацкую роль? Отдали бы мне хотя бы Розалинду — я бы отшила тебя, как следует! Или лучше Париса — я бы заколола тебя шпагой, придурок! Какой идиот вообще решил, что девушка не может играть парня?
С недовольным кашлем Бенволио поправляет очки и многозначительно поднимает указательный палец, чтобы изречь что-то несомненно важное, но его уже абсолютно никто не слушает, потому как именно в этот момент дверь в зал с ноги распахивает жизнерадостный мальчишка с полным подносом еды. «Обеденный перерыв!» — весело оповещает он, так потряхивая подносом, что все едва с него не сыпется, и многоголосая толпа в помещение оживляется, поднимается шумиха, гомон и гвалт, а главному приверженцу канона остаётся лишь признать поражение, опуская голову. Приятеля, который мог бы сочувственно похлопать его по плечу ещё в прошлый раз, рядом уже нет — ушел за перекусом на двоих.
***
С объявлением творческой паузы в зале начинается настоящее броуновское движение. Все бродят, носятся и скачут туда-сюда, абсолютно хаотично и безо всякого порядка, и творят, что хотят, отчего у бедняги Бенволио, как у самого ответственного, грозит начаться нервный тик, и он уже готов грызть толстый сценарий в руках. Они знакомы всего ничего — с месяц назад открылся набор на актёрские курсы, — где на деле ничему не учили, но зато давали простор воображению и импровизации, — но большинство из них уже считают друг друга семьёй. Слегка безумной, себе на уме, не всегда ладящей и даже скандальный, но все же семьёй. Здесь собрались люди разных возрастов и нравов, но, как обычно говорят в таких случаях, их объединяло одно великое… Ничего? Да, пожалуй они просто были очень разные, оттого и притянулись друг к другу. Два ключевых героя трагедии (а трагедии ли уже?) существуют на волне, понятной лишь им одним. Прекратив перепалку, юноша отходит за канапе, и вроде бы галантно притаскивает несколько даме, которая к тому времени уже сидит, свесив стройные ноги, прямо на перилах. Однако Дазай не позволяет так просто поймать угощение, отдергивает его сразу же, как чужая ладонь вот-вот схватит его, за что получает отборную ругань сапожника (в данном случае милой сапожницы), и ему едва не заезжают ботинком в лоб, благо «Ромео» успевает вовремя отскочить со смехом. На другом конце их скромной театральной залы, на деле же обычной просторной комнаты, заваленной всяким хламом, — простите, чрезвычайно нужным реквизитом, — громко что-то рассказывает самоназванный продюсер в беретке и пончо. Его собеседник — на полголовы выше, худой и бледный, словно на солнце не выходит вообще, прижимает свое творение — рукописную версию сценария — к груди и почтительно слушает наставления. Это создатель толстой кипы бумаг с текстом, и он весьма неуверенно косится на исполнителей главных ролей, которые так и норовили привнести в сюжет что-то совершенно чужеродное, не свойственное тихому автору. Кормилица — церемонная, в традиционном кимоно, — обращается к темноволосому управленцу. Он на все реагирует улыбкой, острой, как скальпель, а глаза так и блестят загадочно, словно он давно продумал мировой заговор и собирается исполнить захват вселенной в самое ближайшее время. Его прошлый собеседник безуспешно пытается приманить неизвестно откуда взявшегося кота неизвестно откуда взявшейся вкусняшкой. — Чуя-кун, не бей Осаму-куна книжкой, она может пострадать, — укоризненно требует кормилица, которую судьба избиваемого Ромео не волнует совершенно, в отличие от реквизита. Манеры не позволяют ей кричать, так что требует она спокойно, но удивительным образом в зале, наполненным всяческими разговорами и шорохами, ее слышит каждый. Поразительная женщина. Джульетта салютует и с воплем «Хорошо, сестрица!» через всю комнату, не обремененная никому не нужными правилами приличий, которые все равно здесь, в обществе дружелюбных — в большинстве — единомышленников — совсем нет — нещадно нарушаются, спрыгивает с перил. Внизу уже поджидает Дазай, выкидывающий какую-то шуточку про «послушную девочку», за что заслуженно получает подзатыльник и гневное бурчание. Но книга спасена и оставлена в покое.***
Репетиции в любительском театре — место, полное разнообразнейших историй. За один день их героям удаётся пережить больше, чем за всю прошлую жизнь разом. За единственную встречу на Ромео обрушивается вместо пламенной речи парочка помидоров сверху, Тачихаре доводится узнать все прелести спектакля, когда твоя девушка играет за вражескую сторону и только за потыкать тебя бутафоровой шпагой. В самый нужный момент Меркуцио спотыкается. А потом спотыкается еще. Нет, вы не поняли, он спотыкается десять раз подряд, вместо того, чтобы храбро напасть на лучшего друга — Тибальда. К этому моменту Ромео уже не сдерживает смех, а тот самый противник позволяет себе прекратить многозначительно приподнимать бровь каждый раз и сразу закатывает глаза. «Думай о кактусе, Меркуцио» — уговаривают незадачливого актёра, пока тот стремительно розовеет то ли от смущения, то ли от смеха с самого себя, то ли все вместе и сразу. Акутагава отказывается сражаться с сестрой, а с его упертостью убеждать его — провальное дело… Ровно до того момента, пока не вмешивается Ромео. О да, убийцу и заклятого врага Тибальд слушает с удовольствием. Джульетта наотрез отказывается надеть платье, но ее любовничек и тут спасает ситуацию, взяв ее на слабо. Девушка, падкая на всякие споры, постоянно путается в длинных и пышных полах, но полдела уже сделано. Сценарист отвлекается на «подай-принеси» конфет для сына организатора, но всю работу все равно выполняет в срок. Бенволио в перерывах неловко общается с Розалиндой — симпатичной тихой девушкой с маленькой ролью, и ее «бывший поклонник» обязательно шутит про них, после чего ему вполне ожидаемо приходится убегать от швыряемого вслед блокнота. В нем, между прочим, куча важной информации — от имен и ролей всех актеров-любителей, до любимой марки сладостей продюсера, списка покупок, включающего бинты Ромео и запасные перьевые ручки трудяге-сценаристу и даже графика зависимости работоспособности главных актёров от присутствия обоих на площадке (повышается на 11,5 процентов за вычетом тех 34, на которые она падает из-за постоянного отвлекания, — вполне добровольного, — но с учётом полезных споров на слабо и прочего в случае более ответственной Накахары и на 73 с переодическим числом (и переодическим успехом) после запятой в случае раздолбая Дазая).***
Почему роль хора исполняет толпа серьёзных мужчин в черных костюмах и очках — не знает, кажется, никто, но наверное это единственные, кого смогли найти. Они вроде живые, а вроде не очень, с поистине военной выправкой и терпением. Никто не знает, откуда Мори-сан их достал, большинство просто молча надеется, что это не бывшие тюремные заключённые. Хотя ну не могут же такие добропорядочные на вид люди в официальной одежде… — Это п-пистолет?.. — ошарашенно интересуется По-кун, склонившись к продюсеру, абсолютно незаинтересованному в хоре. Брюнет лениво поворачивает голову и переводит прищуренный взгляд на мужчину, у которого на поясе явственно читается оружие. — У нас разве не шпаги по сюжету? Гений-сладкоежка отмахивается с поистине удивительной детской беспечностью. — Брось, По-кун, зачем хору шпаги? С первой страницы твоего очевиднейшего сценария ясно, что убийцы — не они! Не на шутку встревоженный, писатель замирает, игнорируя камешек в его огород — в конце концов переработанная пьеса Шекспира даже не является детективом! — Но у него же..! — вскрикивает он, но у человека в черном снова полный порядок и никаких компроментирующих вещей при себе, у Эдогавы дела поважнее и поинтереснее незначительных ролей, а у По кажется на исходе нервные клетки.***
Кека и Наоми занимаются костюмами. Весьма ответственная задача, от них зависит первое впечатление зрителей. Младшая девочка как всегда собрана, аккуратные хвостики уложены как надо, пока она безжалостно кромсает кусок чересчур длинных штанин. Бенволио неподалёку наблюдает встревоженно, потому что один промах означает испорченный костюм, но Изуми, пусть и юная, — профессионал. Ее бывшая наставница — Кое-сан, хотела, чтобы в созданных нарядах она сияла в полумраке загадочной сцены, но девочка предпочла закадровый свет кулис. Наоми всегда болтает без умолку. Какие-то журналы, новости мира театра и не только, одежда, тортики. Сфера ее интересов — все и сразу. И талант убеждения — это она уговорила брата принять участие в представлении, искренне восхищаюсь им и не желая, чтобы стеснение перед публикой мешало ему. Джуничиро действительно согласился, хотя, кажется, не существало ничего, в чем он мог бы ей отказать… Анэ-сан наблюдает за девочками из-за стола, где она присоединилась к старшим мужчинам. Никто не сомневается в актёрском таланте Огая Мори, но сейчас он поддерживает Фукудзаву-сана, настаивая, чтобы он выдал немного больше эмоций, чем безмолвная штора-занавес. В конце концов главе клана Монтекки далеко до его самообладания. Кажется между этими тремя общий только чай. Невдалеке юная Элис — капризная дочь Босса, ради которой в сценарии у Джульетты появилась сестра, требует конфет у Йосано — подруги продюсера. Та показывает ей трепещащие крылышки заколки-бабочки, Рампо, каким-то чудом услышавший требования, оперативно прячет все свое сладкое. Зал, вообще-то, полон людей, не имеющих отношения к сцене. ...Или вот скажем кот. Трехцветный, бегает повсюду и, так же нагло, как Эдогава, сидит там, где ему вздумается, разбрасывая все, что ему вздумается. «Откуда этот кот?» — спросят друг у друга актёры, но выгнать не поднимется рука даже у правильного Куникиды — он осведомлён, насколько директор представления любит котов. На улице весна, но кот учтив и величественен и шумит не больше обычного. На улице весна, но тут — репетиции в самом разгаре.
