Любить монстра / To Love a Monster

i

Это произошло во время ужина, что было достаточно уместно. Какое место может быть лучше для осознания, что твой партнер — серийный убийца и каннибал, чем столовая этого самого партнера? Более того, это случилось во время ужина с Джеком Кроуфордом — из всех людей. Первым порывом Уилла было встать, подойти к стене, и побиться о нее головой из-за того, что он не осознал этого раньше. Однако, он этого не сделал. Следующим порывом было рассмеяться — что он поборол небольшой улыбкой. Каламбуры, вероятно, являются низшей формой юмора, однако это не делает их менее забавными. Не было ни единого порыва сказать агенту перед собой правду. Ни одного. Ганнибал — этот наблюдательный ублюдок — заметил улыбку. Конечно, он заметил. Уилл не приложил усилий для сокрытия своего нового знания, когда встретил и удержал жизнерадостный взгляд своего любовника. Было довольно увлекательно наблюдать, как на мраморном лице мужчины оседает настоящий шок. Джек все еще находился в блаженном неведении. Еще раз, почему он был руководителем Отдела бихевиористики? Шок продлился лишь несколько драгоценных секунд, прежде чем Ганнибал вновь взял себя в руки. Уилл оплакивал ушедший момент. Уилл знал, что он обдумывал, сможет ли он вовремя одолеть и Джека, и Уилла. По какой-то причине это показалось ему забавным, и он тихо фыркнул. Ганнибал напрягся, и даже Джек посмотрел на него с вопросительно поднятой бровью. — Что-то забавное, Уилл? — Нет. Я просто вспомнил… кое-что, — ответил он, вновь улыбаясь, когда почувствовал пронзительный взгляд Ганнибала. Он знал, что его любовник был удивлен. Джек лишь хмыкнул в ответ, и вновь посвятил свое внимание превосходной еде перед собой. Уилл почувствовал, что он не так расположен делать то же. Блюдо было какой-то французской штукой, которую он даже не мог выговорить. Ганнибал сказал, что это свинина, но теперь Уилл был совершенно уверен, что это человек. Мясо было восхитительным, правда. Он просто не хотел есть людей — теперь, когда он знал. И все же, он принялся за еду, не желая вызвать никаких подозрений. Он всегда мог сказать Ганнибалу подавать ему не-людей в будущем. Если оно у них будет. Он прекрасно знал, что Ганнибал почувствует необходимость убить его из чувства самосохранения — неважно, насколько он любил Уилла. Уилл обнаружил, что его это также не очень-то волнует. Последние несколько месяцев были, вне всякого сомнения, лучшими в его жизни. Впервые он чувствовал, что о нем заботятся. Если смерть была ценой за его счастье, тогда ладно. До Ганнибала он был отшельником, живущим настолько далеко от цивилизации, насколько это возможно, и он не взаимодействовал с другими людьми сверх строго необходимого. Даже после того, как Джек затащил его в Отдел бихевиористики, он не очень изменился. Большую часть времени ему нравились Катц, Зеллер и Прайс, но он предпочитал компанию трупов людям. До Ганнибала. Ганнибал был другим. Его не беспокоило то, что Уилл избегает зрительного контакта, или что у него была армия собак. Его не волновали его антисоциальные наклонности или его ночные кошмары. Казалось, ему неподдельно нравилось общество Уилла, их разговоры никогда не были скучными, и они достаточно хорошо уравновешивали друг друга. Они подходили друг другу. Честно говоря, этот мужчина был идеален для него. И во второй раз за этот вечер Уилл Грэм ошеломил себя прозрением. Он влюблен в Ганнибала Лектера. С этого момента он не мог дождаться, когда уйдет Джек.

ii

Когда они лежали в постели, они почти касались друг друга, но он чувствовал, что их словно разделяют мили. Тишина была густой и тяжелой, удушающей. Ни Ганнибал, ни Уилл не подняли тему его нового откровения даже после ухода Джека. На самом деле, они вообще не говорили. Уилл молча помогал Ганнибалу с посудой, прежде чем сбежать в их спальню в тщетной попытке прочистить голову. Спустя некоторое время его любовник присоединился к нему, и вот они здесь. Когда Уилл наконец заговорил, он был удивлен тем, что его голос звучал ровно. Он чувствовал что угодно, но только не спокойствие. — Как давно? — он не стал уточнять дальше, но Ганнибал не оскорбил его встречным вопросом. — Более двух десятилетий. Это было очень долго, и Чесапикский Потрошитель уж точно не существовал настолько долго. На мгновение он задался вопросом, были ли другие убийства Ганнибала настолько же эстетичными, как у Потрошителя. Вот тогда-то и щелкнуло. — Ты убил Кэсси Бойл и Мариссу Шур. Ты Подражатель, — это не было вопросом, и все же Ганнибал ответил. — Да, — затем, после многозначительной паузы: — Почему ты улыбался во время ужина? Уилл фыркнул, вспомнив причину своего веселья. Это не было что-то, что он должен был считать забавным. Однако, то, что он «должен» сделать на самом деле было несущественно, так как он был на сто процентов уверен, что не будет в состоянии соответствовать. — Я просто вспомнил все те каннибальские каламбуры, что ты так любишь. Это опасная привычка, Ганнибал, ты, вероятно, захочешь быть осторожнее в будущем, — он почувствовал, как Ганнибал напрягся от его слов — то ли от предупреждения, то ли от того, что они подразумевали, Уилл не знал. По сути, он сказал, что не выдаст его. Когда Ганнибал наконец ответил, его голос не был настолько выверенно нейтральным, как раньше. Вместо этого, в нем звучала нотка… грусти? — Тебе стоило сказать Джеку, когда у тебя была возможность, мой дорогой Уилл, — едва прикрытая смертельная угроза, завершающаяся выражением привязанности. Как типично. — Да, стоило. Ганнибал, в связи со всем этим мне стоило сделать много всего, но это не значит, что я хочу это делать, — ответил он, вторя своим размышлениям ранее. — Тогда чего же ты хочешь? — в голосе Ганнибала что-то прозвучало, осколок какой-то эмоции, проскользнувший мимо железного контроля мужчины — но он исчез прежде, чем Уилл успел его уловить. Он впервые проклял свою неспособность прочитать Ганнибала. Он так отчаянно желал узнать, что чувствует этот человек. Он хотел узнать, испытывает ли тот хотя бы половину того эмоционального смятения, что переживает он. Вероятно, нет. В конце концов, этот человек был чертовым психопатом. Он повернулся так, чтобы лежать на боку, и подпер голову так, чтобы иметь возможность смотреть на ту часть лица Ганнибала, что была освещена лунным светом. Он был действительно прекрасен. Я просто хочу тебя. — Я хочу всего, чего хочешь ты, — сказал он, вместо мысли, резонирующей в его голове. Ганнибал резко втянул воздух, и повернулся так, чтобы видеть лицо Уилла. Лицо самого Ганнибала было вырезанной из мрамора пустой маской, но его глаза были сосредоточенными и жаркими. — А если бы я хотел убить тебя? Уилл улыбнулся — удивляясь тому, как болело его сердце из-за этого мужчины — и потянулся, чтобы положить руку на щеку своего любовника, нежно погладить ее, успокаивая больше себя, чем Ганнибала. — В таком случае, полагаю, я позволю тебе, — это была правда. Он бы с радостью позволил Ганнибалу вырезать его сердце, если это то, чего он хочет. — Почему? — его голос был слабым и едва слышимым. На лице появилось настоящее замешательство — Ганнибал окончательно сбросил маску. Боль в груди Уилла усилилась, но он проигнорировал ее, и продолжил улыбаться. — Разве это не очевидно? Потому что я люблю тебя. Это вызвало еще большую реакцию — Ганнибал быстро перекатился и прижал Уилла к кровати своим телом. Когда он заговорил, прижавшись губами к уху Уилла, его голос был хриплым яростным шепотом. — Ты не можешь любить меня. Уилл в ответ фыркнул от смеха (либо это, либо крик, крик и крик), и почувствовал, как Ганнибал напрягся. — Я не могу любить тебя? И почему же? — он не дал Ганнибалу возможности ответить. — Ты думаешь, что я не способен на это? Уверяю тебя, это не так, насколько бы сломленным я ни был. Или ты считаешь, что я не знаю тебя достаточно, чтобы любить тебя? Возможно, я не видел тебя всего до этого момента, но я гарантирую тебе, Ганнибал, что видел достаточно: достаточно, чтобы знать, что ты заботишься обо мне больше, чем кто-либо ранее, — Ганнибал издал тихий звук, и уткнулся лицом в изгиб шеи Уилла, глубоко дыша. — Почему ты считаешь, что все это было по-настоящему? — его голос был холодным и резким — контраст с отчаянной интимностью его действий. Уилл вновь улыбнулся. Может, если он продолжит так делать, то боль и полная безнадежность всего этого просто исчезнет. — Как ты можешь быть уверен, что я не использовал тебя, чтобы предотвратить мою поимку? — Отдай мне должное, Ганнибал. Я все же эмпат. Как я и сказал, лишь то, что я не осознавал, что ты Потрошитель, не значит, что я видел только твой человеческий костюм, — он глухо фыркнул — мрачный, безрадостный звук, прежде чем продолжить: — Разве ты не должен быть рад? Ты можешь убить меня и быть в безопасности. Мы оба знаем, что ты можешь это сделать, не вызывая слишком много подозрений, — обеими руками он поднял голову Ганнибала, чтобы заглянуть в эти бордовые глубины. — Разве ты не счастлив, Ганнибал? Затем Уилл поцеловал его — зубы, язык, и ярость, рожденные из горя. Ганнибал ответил, целуя Уилла так, словно хотел поглотить его. Возможно, он хотел. Отстранившись, они оба тяжело дышали, прижавшись лбами друг к другу, смешивая дыхание. — Это не сработает, мой дорогой Уильям. Я убью тебя. Или ты убьешь меня. Мы не можем сосуществовать, теперь, когда ты знаешь. В голосе и глазах Ганнибала была неприкрытая боль. Уилл почувствовал прилив темного удовлетворения. Было приятно узнать, что не только ему больно. Он хотел, чтобы Ганнибал страдал так же, как он сам — попавший в ловушку собственного горького замысла. Но в то же время он хотел обнять его и сцеловать все его страдания. В груди Уилла болело. Он промолчал. Он не особенно хотел умирать (не теперь, когда жизнь наконец стоит чего-то), но он также никогда не сможет убить Ганнибала. Если его возлюбленный решит покончить с его жизнью, он сомневался, что будет сильно сопротивляться. В каком-то смысле было бы приятно быть уничтоженным и поглощенным тем, кого он любит. Скольким людям выпадает такой шанс? Он позволил принятию отразиться в его глазах, и Ганнибал с дрожью выдохнул, медленно поднимая голову, чтобы заглянуть Уиллу в глаза. — Но я обнаружил, что не могу убить тебя. Это было… неожиданно, и Уилл задался вопросом, будет ли он ощущать это иначе утром, когда придется идти на работу. Но на сегодня этого было достаточно. Он притянул Ганнибала на себя, обняв его руками, чувствуя себя в безопасности и защищенным, хотя сама идея такого ощущения была нелепой. — Давай поспим, любовь моя.

iii

Завтрак прошел в напряжении, даже несмотря на то, что в него не входило мясо. Уилл все ожидал, что Ганнибал достанет нож и перережет ему горло. Ганнибал, похоже, ожидал, что Уилл одумается и сбежит. Ничего из этого не произошло, однако это не помогло разрядить напряжение. После завтрака Уилл задержался на кухне, неуверенный, что делать. В конце концов он махнул рукой на деликатность, и выпалил: — Ганнибал, мне нужно идти на работу. Ганнибал замер, и отставил тарелку, которую вытирал, прежде чем повернуться к Уиллу. Его лицо было непроницаемым, как и все утро, но глаза — это совсем другое дело. Он ничего не сказал, лишь долго вглядывался в лицо Уилла, выискивая в его выражении и глазах что-то. Уилл встретил этот взгляд не дрогнув, с радостью обнажая для него душу. Наконец, слегка улыбнувшись, Ганнибал кивнул, и на его привлекательном лице мелькнуло нечто подобное благоговейному облегчению. Уилл внезапно осознал, что это доверие стоило его возлюбленному гораздо больше, чем он показывал. Возможно, дороже, чем Уиллу обошлось принятие истины о Ганнибале и сохранение этой тайны. Это было немного больно, но у него было чувство, что у Ганнибала были причины стать тем, кем он был. Психопатами не становятся за одну ночь, несмотря на то что Ганнибал не был похож ни на кого знакомого Уиллу. Он был… уникален. Так что Уилл проглотил свою боль, подошел к Ганнибалу, обхватил руками его лицо, и оставил на его губах успокаивающий целомудренный поцелуй. Вокруг него обвились сильные руки и притянули к себе так, что они оказались вплотную друг к другу. Уилл прижался губами к его уху и трепетно прошептал: — Я действительно люблю тебя. Руки Ганнибала на мгновение сжались сильнее, прежде чем отпустить его. Когда он это сделал, выражение его лица было меланхоличным, хотя Уилл также уловил что-то вроде благоговения и обожания. Однако в основном Ганнибал выглядел печальным. — Я знаю, дорогой Уильям, — его имя было произнесено практически шепотом, и Ганнибал быстро отвернулся, чтобы продолжить вытирать посуду. Уилл поспешно покинул кухню, чувствуя знакомую фантомную боль в груди, и поднялся наверх, чтобы переодеться. Он так и не увидел, что мужчина на кухне бросил свое занятие, и все время, что Уилл был наверху, смотрел в никуда. Уилл не поцеловал Ганнибала на прощание — как он обычно делал — не желая усугублять свою очевидную обеспокоенность ситуацией. Он даже не стал искать его, решив вместо этого покинуть дом в одиночестве. Он закрывал за собой дверь, когда Ганнибал позвал его по имени. Ганнибал присоединился к нему на пороге, и втянул в обжигающий поцелуй, заставивший обоих мужчин тяжело дышать, когда они отстранились друг от друга. Ганнибал прижался лбом ко лбу Уилла, и пылко прошептал в его губы, словно желая, чтобы ему поверили: — Ты действительно дорог мне, Уилл, хотя я не знаю, смогу ли я когда-нибудь действительно полюбить тебя. Я не знаю, могу ли я любить. Но ты правда дорог мне. Уилл улыбнулся — сломлено, совсем как они оба. — Я знаю. Достаточно того, что дорог, Ганнибал. Это все, что мне нужно. Он отстранился, и направился к машине, помахав своему возлюбленному, прежде чем отъехать. Уилл не совсем понимал отчаянное выражение лица Ганнибала. Скоро он поймет.

iv

Уилл вернулся в пустой дом, и открыл дверь своим ключом. На мгновение он задумался, ушел ли Ганнибал убить кого-нибудь, но решительно отогнал эту мысль. Позже. Он сегодня не был нужен Джеку на свежем месте преступления, поэтому, поскольку у него не было лекций, он провел день с Беверли — изучая старое дело. Он не был настолько нервным, насколько ожидал: спустя секунду, как он вошел в Куантико, на него нахлынуло странное спокойствие. Возможно, он был лучшим актером, чем осознавал ранее. Но теперь он ощущал закравшееся беспричинное беспокойство. В этом не было смысла. Насколько он знал, Ганнибал мог просто выйти за продуктами. И даже если его возлюбленный где-то убивает кого-нибудь — это не имело значения. Не для него. Проклятье, по сравнению с безвкусными серийными убийцами, чьи работы он был вынужден выносить, убийства Потрошителя были эстетически приятной усладой для глаз. (Джек был бы шокирован, если бы услышал размышления своего ручного профайлера на эту тему) Нет, его дискомфорт не имел к этому отношения. Дело было в доме: что-то в его атмосфере не устраивало Уилла. Он был чувствительнее большинства людей, и его инстинкты крайне редко подводили. С изрядной долей страха Уилл наконец включил свет — глаза просканировали гостиную в надежде понять, что же ощущается неправильно. Но нет. Все было знакомым и уютным, но беспокойство не рассеивалось. Пока он шел в столовую, что-то продолжало мучать его. Словно его подсознание знало что-то, чего не знал он, и изо всех сил пыталось уберечь его. Это было бы не впервые. Столовая также была привычной, с ее прекрасными кобальтово-синими стенами и восхитительными произведениями искусства. Но его глаза были прикованы к, казалось бы, невинному листку бумаги, лежавшему в центре обеденного стола. На нем могло быть написано что угодно: может Ганнибал действительно ушел за покупками, или, возможно, одному из его пациентов потребовался срочный сеанс терапии. Такое уже бывало. Но это был первый раз, когда он оставил для Уилла записку — обычно предпочитая сообщать такие вещи лично. Сердце Уилла сжалось. Он поднял листок слегка дрожащими пальцами, сразу узнав знакомый почерк. Дорогой Уильям, Мне жаль делать это с тобой, но я должен. Это к лучшему для нас обоих. Дом в твоем распоряжении, соответствующие документы ты найдешь в прикроватной тумбочке. Если бы я был кем-то другим — не тем, кто я есть — у нас могло бы быть будущее. Увы, я — тот, кто я есть, так что ситуация безвыходная. Я не стану оскорблять тебя просьбой о прощении. Пожалуйста, поверь мне, когда я говорю, что ты дорог мне больше, чем кто-либо за очень долгое время. Будь счастлив, мой дорогой Уилл. Навеки твой, Ганнибал Лектер Первой мыслью Уилла было: «Если бы ты был кем-то другим, я бы не влюбился в тебя». Второй мыслью было: «Ты гребаный трус».

v

Он не знал, почему из всех мест выбрал Канаду. Он больше не хотел оставаться в Штатах, так что простого переезда из старого дома было бы недостаточно. Европа даже не рассматривалась. Азия казалась крайностью. Канада казалась разумный вариантом, поэтому он выбрал ее, но не из-за особой привязанности к этому месту. На самом деле, он не был привязан ни к одному месту, больше нет. Конечно, Джек не был доволен. На самом деле, он устроил чертову истерику. Он умолял, торговался, угрожал, и даже попытался вызвать чувство вины. Он сказал, что нуждается в Уилле, чтобы поймать Потрошителя. Уилл просто сбежал, чтобы не закричать, что Потрошитель более не будет проблемой. Ему было интересно, сколько времени потребуется Джеку, чтобы связать отсутствие Потрошителя с отсутствием Ганнибала Лектера. Пройдет какое-то время, так как Потрошитель временами делал перерывы. И, зная Джека, он может связать это с исчезновением Уилла Грэма. Или, возможно, это сделает Лаундс. Это будет интересно. Алана также пыталась заставить его остаться, утверждая, что для него «нездорово» бежать из страны только потому, что его бойфренд бесследно исчез — хотя Ганнибал был достаточно любезен, чтобы в последний момент сообщить Алане, чтобы никто не заподозрил, что Уилл обезумел и убил своего любовника. Он мягко закрыл дверь перед ее лицом. Прайс просто пожелал ему удачи в жизни, куда бы он ни направлялся. Зеллер, кажется, разрывался между счастьем и виной за то, что он чувствует себя счастливым. Как ни странно, единственной, кто всем сердцем поддержал его, была Беверли. Она помогла ему найти дома для всех собак — даже для Уинстона — собрать его вещи, и привести дела в порядок. Когда он спросил ее, почему, единственным ее ответом было загадочное: «Иногда ты должен делать то, что должен. Удачи, Уилл». После того вечера он даже не заходил в дом Ганнибала. С того момента, как он очнулся после обморока, и осознал, что все это не было просто очень херовым сном. Он плакал тогда, позволяя сильным, сотрясающим рыданиям сокрушать его тело. Это был тот истеричный, беспорядочный срыв, который он бы постеснялся позволить увидеть кому-либо — даже Ганнибалу. С другой стороны, а что вы должны сделать, когда кто-то, кого вы любили достаточно, чтобы вырезать себе сердце и преподнести его на блюдечке (в их случае буквально, хотя ему, вероятно, пришлось бы оставить вырезание сердца Ганнибалу), убегает от вас, потому что он испугался. Потому что Уилл знал, что именно таким и был Ганнибал. Боящимся отношений, их непредсказуемости и того, что они находятся вне его контроля. Однако, это был единственный раз, когда он плакал. Поначалу он чувствовал лишь горе, которое пытался заглушить, окунувшись в работу. Затем его ранило то, насколько мало доверял ему Ганнибал (или он себе доверял настолько мало?). Вскоре после этого Уилла охватило какое-то парализующее одиночество — такого он не чувствовал с тех пор, как был подростком. Пережитое эмоциональное сокрушение лишь усилило его стресс, и в результате его эпизоды кошмаров и лунатизма участились. В конце концов он просто сорвался и уволился. Теперь же он ничего из этого не чувствовал. Ну, чувствовал, но сложный коктейль из страданий, тоски, раздражения, желания, сердечной боли, разочарования, беспокойства, боли, ненависти и любви — был похоронен глубоко, глубоко внутри него. Он всегда будет любить Ганнибала. Он всегда будет тосковать по Ганнибалу. Также, он будет ненавидеть этого мужчину, как бы ни любил его. Но в данный момент всем, что он позволял себе чувствовать, была злость. Глубокая, тлеющая ярость, таившаяся прямо под его кожей в ожидании высвобождения. Она отравляла его кровь, оскверняла его мысли и заземляла его. Она отгоняла его нестабильность так же, как когда-то делал человек, к которому он ее испытывал. Неразумно было позволять эмоциям — хотя он скрывал их истинную силу от окружающих — управлять им таким образом. На самом деле, это было безумием, глупостью и явным саморазрушением. Хорошо, что его это не волновало. Кроме того, если бы не было этой злости — направленной в основном на его сбежавшего возлюбленного, но также и на мир в целом и самого себя — он, скорее всего, превратился бы в жалкого пьяницу и зачах. Так было лучше. Он удобно устроился в дешевой, захудалой квартире в Маркеме, работая официантом в маленьком ресторане неподалеку. Непримечательное существование, но он довольствовался новой оболочкой, которую создал он сам. Возможно, его старые знакомые не узнали бы безрассудного, несдержанного Уилла Грэма, который без колебаний защищал себя, смотрел людям в глаза и не утруждал себя спасением бродячих собак. Значит, все к лучшему. Однако он чувствовал, что ждал чего-то. Он не обманывал себя, думая, что ждет Ганнибала — он не вернется (как бы он ни хотел, чтобы было иначе). Нет, чего-то другого. Знака свыше. Внутри него было нечто, что хотело выйти наружу, и у Уилла было ощущение, что это нечто не было чем-то приятным. В любом случае, он покончил с приятностями. В конце концов, жизнь хорошего мальчика не принесла ему ничего, кроме боли. Если монстр внутри него — чье присутствие он так старался сдержать — наконец хотел выйти и поиграть, Уилл позволит ему.

vi

Эстер была официанткой в «The Golden Fork» — ресторане, в котором работал Уилл — и была единственной из всего персонала, кто старался общаться с ним. Это должно было раздражать, но она была тем человеком, на которого невозможно раздражаться. Кроме того, у нее были благие намерения. Поэтому Уилл общался с ней — или, скорее, время от времени позволял ей втянуть его в разговор. И ему было так легко заметить, что ее постоянная жизнерадостность, улыбка наготове и звонкий смех маскируют глубокую скорбь. В ней были горе, боль и бессловесная, беспомощная злость, погребенные в глубине ее темных глаз, скрытые от большинства окружающих. Уилл не был большинством, но он не пытался затрагивать эту тему. У него не было на это права, и она не могла знать, что он слишком легко видит слишком многое. Но ему действительно нравилось ее общество. У нее было немного тепла Аланы в сочетании с легкой харизмой Беверли. Это было успокаивающее сочетание. Она не была другом, но ему было комфортно разговаривать с ней — что случалось довольно редко. И вот почему — когда однажды он обнаружил ее стоящей у своей машины, явно расстроенной — он попытался помочь ей, и когда проблема оказалась слишком серьезной для мгновенной починки, он предложил подвезти ее домой. Первой ее реакцией было приятное удивление, но было что-то неестественное в последовавшем за ним боязливом колебании. Он видел, что боится она не его. И все же, она приняла его предложение. Во время поездки Эстер была нетипично нервной, и когда она давала ему указания, как добраться до ее дома, ее голос дрожал. Это было в пятнадцати минутах езды, и скоро они остановились перед ее небольшим домом. Причина ее беспокойства скоро стала совершенно очевидна. Мужчина примерно его возраста выскочил из дома и оказался рядом с машиной еще до того, как Эстер успела выйти из нее. Уилл ощутил, как на его лице появилось хмурое выражение, когда мужчина продолжал тащить явно перепуганную и слабо сопротивляющуюся женщину в дом. Бросив последний ядовитый взгляд на машину, он захлопнул дверь — но не раньше, чем Уилл увидел, как мужчина толкнул Эстер на пол. Причина постоянной тревожности Эстер теперь была кристально ясной. Неудивительно, что она не хотела, чтобы он ее подвозил. Он задавался вопросом, почему она согласилась, если знала, что это вызовет такую реакцию ее партнера. С другой стороны, она от природы была оптимисткой, и, вероятно, не ожидала такого. Уилл знал, что ему следует сделать. Даже без его эмпатии он мог бы сказать, что это были абьюзивные отношения. С использованием эмпатии он мог увидеть — после краткого взгляда на этого мужчину — что партнер его коллеги был одержим и опасен, вероятно, он даже представлял угрозу для ее жизни. Уилл должен был сообщить в соответствующие органы, поскольку Эстер, похоже, не была склонна к подобным действиям. Это то, что обычно делают в подобных обстоятельствах. Однако у него были другие идеи. Это нечто, которое он ожидал, наконец-то дало о себе знать.

*

На следующий день Эстер не пришла на работу, и Уилл почувствовал укол беспокойства. Она появилась еще через день, без видимых повреждений, но для него было слишком легко заметить, как неловко она держалась, и как часто вздрагивала при ходьбе. Она подошла к нему вечером с натянутой улыбкой: — Уилл, мне жа… Он покачал головой и быстро прервал ее: — Не извиняйся, это мне жаль. Я никому не скажу, если ты не захочешь, — он надеялся, что она не захочет. У него были другие планы на ее любовника. Эстер улыбнулась ему, похоже, испытывая облегчение. — Пожалуйста, не надо. Я знаю, ты можешь подумать, что это странно, но… знаешь, я люблю его. — Конечно. Береги себя, Эстер, — ответил он, и пошел домой. Все это время он не мог не думать о том, как любовь влияет на людей, и заставляет их делать вещи, о которых в нормальных обстоятельствах они бы и не подумали. В конце концов, у него был опыт в этой области, и посмотрите, куда он его привел. Любовь делает из всех нас дураков. В его голове скрывалось немало психопатов и серийных убийц, что давало ему преимущество, которым не обладал бы обычный новичок. Однако он не намеревался стать убийцей-подражателем. Он также не намеревался приобретать… репутацию, но хотел этого для самого себя. Новый способ сохранить рассудок. Хотя забавно, как любовь и ее последствия в конце концов привели к тому, что он поддался инстинктам, которые подавлял годами. Тихий голос на периферии сознания задавался вопросом, что теперь подумал бы об Уилле он. Преследовать этого мужчину было достаточно легко, особенно, поскольку тот имел привычку выходить после полуночи и пропадать в барах. Алкоголик. Конечно, новая деятельность значительно сократила время сна Уилла, но года бессонницы и ночных кошмаров сделали его способным функционировать после всего нескольких часов сна. Кроме того, работа официантом была гораздо проще, по сравнению с его предыдущим занятием. Спустя несколько дней он узнал, что парня Эстер звали Стив Лоуренс. Ему нравилось избивать свою девушку почти регулярно, но он был достаточно осторожен, чтобы не оставлять следов там, где их могут увидеть, и он впадал в ярость по малейшему поводу — как, например, когда Уилл подвозил ее. Очевидно, он испытывал к Эстер яростно одержимую, собственническую «любовь». Вероятно, было несколько нечестно со стороны Уилла столкнуться с этим человеком в пятницу вечером, когда тот был настолько пьян, что едва мог идти прямо. Тем не менее, именно это он и сделал. Он мог бы попробовать более рискованные способы, когда у него будет больше опыта. Было слишком легко вырубить Стива, и затащить его в багажник. Он не был невысоким мужчиной, но годы перетаскивания лодочных моторов не прошли даром для Уилла. Поездка к выбранному месту прошла без происшествий, Стив пребывал в блаженной отключке в багажнике. Уилл не мог сделать этого в своей квартире, поэтому он выбрал изолированное место на достаточном расстоянии от своего места жительства. Именно туда он и приехал, зная из своих предыдущих разведывательных поездок, что его не потревожат (вероятно) долгое время. Место было окружено приличным количеством деревьев, а неподалеку даже был небольшой ручей. Это может быть кстати. Он не терял зря времени в пробуждении мужчины, нанеся ему несмертельный удар в живот, чтобы «разбудить». Результатом стали мгновенные жалкие всхлипы из-под кляпа — единственные слышимые последствия попыток Стива закричать заставили Уилла улыбнуться. Он определенно мог бы привыкнуть к этому. Уилл заглянул мужчине в глаза, улыбаясь несколько маниакально. — Привет, Стив. В тусклых зеленых глазах — теперь совершенно трезвых — промелькнуло узнавание, за которым последовало негодование, а затем жалкий ужас, и мужчина начал извиваться на земле, пытаясь вывернуть конечности из-под туго обвязанной веревки. Это лишь усилило кровотечение и повредило кожу. Уилл откинулся назад, сидя на корточках рядом со своей добычей, и закрыл глаза, наконец позволяя иррациональному, всепоглощающему гневу — который он сдерживал последние несколько месяцев — овладеть собой. Он был достаточно уверен в своем разуме, чтобы не волноваться о том, что он оставит после себя заметные улики. Конечно, позже он проверит, но сейчас… Когда он вновь открыл глаза — это он помнил — он стоял над кровавыми останками того, что раньше было Стивом Лоуренсом, Уилл с ног до головы был покрыт кровью, и внутри него скручивалось удовлетворение. С отстраненным любопытством он изучил нанесенные им повреждения. Конечности мужчины были хаотично изрезаны, глаза были выколоты, а тело было месивом из крови, костей и плоти. В этом не было искусства. Не было красоты. Лишь ярость. И все же, это удовлетворяло. Возможно, в следующий раз — и темный зверь, довольно мурлыкавший внутри него, заверил его, что следующий раз будет — он может попробовать нечто более утонченное. Сейчас же ему нужно было немного поработать.

*

В ту ночь Уилл спал умиротворенно, без снов, и проснулся, чувствуя себя более живым, чем когда-либо.

*

Эстер отсутствовала на работе несколько дней, но когда наконец вернулась, она выглядела… скорее озадаченной, чем какой-либо еще. Она вновь нашла его после работы, когда он собирался уходить. — Эй, Уилл, можешь уделить мне минутку? — Конечно. Что случилось? Она нервно прикусила губу, и ее глаза метались, так и не встретившись с его. Когда она наконец заговорила, слова вырывались бессвязным потоком, и под конец она делала глубокие, задыхающиеся вдохи, взволнованная, испуганная и сбитая с толку. — Стив — мой парень, так его зовут — п-пропал. Я, э-э, не знаю, что делать. Он не исчезает на несколько дней. Я, ох, волнуюсь. Я не знаю, что делать. Правда, не знаю. На краткое мгновение Уилл задумался, всегда ли она была настолько разрушенной, или это Стив подавил ее и превратил в это из яркого, прекрасного существа, которое теперь она использовала в качестве фасада. И все же, она была сильной во многих отношениях. Это он мог признать. — Эй, успокойся, — сказал Уилл, неловко кладя руку на ее хрупкие плечи. — Ты написала заявление в полицию? — она покачала головой. — В таком случае, сделай это. Такое раньше бывало? Он пропадал? — Нет, не так. Я имею в виду, он уходил из дому в любое время ночью, и возвращался когда хотел, но впервые его нет так долго. И все его вещи на месте. Ты… ты думаешь, с ним что-то случилось? — несмотря на ее предыдущие утверждения о любви к нему, в ее голос прокралась небольшая нотка надежды. Конечно, вполне можно любить кого-то и в то же время ненавидеть. Уилл это знал. — Я не знаю, Эстер. Но почему бы тебе не написать заявление и надеяться на лучшее? Кто знает, может он будет дома к твоему возвращению, — она кивнула, все еще нервная и испуганная, и развернулась, чтобы уйти, но остановилась, когда он обратился к ней. — Почему ты пришла с этим ко мне? Ее улыбка в ответ была напряженной и жалкой. — Потому что ты единственный, кто… знает. Он ответил ей, как он надеялся, сочувствующей улыбкой, отвернулся, и сел в машину. Уже внутри его маленькая улыбка расцвела в широкую ухмылку.

vii

Два года спустя Уилл переехал во Флориду, больше не ощущая необходимости держаться подальше от Штатов. Теперь его воспоминания были подавлены, а его разум был под контролем. В конце концов, он нашел новый способ справляться. Убийства, возможно, не самый здоровый механизм преодоления, но в его жизни мало что было здоровым. Ему легко удалось получить преподавательскую должность на факультете психологии, опубликовать несколько монографий, и суметь сосуществовать с коллегами. Преподавание было тем, в чем он был хорош, и Уиллу не хватало его последние несколько лет. Он беспокоился, что Джек Кроуфорд может попытаться найти его и опять привлечь к полевой работе, но ничего такого не произошло. Похоже, жизнь довольствовалась тем, чтобы позволять ему счастливо увеличивать количество жертв, вместо того чтобы преследовать тех, кто делал то же самое. В Канаде он убил еще несколько раз, но каждый раз убийство было иным: Уилл мастерски объединял и модифицировал методы разных убийц (и время от времени взывая к своему сверхактивному воображению), чтобы сделать каждое убийство уникальным. Некоторые обнаружили, некоторые — нет. И больше он ни разу не утратил контроль, как это было в первый раз. Но ничто — ни одна чертова вещь — не выкинула из его головы Ганнибала Лектера. Не навсегда. Хотя он не был этим особенно удивлен. Он уже давно смирился с глубоким голосом с красивым акцентом в его голове, декламирующим мысли, которые были не совсем его. Это было настолько же успокаивающе, насколько и раздражающе. Часть его — остатки прежнего Уилла Грэма — испытывала искушение вновь подбирать бездомных собак, но он сопротивлялся этому соблазну. Была невинность, своего рода чистота, которая ассоциировалась у него с собаками, и которую он не хотел запятнать. В его жизни больше не было места невинности. Поэтому он жил один, в изолированном доме в двух часах езды от работы. Это не было в глуши, как его старый дом в Вулф Трап, но это было приемлемо. Поездки были долгими и изматывающими, но к ним он также привык. Он предпочитал одиночество, даже желал его. (И он предпочитал игнорировать то, как по ночам его тело жаждало объятий крепких, ловких рук, как он хотел почувствовать тот насыщенный, землистый аромат, который всегда источал он, как его губы желали почувствовать тонкие, потрескавшиеся губы, и то, как ему хотелось потерять себя в нем, чтобы невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой.) Он держал себя в руках три месяца, прежде чем стал беспокойным и вышел на охоту. Уилл нашел свою добычу спустя несколько дней — мужчина среднего возраста, предпочитающий сопротивляющихся мальчиков препубертатного возраста. Уилл не торопился с этим мужчиной, позволяя его хриплым крикам громко и отчетливо звучать в звукоизолированном подвале его нового дома. Он вырезал на его коже неглубокие, закручивающиеся узоры, стараясь принести больше боли, чем действительно навредить; содрал кожу с его рук и ног, и улыбнулся, когда крики перешли в сдавленные завывания. Никогда прежде он никого не кастрировал, но конкретно этот человек, похоже, заслужил это. К сожалению, мужчина умер прежде, чем Уилл закончил — шок и потеря крови наконец догнали его. Уилл засунул вялый отрезанный член в горло мужчине, намереваясь оставить его в этом состоянии. Уилл решил не выставлять тело напоказ слишком претенциозно — это было для тех, кто заслуживал такого — и просто оставил тело мужчины в его собственной кровати в окружении достаточного количества доказательств его ужасных наклонностей. К тому времени, когда он вернулся домой во второй раз за эту ночь, он был совершенно измучен, даже несмотря на то, что его тело представляло собой любопытный парадокс. С одной стороны, он чувствовал стремительный прилив сил из-за убийства, с другой — он ощущал усталость глубоко в костях конечностей. Все, что он хотел сделать, это рухнуть в постель и объятия того, что, как он знал, будет глубоким сном без сновидений. Он поблагодарил Бога — в которого не верил — за то, что сегодня суббота, и он может спать в свое удовольствие. К сожалению, у судьбы были иные планы. Странное предчувствие охватило его еще до того, как он зашел в дом. Он схватил пистолет — его постоянный спутник на охоте, даже несмотря на то, что использовали его редко — и зашел внутрь. Он сразу понял, что в гостиной он не один, но все, что он мог увидеть было широким силуэтом у окна. И все же, ничто не могло подготовить к тому виду, что открылся ему, когда он включил свет, направив оружие на незваного гостя. Ганнибал Лектер стоял там, во всем своем царственном великолепии, держа окровавленную одежду, которую Уилл оставил в подвале. Прежде, чем Уилл успел полностью осознать происходящее, пистолет выпал из его онемевших пальцев.

viii

— Уилл? Крошечная часть мозга Уилла, что все еще была способна мыслить рационально, отметила, насколько тихо и неуверенно прозвучал голос Ганнибала — совершенно нетипично для этого мужчины. Однако остальная его часть была слишком сосредоточена на предотвращении гипервентиляции, чтобы принять во внимание эту мысль. Ганнибал сделал нерешительный шаг навстречу Уиллу, и тот отскочил, делая глубокие вдохи, чтобы выровнять дыхание. Он вытянул вперед трясущуюся руку, останавливая мужчину. — Ты настоящий? — спросил он, хотя он знал, что это не галлюцинация (олень покинул его одновременно с Ганнибалом), не один из тех снов, что часто заставляли его сердце болеть. Но ему нужно было услышать это, чтобы точно знать, что его вид безумия не перешел к подобным видениям. — Да, я настоящий. Это по-настоящему, Уилл, — он не был похож на себя, и его глаза были слегка расширены, когда он смотрел на Уилла — но он не пытался вновь приблизиться к нему. Уилл опустил руку и закрыл глаза — не самое разумное решение — чтобы сделать глубокий, медленный вдох. Он заставил свой разум сосредоточиться, вцепился в произнесенные слова, чтобы зафиксировать себя в реальности. Спустя несколько вдохов и выдохов, его дыхание выровнялось и дрожь прекратилась. Невозможно предсказать, как долго это продлится. Уилл с опаской открыл глаза. Ганнибал все еще был там, и он не двигался. Ни один из них ничего не сказал, они просто стояли и смотрели друг на друга впервые за более чем два года. Ганнибал выглядел почти так же: сшитый на заказ костюм-тройка, идеально уложенные волосы, и аура идеального контроля. Однако, его лицо было столь же выразительным — если не более — как и в последнее время их отношений, когда Уилл мог считать даже мимолетные изменения в чертах, и Ганнибал перестал настолько строго контролировать их в его присутствии. Сейчас они отображали коктейль эмоций — радость и страх были самыми яркими. В этих до боли знакомых глазах также было беспокойство, и нечто, подобное сомнению. Столкнувшись с этим взглядом, Уиллу пришлось использовать все свое самообладание, чтобы удержать собственное выражение лица нейтральным. Он не мог поддаться эмоциям, пока нет — не тогда, когда он даже не знал, к чему приведет потеря контроля. Часть его — та часть, что вновь хотела подбирать бродячих собак — хотела броситься в объятия Ганнибала и всхлипывать от облегчения, в то время как другая его часть хотела разорвать Ганнибала и причинить ему боль. — Почему ты здесь, Ганнибал? — его голос звучал несколько отрешенно, но это была цена, которую он заплатил за хрупкий контроль над собой. И он бы солгал, если бы сказал, что выражение полнейшего шока, на краткую секунду отразившееся на лице Ганнибала, не было удовлетворяющим. Однако ответ он не получил. Вместо этого, Ганнибал нежно провел кончиками пальцев — Уилл старался не смотреть на них слишком пристально: он не хотел, чтобы воспоминания нахлынули прямо сейчас — по пятнам крови на ткани в его руках. Это движение и сопутствующее ему выражение лица были странно трепетными, и, несмотря на все усилия, Уилл почувствовал, как внутри него что-то зашевелилось. — Это был… сюрприз, — его голос был более грубым, чем помнил Уилл, более эмоциональным — разительный контраст с его собственным, равнодушным. Словно они поменялись ролями. — Ты скажешь мне, почему? — Ганнибал поднял глаза от рубашки, чтобы заглянуть в глаза Уилла. От взгляда в них у него почти перехватило дыхание. Он издал сухой, безрадостный смешок, и сделал шаг вперед, почувствовав, что его контроль начинает ослабевать. — Вы мне скажите, доктор Лектер, — использование этого обращения было намеренным уколом, и мелькнувшее в глазах Ганнибала выражение было достаточной наградой за действия, которые глубоко ранили его самого. Но, вопреки ожиданиям, лицо Ганнибала не превратилось в знакомую пустую маску. Он бы хотел, чтобы это произошло. Так было бы гораздо проще. — Я никогда не мог предсказать тебя, Уильям. Именно это делает тебя столь интересным. — О? Тогда почему же ты сбежал, Ганнибал? — прошипел Уилл, не прилагая усилий, чтобы обуздать свою ярость. — Потому что утратил интерес? Или ты решил, что я слишком интересный, чтобы быть удобным? Ганнибал отвернулся от Уилла, отвел взгляд в сторону, и когда он заговорил, его голос слегка дрожал, предавая его так же, как голос Уилла предал его. — Уилл, я… — начал Ганнибал, делая осторожный шаг вперед. Тогда Уилл ринулся вперед, чтобы ударить Ганнибала по лицу, и, когда тот споткнулся, повалить его на пол. Окровавленная рубашка отлетела в сторону. Ганнибал не попытался освободиться, когда Уилл оседлал его, схватил за лацканы, и сильно встряхнул. Когда он заговорил, его слова больше не были холодными и бесстрастными — все, что он сдерживал в себе все это время, наконец слетало с его губ. — Хочешь знать, почему, Ганнибал? Потому что ты сломал меня, вот, почему! Ты сбежал, как гребаный трус, просто бросил меня. Что, по-твоему, я должен был сделать? Забыть обо всем и двигаться дальше, радуясь, что мне больше не придется укрывать серийного убийцу? Ты считал, что делаешь мне одолжение? Или ты думал, что я проговорюсь Джеку? — он дернул безвольного мужчину под собой так, чтобы их верхние части тела находились параллельно; Ганнибал неловко прогнулся в талии. — Я бы отдал тебе всю свою жизнь, если бы ты только попросил, но ты просто бросил меня. Ты хоть представляешь, что сделал со мной? — последние слова прозвучали прерывистым шепотом, и Уилл обессилено упал вперед. Он так много хотел сказать, но слова не шли. Он хотел кричать, возмущаться и плакать. Он хотел, чтобы Ганнибал почувствовал снедавшие его боль и обиду. Он хотел, чтобы этот мужчина знал, насколько, он был, блядь, потерян, насколько заманчиво было просто сдаться. Но он так, так устал, и слова застряли в его горле, в то время как руки упали по бокам. Его обняли чужие руки, и он почувствовал, как его прижало к Ганнибалу. Кто-то что-то говорил, и ему потребовалось время, чтобы осознать, что это Ганнибал, повторяющий одни и те же слова ему на ухо, вновь и вновь. — Мне жаль. Мне жаль, Уилл. Мне так жаль… Его голос звучал грубо, и Уилл мог услышать в нем отголоски своей собственной боли. Он был слишком эмоционально истощен из-за внезапного, сильного потока эмоций, чтобы сформировать соответствующую реакцию, когда осознал, что не он один пострадал от разлуки. Он должен был радоваться, и не только потому, что это означало, что он был не единственным, кто прошел через все это, но еще и потому что это подразумевало, что их отношения многое значили и для Ганнибала. Все было по-настоящему. Он должен был радоваться. Он хотел радоваться. Но он так устал. — Я так устал, Ганнибал, — смог он прошептать, прежде чем потерять сознание.

ix

В темноте было спокойно, и Уилл не хотел ее покидать. Пытаясь понять, где находится, он держал глаза закрытыми. Он лежал на чем-то мягком, голова находилась на… подушке? Нет, неверно. Оно было более твердым, менее податливым, но все равно уютным. Колени? Нежные пальцы прочесывали его волосы, мягко массируя кожу головы. Он опознал знакомые ощущения, и сонно улыбнулся. Он собирался открыть глаза, с именем Ганнибала на губах, когда последние два года промелькнули перед глазами. Он не был в его доме в Балтиморе, и даже не в своем старом доме в Вулф Трап. Он был во Флориде. Он не видел Ганнибала больше двух лет, прежде чем тот неожиданно не появился в его доме. И последнее, что он помнил, это как он потерял сознание в объятиях Ганнибала. Последние цеплявшиеся за него отголоски сна слетели, его глаза распахнулись, а улыбка померкла. Он поймал себя на том, что смотрит в глубокие бордовые глаза, осматривающие его с осторожностью, в ожидании его реакции. Рука в его волосах замерла, но все еще прижималась к его кудрям. Теперь, когда он полностью проснулся, он почувствовал, что вторая рука лежит на его талии, держа его, но не прижимая. Он разорвал зрительный контакт, чтобы молча осмотреться. Они были в его гостиной, на его диване. Он почти ожидал, что они окажутся где-то в другом месте. Он должен был встать и потребовать у Ганнибала объяснения этому пиздецу. Возможно, еще раз ударить его для полной ясности. Он должен был. Однако, как понимал Уилл, «должен» было тем словом, что имело мало значения в его жизни. Он не хотел вставать, пока нет. Он все еще злился на Ганнибала, но он не чувствовал себя так умиротворенно годами. Он вспомнил горячие извинения Ганнибала, будучи наконец в состоянии оценить их значение теперь, когда его больше не расшатывало изнутри. Его злость отошла на задний план, и ее место заняло любопытство. Он вновь перевел взгляд на Ганнибала. — Почему ты здесь, Ганнибал? — тихо спросил он, повторяя свой вопрос. — И не лги мне. Никаких полуправд или искусных недомолвок. Сказать мне правду — это меньшее, что ты можешь сделать, — Уилл видел борьбу в глазах Ганнибала, видел, как ему трудно было принять эти условия. Он также видел, что Ганнибал хотел уступить. Поэтому последовавший согласный кивок был медленным и нерешительным, но искренним. — Я хотел увидеть тебя. Я… скучал, Уильям. Я скучал по тебе с той секунды, как наблюдал твой уход на работу в тот день, зная, что могу больше никогда не увидеть тебя. Все эти годы ты всегда был в моих мыслях, преследовал меня, — Ганнибал замолчал, чтобы сделать глубокий вдох, и рука, зарывшаяся в волосы Уилла, слегка сжалась. Он наклонил голову так, чтобы их лбы неловко соприкоснулись. Уилл не сделал попытки отстраниться от этой близости. Он не мог. Последующие слова прозвучали шепотом — пылко, отчаянно, словно Ганнибал хотел, чтобы ему поверили. — Я жаждал твоего присутствия. Я часто проводил часы, просто представляя тебя и все, что с тобой связано — твои глаза, твою улыбку, твой голос, твой вкус, то, как ты ощущался в моих объятиях… Я скучал по всему этому. Я пытался забыть, Уилл, оставить тебя в покое. Я продолжал говорить себе, что это к лучшему для нас обоих. Мне так долго удавалось обманывать самого себя. Без тебя жизнь стала безвкусной. Уилл молчал даже когда Ганнибал закончил, зная, что его слова были правдивы, но не желая, чтобы они погасили его ярость, на время отодвинули ее. Он не был так уж удивлен тем, что чувства Ганнибала отзеркалили его собственные. В конце концов, они были достаточно похожи. Всегда были. Всегда будут. Но он не ответил банальностями, не признался, что был так потерян без него, не накричал на Ганнибала за то, что тот вел себя как идиот. Все это позже. Вместо этого, он озвучил следующий вопрос: — Почему ты ушел? — его голос надломился и дрогнул на последнем слове, все невысказанное просочилось в его интонации. — Потому что я испугался, — голос Ганнибала был тихим. «Чего?» — вопрос повис в воздухе, хотя Уилл его не озвучил. У него были свои подозрения о причинах, но ему нужно было услышать их от Ганнибала. — Я деструктивен, Уилл. Всегда был. Все, что я люблю… я теряю. Я боялся, что если мы останемся вместе, в конце концов я убью тебя. Поэтому я ушел, — он издал сухой, безрадостный смешок, прозвучавший сломлено. — Я никогда не думал, что мои чувства окажутся столь… сильными. — Ты теряешь все, что любишь… — повторил Уилл его слова. — Тогда ты сказал, что не любишь меня. Что ты не знаешь, сможешь ли когда-либо действительно полюбить меня. — Я солгал, Уилл. Себе так же, как и тебе. Когда ты сказал, что любишь меня, я был окрылен, и пребывал в таком ужасе, — Ганнибал крепче прижался к нему, словно пытаясь слиться с Уиллом. — Но я действительно любил тебя даже тогда. Любил очень давно. После этого некоторое время они оба молчали, довольные возможностью находиться рядом, дышать вместе. Уилл почувствовал, как внутри него распускается нечто подобное облегчению. Ганнибал не освободился от него в каком-либо смысле, но циничная часть Уилла, что увидела Ганнибала в своем доме, и интересовалась, не пришел ли тот, чтобы убить его, медленно уступала той части, что хотела всхлипывать от облегчения, лишь увидев его. Он уже давно смирился с тем, что всегда будет любить Ганнибала, и что его любовь будет лишь причинять ему боль. Возможно, это было не так. Он потянулся, и сжал пальцами волосы Ганнибала, осторожно потянув, чтобы заглянуть в его глаза. Тот подчинился без особого сопротивления. — Ты все еще считаешь, что в конце концов убьешь меня? — Нет. — Уверен? Потому что я больше никогда не отпущу тебя, Ганнибал, — Уилл ухмыльнулся, когда от значения этих слов глаза Ганнибала расширились. — Если ты попытаешься сбежать, я последую за тобой, и притащу тебя обратно, независимо от того, куда ты отправишься. Ганнибал улыбнулся — облегченно и ярко — и его лицо просветлело. — Я осознал, что не в состоянии навредить тебе из чувства самосохранения, Уильям. Вероятно, часть меня всегда знала это, и поэтому ты так меня напугал. — Я все еще зол на тебя, Ганнибал. Ганнибал кивнул, и нежно обхватил обеими руками лицо Уилла. — Я знаю. Сможешь ли ты однажды простить меня? На этот раз, когда Уилл улыбнулся, в этом не было ни боли, ни горечи. Его первая настоящая улыбка за два года. — Думаю, смогу. Однажды. Скоро. Когда мягкие, знакомые губы прижались к его, он почувствовал себя так, словно наконец вернулся домой.