Клятва

      Он двигается в нем рывками, жадно ловя чужие стоны губами и крепко удерживая за бедра. Пухлые губы скользят по бледной шее, выцеловывая каждый дюйм, алчные ладони то и дело пробегают по жилистому, но крепкому телу эльфа, будто одних только прикосновений мало, нужно больше — смять, разорвать на части, впитать в себя. Эльдар никогда не были жадными в любви, а вот от Туора физически ощущалось желание поглотить, обладать и властвовать, если не над душой, так над телом. Стыдно было признаваться, но Воронвэ отдал и то, и другое, покорно предоставляя себя этому адану во власть похоти и порока. Только вот Туор не считал то чем-то зазорным или же мимолетным; уже будучи близким к разрядке, он яростно шептал любовнику на ухо: — Люблю. Слышишь меня? Ты только мой, Бронвэ. Я никому тебя не отдам. Воронвэ понимал, что представления о любви у Перворожденных и смертных разные. Прекрасно осознавал, что это лишь страсть, никак не годящаяся для истории из серии «вместе до конца наших дней». И все же каждый раз, как взгляд этого человека останавливался на нем, все внутри замирало, а сердце сбивалось с ритма. — Ты не веришь мне? — Спрашивает Туор, с обидой глядя на эльфа. — Не веришь, что я люблю? Хотелось крикнуть в ответ яростное да, оттолкнуть от себя и пойти своей дорогой, но адан словно чувствовал чужие волнения и начинал сам стелиться под другого мужчину. — Не любил бы, стал бы делать такое с тобой? — Шептал он, опускаясь на колени. — Скажи мне уйти и я уйду. Воронвэ же не может и слова вымолвить, когда горячий рот Туора смыкается вокруг его естества, принимая почти до конца, а мозолистые пальцы принимаются сминать мошонку. Юркий язык кользит вокруг головки, лижет узкую щель, а потом снова жаркий плен окутывает чужое возбуждение полностью, заставляя Воронвэ давиться воздухом. — Возьми меня вот так, Бронвэ. — Произносит адан, широко ухмыляясь. — Отпусти себя, тебе же хочется. И Воронвэ отпускает, двигая бедрами в таком темпе, в котором хочется именно ему, погружаясь глубоко и удерживая любовника за волосы. Туор был не против, даже наоборот, поощрял эльфа стонами, втянув щеки и сминая чужие ягодицы в ладонях. — Помни, я тебя никогда не отпущу. — Говорил он, когда Воронвэ с укором смотрел ему в глаза. — Я. Тебя. Люблю. А причины смотреть именно так у эльфа были, ведь появилась она, прекрасная Идриль. Прелестная ликом и станом да еще и талантливая мастерица, — на свете не было бы мужчины, способного устоять перед ней. Вот и Туор поддался, точно кобель во время гона, увивающийся за ней, пока не добился расположения красавицы. А Воронвэ молчал, ничем не выказывал своей печали, лишь взгляд эльфа потух, став безжизненным, поскольку вспоминал он те дни, когда они с Туором были вместе и грызли его эти воспоминания, как червь пожухлую листву. Любовь смертных коротка, все новое для них не просто интересно, но и маняще; как неспособен человек питаться одной и той же пищей изо дня в день, находя это пресным и приевшимся, так и отношения порой изживали себя, становясь надсадой, нежели радостью. Воронвэ думал, а как это происходит у эльфов? Разве пары, прожившие друг с другом долгие годы, а потом отдаляющиеся друг от друга после Времени Детей, когда прошла страсть и желание делить постель, не поступают почти также? Только вот смертные действуют порывисто, разрывая связь, ибо годы их жизни короче, чем у Перворожденных, а потому времени на устаревшие обеты у них нет, — чтить клятвы, данные в молодости, становится тяжело, когда понимаешь, что дни их уходят, — в отличие от эльдар, которые хранят память о былом до конца своего существования. Вот и Туор — как казалось Воронвэ — разорвал старую связь, более не заботясь о чужих чувствах. Так он думал ровно до того момента, пока однажды не нагрянул к нему смертный, подобно грому среди ясного неба, и буквально загнал эльфа в угол своим появлением. — Ты больше не желаешь меня видеть, Бронвэ? — С чего ты это взял? Голос у эльфа сухой, почти каркающий, зато взгляд решительный и смелый, в то время как адан вел себя необычно скромно, будто растерял всю браваду, оставив ее за порогом чужих покоев. — Я дважды отправлял к тебе слуг. Оставлял письма в твоих покоях. Но ты так и не явился на встречу и мне не ответил. В чем причина? — Ты знаешь в чем. Туор поморщился, прекрасно понимая, какая вина на нем лежит. Новое увлечение, страсть, полыхающая в груди, прекрасный союз с не менее прекрасной женщиной, способной даровать ему сыновей, — это ли не дар Богов за все лишения? Только вот почему он не может забыть того, по кому билось его сердце долгие годы? Почему, как только прошла первая волна восторга и желания, он снова стал видеть чужой, но такой знакомый до боли образ перед глазами, — даже в постели, которую смелый муж делил теперь уже со своей супругой, — и мыслями возвращался к тем временам, когда он и Воронвэ были так свободны и так счастливы? — Думаешь, я перестал тебя любить? — Севшим голосом произнес Туор. — Я ведь клялся тебе… — Ты теперь верен не мне, — произносит Воронвэ, отвернувшись от того, кого считал возлюбленным, — а своей жене. Она пройдет жизненный путь с тобой до конца. Мне же подле тебя места нет. Туор встал, будто окаменел. Медленно подошел к эльфу ближе, встал на колени перед ним и твердо произнес: — Мне без тебя жизни нет. Если ты отвергнешь меня, я… Бронвэ, посмотри на меня! Он мог прогнать его, отослать прочь, но голос адана, его умоляющий взгляд и поза кающегося возымели на любящее сердце эффект — Воронвэ сдался, опустив ладонь на волосы смертного и ласково проведя по густым прядям. — Разве я не могу любить обоих? По-разному, но любить. — Тихо произнес Туор. — Как по-человечески это звучит. — Усмехнулся Воронвэ, сожалея, что поддался искушению, с которым не мог бороться. — И как же ты меня любишь? Как удобную подстилку или замену на время? Когда эльф опустил взгляд, столкнувшись с другим мужчиной глазами, то невольно вздрогнул. Взор Туора полыхал, горел отчаянием и решимостью; резко потянувшись к кинжалу на бедре, он полоснул себя по ладони, а потом сделал тоже самое с Воронвэ, соединив их руки. Тот стоял точно мраморная статуя, не в силах пошевелиться, и молча взирал на происходящее из-под полуопущенных ресниц. — Ты брат мне и моя страсть. Ты первый в сердце моем, ты товарищ и моя опора. Слышишь меня? Кровь наша теперь смешана, и клятву я на ней даю: я люблю тебя и никому не отдам! В ту ночь Туор был покорен и старался угодить как никогда. Он встал на четвереньки, призывно прогнувшись в спине, и на глазах у обезумевшего от нетерпения Воронвэ демонстративно медленно подготавливал себя сам, как сумасшедший произнося одно и тоже: «люблю… не отдам». Когда эльф вошел в его тело, заполнив собой до конца, Туор почувствовал, как эйфория накрывает его с головой, и прежние ощущения завладевают его разумом. Уткнувшись носом в простыни, смертный постанывал с каждым новым толчком, наслаждаясь тем, как Воронвэ теряет над собой контроль и ускоряет темп, каждый раз попадая точно по простате. Туор изливается первым, а вот эльф, словно с цепи сорвавшись, продолжал брать его с неистовой страстью, то замедляясь, то снова вдалбливаясь в чужое тело. Мужчина позволял эльфу все, сам поддаваясь назад и насаживаясь на возбуждение любовника, чувствуя, как дрожат коленки. Перед глазами танцевали черные точки, но Туор желал еще и еще; он выстанывал чужое имя, покусывал костяшки пальцев и с трудом удерживал разъезжающиеся ноги на месте. Когда Воронвэ наконец доходит до пика, и его семя наполняет смертного, адан понимает, что не сможет покинуть спальню любовника, даже если захочет. — Я хочу отправиться куда-нибудь с тобой. — Тихо шепчет он, уткнувшись носом в грудь эльфа. — Только с тобой. Как раньше. — Теперь твое сердце принадлежит также и Идриль. — Все с той же печалью в голосе отвечает ему Воронвэ. — Хочешь бросить ту, с которой связал свою жизнь? — Нет. Ты увидишь, что я хочу. — Во взгляде адана блеснула решимость и воистину дьявольский огонек, как прежде. Голос возвратил былую алчность и твердость, а объятия смертного стали крепче, не выпуская эльфа из кольца рук. — Увидишь, Бронвэ. Воронвэ даже подумать не мог, что Туор все расскажет Идриль. Что в открытую заявит, как не может без своего Бронвэ, ровно как и без своей лучезарной супруги. Супруги, в чьих глазах поселилась воистину смертельная тоска и печаль, старившая ее, точно обычного человека годы. Она продолжала улыбаться Воронвэ, ни разу не выказала своего дурного настроения, а он не знал, как смотреть ей в глаза. «Я люблю тебя, Бронвэ. И никому никогда не отдам», — звучали набатом слова Туора, который отныне не слишком скрывался, то и дело отправляясь в патрули или на охоту вместе с верным другом. Другом, с которым так много связывало, — теперь, даже одна кровь, текущая по венам обоих, — и которого Туор желал, подобно безумному, не давая ни себе, ни другому мужчине свободы. У Воронвэ не было ни единого шанса против этого адана. И даже спустя много лет, он никогда не подозревал, какая буря творится в чужой смертной душе.