Капитан моей распущенной души

Странно осознавать, что в этом месте нет времени. Белое существование. Настолько белое, что забытые в хлорке простыни кажутся грязными и неказистыми по сравнению с тем, что творится внутри головы. Белый шум. Из той жизни, будто запретной, другой, за дверьми, Оророн помнил немногое. Помнил, как тетушка била его по рукам всякий раз, когда они тянулись к такой привычной клавиатуре. Клавиатуру Оророн помнил лучше, чем любой пианист знает нотный стан. Тетушка била по рукам линейкой до крови, наблюдая, как на экране загрузки юного геймера появляются образы взрослых мужчин. Обмазанных в масле, чрезмерно сексуализированных, несуществующих в реальной жизни. "Мальчик проходит пубертат, просто оставь свои... методы. Все будет в порядке. Оророн вырос без родителей, он не знает отцовской фигуры. У него своеобразные интересы и шаги к прощупыванию мира." Своеобразные интересы часто сводились к ситуациям, которые заставляли тетушку Ситлали краснеть на глазах директора школы. Оророн вел себя отстраненно. Не устраивал конфликты, более того - не отвечал. На него кричали, забирали телефон, выключали интернет. Он молча сидел в своей комнате и смеялся, смотря в потолок. Ему нравилось чувствовать себя желанным. Ему нравилось видеть, как уроды всех мастей и видов готовы целовать его пятки. Нравилось осознавать, что все эти неказистые люди из социальных сетей готовы возвести алтарь в честь его молодости и раскрепощенности. Галерея телефона всегда была переполнена фотографиями разной степени стыда. Не только с его стороны. Десятки и сотни оголенных тел проскальзывали под пальцами, стоило случайно пролистать папки внутри мобильного устройства. Оророну нравилось чувствовать себя доступным. Не нравилось, что его доступность не была нужна. Не приносила популярности, не загрязнала авторитет. В его деревне, где альф можно было пересчитать по пальцам, невозможно было изменить почти ничего. Оророн разрешал одноклассникам смотреть свои голые фотографии, глупо смеялся на нелепые высказывания, острил на учительские замечания. Кроме статуса "извращенец" он не получил ничего. Юноше не нравилось, что его жизнь мало походила на японские треш-бульварки. Его не пытались изнасиловать, его не подкалывали, его не трогали. Сторонились. "Это всего лишь переходный возраст. Своеобразный переходный возраст, который был знаком всем нам. Вы же помните, как вам хотелось близости в старшей школе? Конечно, помните. Времена были другие, нам нельзя было кричать во всеуслышанье. Ему - можно. Времена другие, люди другие. Они привыкли видеть нутро распечатанной конфеты." Что было последней каплей в итак переполненный бокал тетушки - Оророн точно не мог сказать. Его ли откровенные переписки, постоянно мелькающие перед глазами Ситлали, его ли глупые улыбки или черный флирт в сторону нового ухажера тетушки. Это все уже не важно. Когда школьный психиатр стал покачивать головой и мнуться, дверь кабинета закрылась. "Дайте ему время и перестаньте лезть в его личную жизнь." Ситлали не нравились такие советы. Ей не хотелось быть всевечной козой отпущения у всех соседей, выслушивая приключения названого сына. Приключений еще не было. Еще. Характер Оророна не позволял ему показывать рожки. Он молчаливо заигрывал, предпочитая отдаваться электронным утешениям. Тетушке казалось, вопрос времени. Мальчика тяжело назвать взрослым. Что будет, когда на его голову свалится первая течка? Оргии? Нежеланные дети от всех соседей подряд? Озабоченность приемного ребенка пугала. Его было жаль. Еще больше - жаль себя. Если с ним что-то случится, что станет с Ситлали? Она потеряет свой и без того шаткий смысл жизни? Головой покачивали и психиатры из районных больниц. Предлагали препараты, чьи названия выговорить не сможет даже отличный и опытный диктор. Оророн - не исключение из правил. Таких подростков водилось большое количество, но их родители редко были заинтересованы в сексуальных похождениях чад. "Я понимаю, что это всплеск гормонов. Я понимаю, что это возраст. Но я боюсь потерять ребенка, который сидел на моих коленях и рисовал пастельными мелками. Понимаете, Оророн не такой. Это болезнь. Страшная болезнь. Оророн - мальчик с большим будущим. Он не может застрять в этой клетке собственных гормонов." Один из врачей взялся за изучение молодого организма. Пообещал Ситлали скорейшие результаты при условии, что мальчишку оставят на пару недель в больнице. Ситлали согласилась с неохотой, Оророну было плевать. Он не чувствовал себя покинутым или брошеным, он чувствовал себя никак. Пара недель превратились в месяцы заключения среди белых стен, где даже альфы с самыми точеными профилями более не вызывали никакой реакции. Это были статуи, с которыми хорошо игралось в шахматы между обедом и ланчем. Это были неплохие собеседники, которые скверно разбирались в политике и социологии. Скверно разбирались во всем том, в чем взрослым принято разбираться без разбору. Альфы в глазах Оророна превратились в соседей. Гендерные понятия размылись с вечно витающим в воздухе запахом хлорки и спирта. Более не было альф, омег, бет и кого-либо еще. Существовали неплохие собеседники, хорошие напарники по настольным играм, неразговорчивые типы, фрики. В первое время Ситлали часто навещала приемного сына. Приносила его любимые конфеты, долгое гладила по щекам, обнимала. Позже, видимо, изменились ее приоритеты. Лицо тети Оророн помнил неточно. Помнил родинки у глаз, помнил ее любимые прически, помнил один не совсем ровный зуб, заставляющий тетю комплексовать. Но в общем и целом ее портрет в голове мелькал деталями, далеко не общей картинкой. Он не страдал. Не чувствовал себя брошенным или забытым. Ему было плевать. Юноша и ранее не был многословным, но после - совсем перестал отвечать. Не проявлял эмоций, не улыбался. В его глазах не горело ровным счетом ничего. — Как ты себя чувствуешь, мальчик? — с утра лечащий врач часто приставал к юноше с расспросами бытового характера. — Что-то болит? Тебе чего-то хочется? — Все в порядке. — Оророн качал головой, накручивал отросшую челку на пальцы. Ему казалось, что пресное существование внутри белых стен уже стало своего рода негласным домом. Здесь его ничего не беспокоит. Не колеблет. Ему неинтересны мужчины. Ему неинтересны альфы. Возможно, из-за сильнодействующих таблеток. Возможно, по другим причинам. Сидя в собственной в палате, Оророн прокручивал в голове все то, что ранее казалось невероятно возбуждающим и притягательным. Ему нравились крепкие мужские руки, увитые венами. Ему нравились четкие скулы, очерчивающие лицо. Ему нравилось предчувствие собственной немощности и беззащитности рядом с кем-то более сильным и надежным. Многие из фетишей юноши растворились. Обладатели крайне красивых рук часто оказывались бывшими разнорабочими, чьи лица давно обезображены алкогольным синдромом и кожными заболеваниями. Счастливые владельцы четких скул гремели костями, их хотелось поскорее отправить в морг. Альфы крепкого телосложения не блистали умом, из-за чего ощущение беспомощности превращалось в непонятный спектр сплошного разочарования. Коровы тоже много больше человеческих особей, однако рядом с ними чувствуешь явное преобладание. От такой параллели на лице Оророна проскакивает глупая улыбка. Альфы его окружения - всего лишь жалкая пародия на человека. Их масти и породы различаются, но все они определенно точно сходны в одном - они не привлекают Оророна. По ощущениям изменения произошли в начале зимы. По ощущениям - потому что времена года тяжело различать. Единственное окно, в которое доводилось смотреть - окно из личной палаты. Оно выходило на небольшой сад при больнице. Деревья давно засохли. Снега в этих краях не водилось. Порой подмораживало асфальт, чей цвет и текстуру давно пришлось выкинуть из головы за ненадобностью. Тем вечером Оророн почувствовал ранее неизвестный запах, витавший где-то в крыле за закрытыми дверями. Это не был запах феромонов или гормональных изменений, это был кислый и железный привкус крови. Остальные пациенты либо не замечали его, либо предпочитали не замечать. В их распорядок дня не входило любопытство. После незамысловатого ужина Оророн долго мнется. Осматривается, проверяет, нет ли по близости докторов. Подходит к одному из знакомых санитаров, облокачивается на стену. — Почему все игнорируют запах крови из левого крыла? — вопрос задает впритык. — Не игнорируют, просто читают объявления. — санитар, чьего имени, честно говоря, Оророн не помнил, отвечает без особой заинтересованности. — К нам завезли контуженных солдат. — Вот как, — юноша озирается по сторонам. Ему не нравится смотреть собеседнику в лицо. — И много их? — Не то чтобы, но они нам не нравятся. Фатуйцы. Сам знаешь, как у нас к ним относятся. Они и сами не очень рады идти на контакт. — Вот как, — повторяет. — Любопытно. — Ничего любопытного, в войнах приходится становиться союзниками даже с бывшими врагами. — Не кажется, что сболтнул лишнего пациенту? — Мне плевать, — парень в медицинской одежде пожимает плечами. — Я здесь надолго не задержусь. Ты вроде как парень неглупый, таблетки пока не до конца твой мозг разъели. Можно и вбросить в диалог личного мнения. Совсем глупые вопросы Оророн задавать не стал. Он знал, что большинство санитаров здесь всего лишь невольные практиканты. У них нет цели издеваться, грубить, хамить. Они не занимаются подпольной лоботомией или изобретением электрического стула - как минимум потому что их образование не подразумевает этих уникальных умений. Такие же участники бюрократического спектакля под названием психиатрическая больница. Полноправные, обладающие уровнем ответственности и осознания практически равноценным, как и пациенты. Ночью не спалось. Впервые за долгое время мысли в голове не испарялись по щелчку пальца. Юноша лежал в своей кровати, укрывшись тонкой простыней. Долго ворочался, открывал глаза. Некогда забытое любопытство снова взыграло. Натланцев Оророн знал хорошо. Знал их покатые профили, смуглые грубые лица, нелепые рыбьи глаза. Жителей Снежной омега вспоминал только из редких новостей по телевизору. Другие. В их глуши невозможно было встретить никого, кроме натланцев. Интересно, каковы они, эти фатуйцы?... Грубые? Высокие? Чем пахнут? Оророн не мог отогнать навязчивые идеи. Юноша знал, что его палату не закрывают. Санитары в такое время мирно спят за стойками регистраций. Вздохнув, тот медленно встает с кровати, слышит привычный звук проседающих пружин. Тапочки где-то под шкафом, нет смысла их искать в такой тьме. Выходит в коридор, осматривается. Почти никого. Редкие полуночники стоят у кофейного автомата, прикованные зомбированным взглядом в светящимся кнопкам. — Эй, мелкий, ты куда? — один из редких полуночников поворачивает голову в сторону Оророна. — Не знаю, — Оророн качает головой. — Автомат не работает? — Работает. — Вот и смотри туда. Двери их этажа оказываются закрыты. Странно. Как мог судить юноша, в этой больнице большая часть помещений не закрывалась из рабочей лени. Он поворачивает голову к стойке. Пусто. Санитар, видимо, мирно дремлет в коморке. Если все делать тихо - не заметят. Мальчишка перекидывается через стойку, откидывает лезущие в глаза волосы. Хватает со стола первую попавшуюся связку ключей. Осматривает резьбу. Почти все одинаковое. Значит, некоторыми ключами можно открыть несколько дверей одновременно. Удобно и очень опрометчиво, особенно в психиатрической больнице. Ночь здесь ощущалась иначе. Она пропахла спиртом. В одном из лестничных проемов Оророн видит окно. Никогда ранее не замечал или не хотел замечать. За ним - дорога. Потрескавшаяся, разделенная кованными воротами. Действительно зима. Редкие островки травы покрылись инеем. Сколько он уже здесь? Имеет ли это вообще смысл? Зачем он здесь? Отмахиваясь от сменяющих друг друга мыслей, он продолжает свой путь. Босыми ногами приближается к той самой двери, за которой воняет кровью. Закрыто. Подбирает ключ из связки. Открылось. Такой же коридор, как в их крыле. Такие же каталки, накрытые длинными простынями. Приторный запах железа чувствовался особенно ярко. Казалось, в горле образовался ком от тошноты. Взгляд приковывает единственная открытая дверь. Внутри - одна единственная постель. И запах чего-то неизвестного. Чего-то, что будто режет рецепторы. Ранее незнакомое и не имеющее ассоциаций. На постели - гора. Иначе сказать невозможно. Сглотнув, юноша заходит внутрь. Кажется, нечто спит. Таких больших людей Оророн в своей жизни никогда не видел. Окровавленные простыни валялись в углу комнаты. Из источников света только тусклый лунный свет из окна. Оророн подходит ближе. Мужчина перебинтован почти с ног до головы. С постели свисает рука в алых бинтах, полностью пропитавшаяся кровью. Юноша протягивает ладонь к ладони незнакомца. Сравнивает. Таких больших ладоней мальчишка никогда не видел в своей жизни. Никогда не видел таких длинных и изящных пальцев. Как у сказочных персонажей, которыми переполнен Интернет. Немного осмелев, поднимает голову. Любопытству не суждено сбыться - мужчина в маске. Жуткой, сделанной будто специально под него. Длинные черные волосы распластались по подушке. Грудь незнакомца вздымалась от равномерного дыхания. Кто это? Что за человек такой? Откуда маска? В этот момент стояло развернуться и медленно пойти в свою палату, но резко взыгравшее и давно забытое любопытство брало верх. Впервые за долгое время юноша снова почувствовал вкус жизни, у которой были краски и вкусы. Он наклоняется. Принюхивается к шее. Этот необычный и манящий запах хочется распробовать. Разобраться. Что это? Почему феромоны этого альфы, а в том, что перед ним лежит альфа, не было никаких сомнений, пахнут не так резко и гадко, как феромоны остальных? Делает глубокой вдох у самой шеи. Интересно. Нечто свежее. Свежее и режущее, как лепестки дикой мяты. Глаза распахиваются, когда Оророн чувствует резкую хватку на своей собственной шее. Даже не услышал в гробовой тишине, как незнакомец поднял руку. — Был уговор не ходить ко мне по ночам, не вкалывать никаких препаратов и подобного, какие проблемы? — голос глубокий, почти гортанный. Оророна пробирают мурашки. Омега молчит. Не знает, как реагировать. Незнакомец сжимает руку. Кажется, там что-то хрустнуло. — Отпустите, пожалуйста, — мальчишка сглатывает. — Я не санитар. — Кто тебя прислал? — Любопытство, — шепотом отвечает Оророн. — Я здесь давно. Я не видел никого, кроме санитаров и сумасшедших. Незнакомец усмехается. — И как, утолил любопытство? — Чем вы пахнете, господин? — тихо спрашивает юноша. Игнорирует вопрос. — Я не знаю ничего подобного в Натлане. — Что же, сядь. Оророн слушается, садится на край кровати. Альфа отпускает его руку, садится на кровати. Лежащим он казался меньше. Грозный плечистый силуэт закрывает собой лунный свет. — Малолетний омежка решил посмотреть на побитых военных? — тот снова усмехается, протягивает свою руку Оророну. — Наслаждайся. Юноша почти невесомо касается огромной руки, подносит ладонь к лицу. Ладонь размером с его голову... такое странное чувство. Этому существу хочется подчиняться. Хочется узнавать его, как головоломку. Не хочется сбежать или кричать, лишь тихо сидеть в его тени. Запах снова бьет по рецепторам. Яркий, свежий, без примесей. — Это мороз, мальчик. У вас морозов нет. — Я бы хотел посмотреть на настоящий мороз, — Оророн сглатывает. — По крайней мере, он пахнет лучше, чем все, что я знаю. — Закрой дверь в коридор. Оророн подчиняется. — Иди сюда. Оророн снова подчиняется. Его сажают на колени, разрешают приставить нос к шее. Оророну хочется раствориться в этом запахе. Уйти в его неге из этих белых стен. Следовать за ним в любом направлении. За этим запахом не слышно приторных цветов. Не слышно букета слащавых и резких ароматов, которые приелись омеге и стали окружающей действительностью с рождения. — Обычно омеги ко мне так не тянутся. По крайней мере, не с такой наглостью. Оророн ерзает на коленях незнакомца. Мощный. Большой. Суровый. В таких объятиях старые фантазии начали возвращаться без остановки. Казалось, все ранее выпитые таблетки для приглушения гормонального фона в момент перестали воздействовать на организм. — Ты поспокойнее, я же тебя и трахнуть могу такими темпами. Не то чтобы Оророн был против. Переспать с безымянным контуженным солдатом - прекрасное завершение дня. С человеком, который своей натурой вбивал все фетиши Оророна гвоздями в гробовую доску. — Я... не против, — Оророн снова шепчет. Ему хочется снять маску с лица этого человека. Посмотреть в глаза. Узнать, как тот смеется. Изучить. А что, если он жуткий? Если от его лица остались только редкие очертания? Такие маски носят обезображенные люди. Или люди, чье тело подчистую съел сифилис. Оба варианта казались странными и непривлекательными, однако именно этому существу это словно шло. Словно было бы отличным дополнением его загадочной натуры. — У тебя нет запаха, мальчик. Педофилия это не мой конек. — Мне достаточно лет с точки зрения законов всех стран, — омега сглатывает. — Это таблетки. — Никогда не видел омег, которым настолько притупили гормональный фон. У тебя уже была течка? Оророн чуть заметно машет головой. — Забавно. — Можно я сниму твою маску? — Нельзя. — Почему? — Тебе не понравится то, что ты под ней увидишь. — Я многое видел. — Что же например? — Шизофреников. Мужчина чуть заметно смеется. — Я шучу. Я не в том состоянии, чтобы с кем-то спать. Боюсь, швы сойдут. — Можно я приду завтра? — Завтра тоже ничего не изменится. — Не важно. Мне просто интересно. — Приходи. Своего имени незнакомец не сказал. Просто отпустил. Без лишних нежностей, колких высказываний, чего угодно. Не оставил послесловий и надежд, но будто привязал к себе. Привязал так, что выходить из его палаты в пропахший кровью коридор не хотелось. Не хотелось снова окунаться в какофонию жары и зноя. Не хотелось видеть знакомые и приевшиеся лица. Оророн оборачивается, чтобы посмотреть номер палаты. Перед глазами плывут цифры. Он все еще вспоминает сильные руки незнакомца, которые способны переломить все тело омеги по щелчку пальца. Этот человек казался ненастоящим. Он казался машиной для убийств, созданной исключительно для военных целей. Увитый холодом и железом. Юноша стоит перед закрытой дверью, будто прикованный. Его окликивают. Тот самый санитар, которого омега встретил за ужином. Тот берет Оророна за запястье, уводит из больничного крыла. Не кричит на него, не зовет охрану. Ничего. Забирает связку ключей из рук мальчишки. — Капитан тот еще гад, обычно никого к себе не подпускает. Говорит, само заживет. — санитар закатывает глаза. — Надеюсь, ты не ходил к нему? — Ходил, — Оророн опускает глаза. — Он красивый. — Надеюсь, он спал. — Спал, — соврал омега. — Вот и хорошо. Он бы тебя просто задушил на месте. — Настолько агрессивный? — Капитан? Не думаю, агрессии я от него не замечал. Скорее, угрожающий. О его успехах на фронте складывают легенды. — Почему ты ничего мне не говоришь? — По поводу того, что ты украл ключи в регистрационном отделении, пробрался в закрытое крыло и осматривал солдат? Потому что, как я и говорил ранее, мне искренне плевать. — санитар ведет омегу в свою палату за запястье. — Здесь итак ничего не происходит. И что ты мог им сделать? Покривляться? Оророн пожимает плечами. — А как же устав? — В уставе ничего не написано о мирном взломе из любопытства. — Ты странный. — Ты не лучше. В этот раз его палату закрывают. Его не воспринимают проблемным или опасным. Санитары не цокают, когда им приходится заходить в комнату молчаливого омеги. Оророн вновь смотрит в потолок, прокручивая в голове весь этот невозможный бред. Его необъяснимое желание соблазнять и быть прирученным снова замаячило в голове. Появился человек, которого хотелось соблазнять. Которому хотелось доверить свою тонкую шею. Не размазанный образ из интернета, но явный. Не менее туманный. Холодный, закрытый, суровый. Человек, которого боялись. Руки трясутся. Он переворачивается на бок. Он обязательно будет игнорировать таблетки, чтобы приблизиться к своему эго. Неправильному, мерзкому, извращенному - но будто такому подходящему для огромных рук капитана. На следующее утро юноша действительно игнорирует препараты своего дневного рациона. Запихивает пилюли в рот под равнодушный взгляд медсестры, в свойственной ему манере кивает на прощание. Стоит только двери закрыться - вытаскивает таблетки изо рта, давит пяткой, выкидывает белый порошок в мусорку. Его мозг еще недостаточно окаменел под воздействием лекарств. Видимо, пора избавляться от своевольного решения превратить свою жизнь в чистое и неразбавленное ничто. Мир стал обретать ранее неизвестные краски, виной всему - любопытство. Любопытство и страсть, которые появились из ниоткуда. Небольшая путеводная нить вдохновения и безобразной, откровенно животной цели. За завтраком Оророн игнорирует овсяную кашу, отдает предпочтение черному кофе. Говорят, кофе возбуждает нервную систему. Забавно, что в их психиатрическом отделении все еще позволено радовать себя такой шалостью. — Не будешь? — один из пациентов смотрит сначала на Оророна, после переводит взгляд на его нетронутую порцию. — Наслаждайся на здоровье, — омега протягивает ему свою тарелку. — Смотри не подавись. Лица вокруг приобрели оттенок болезненности. Сказывалось ли личное пробуждение или, скорее, самовнушение - черт его знает. До этого утра юноша никогда не обращал внимания на эти лица - заплывшие в воде, проклятые рыбьим нечеловеческим взглядом. Он боялся представить, какую картину перед ним может открыть обычное зеркало. Где-то там, глубоко внутри, на уровне живота, было не до зеркала. Юноше казалось, он все еще чувствует жар горячих пальцев на своей пояснице. Пробирало в дрожь только от одной мысли. Интересно, проснулся ли уже виновник его грешных мыслей? Может, в странной манере снова ругается с персоналом? Запах крови уже не казался чем-то неправильным или странным - скорее, ярким напоминанием о том, что происходит за закрытыми дверьми. Когда ближе к вечеру в его палату бесцеремонно входит один из санитаров и не менее гордым голосом объявляет, что к Оророну гости, тот сначала вздрагивает. На подкорке сознания надеется, что это тот самый. Тетушка. Смотря в ее уставшие глаза, омега с грустью отмечает, что, вероятно, видит эту прекрасную женщину в последний раз. В последний раз слушает ее долгие рассказы о сломанных каблуках, настойке из редьки, промахах ухажера. Они сидят только вдвоем в приемном отделении. Спасибо, что за столько времени не забываешь обо мне, как родственники всех остальных, хочется сказать ей. Однако сдерживается. Всячески игнорирует зрительный контакт, отводя глаза то в сторону, то в окно. — Оророн, мальчик, ты будешь не против полежать тут еще месяц? Я, эм... мы решили, что нам будет лучше в городе. В процессе переезда. Я куплю тебе новый компьютер, у тебя будут новые хорошие одноклассники, с которыми ты сможешь подружиться. — тетушка снова тараторит. Говорит настолько быстро, что ее слова еле-еле возможно разобрать. — Да, разве у меня есть выбор, — кажется, его голос Ситлали слышит впервые за долгие месяцы. Впервые он не просто буравит ее взглядом и молчит, но что-то отвечает. Юноша понимает, что все ее предложения - глупые отмазки. Он не глупый. Он слышал и про войну, и про неудобное военное положение земель, в которых стоит их маленький дом. Скорее всего, на пару со своим мужчиной Ситлали скитается по тем немногим родственникам, чьи номера все еще пылились в телефонной книге. — Вот увидишь, тебе там обязательно понравится, нужно только подождать... — ее голос становится все тише и тише. — Нужно только подождать, — эхом повторяет Оророн за своей тетей. Поднимает взгляд на ее лицо. Она смущена. — Успокойся. Все будет в порядке. Я не из глины, не развалюсь. Она тихонько кивает. Уходит, так и не попращавшись. Молчаливо берет свою сумку, быстрыми шагами направляется к двери. Оророн остается один. Он остается один чрезмерно долго. Мучительно долго. Его состояние под названием один длится дольше, чем может выдержать среднестатистический подросток. В своей жизни он мечтал уйти от слова один, будто предоставляя себя обстоятельствам. Обстоятельства не радовали. Не открывали новые возможности, не дарили экстренных ситуаций - только топили в рутине забытой деревни. Когда обстоятельства ворвались с морозом, омега понял, что сделает все, чтобы вынырнуть из этой зеленой и затхлой воды. Будет казаться глупым, навязчивым, мерзким и предсказуемым, но уйдет отсюда под руку с обладателем вкуса перемен. Может, он действительно странный или старается сбежать из предоставленных условий любым возможным способом - как бы сказали многие, самым легким. Всем же в детстве нравились сказки о том, как прекрасный принц забирает принцессу из лап дракона? Увозит ее в далекое королевство, где они живут долго и счастливо. Казалось бы, и башня есть в виде бетонной психиатрической больницы, и силуэт принца уже проявляется, а история не развивается. Дракон никого не охраняет, видимо, давно помер. Что делать в таких ситуациях? Может ли принцесса и дальше сидеть в своей башне, посылая немые поцелуи в пустоту? Вечером того же дня впервые объявили воздушную тревогу. Война в родных землях стала именем нарицательным для просторов Натлана. В этих краях что-то происходит из цикла в цикл. Восстания, революции, нелепые государственные перевороты, захваты. Среди незнакомцев и не разберешь, кто свой, кто чужой. В глаза юноша никогда не видел войну, не слышал ее отголосков. Попадались редкие новостные колонки, проскальзывающие вниз пестрой лентой. После попадания в эти стены мир перестал быть понятной картой, пускай и условной - зарос туманом и мхом. Объявление прозвучало тихо, из ранее не подающих жизни колонок. Оророн подходит к окну, впервые обращает взгляд на небо. Из ближайших поселков слышались отдаленные сирены, где-то там, на краю звездного неба, пролетали красные огни. Завораживающее зрелище. Чтобы он почувствовал, если бы эти метеоры были у него над головой? Не витали где-то там, на расстоянии пары километров, а прямо там, над больницей? Со стороны коридора слышит шаги. Сначала разборчивые, после - бег. Чуть ли не толпы. Омега подходит к своей двери, выглядывает сквозь небольшое окно в коридор. Люди бегают от стенам к стенам. Он пожимает плечами, выходит из своей палаты. Неизвестно, к чему такая паника. Среди пробегающих лиц замечает пару знакомых - тех самых парней, что были не против пропустить пару шахматных партий. Оказывается именно там, где планировал быть еще с утра - у двери Капитано. С удивлением обнаруживает, что все двери в комплексе открыты. Паника, случившаяся на ровном месте. Заглядывает внутрь, и желанного плечистого силуэта там не обнаруживает. Осматривается. В соседних палатах остались только молчаливые курганы умерших солдат. Бережно накрытые простынями, но так своевременно непопавшие в морг. Пустота. Санитаров не видно, где-то за спиной все еще шумит ворох толпы, мечущейся из стороны в сторону. — Поздновато ты, малой. Не лучшее время для повседневных разговоров, — за спиной слышится уже знакомый голос. Оророн резко оборачивается, встречается взглядом с Капитаном. Мужчина медленно идет по коридору, расправив плечи. — Куда все бегут? — Есть шанс обрушения здания, но в общем и целом никакого предлога для паники не вижу, — усмехается. В его манере - горькой и саркастичной. — Мой отряд снимает цепь с аварийного выхода. Боюсь, я оставил что-то в палате, вернулся глянуть. Оророн сглатывает, прежде чем все-таки нелепо выкинуть: — Да, меня. — Отличная шутка, малец. Уважаю юмор такого плана. — Капитан, возьмите меня. Мне здесь нечего делать. — Прямо здесь у стены? — не будь на его лице маски, Оророн мог бы поспорить, что тот подмигивает. — Я бы все еще был бы не против и на такое, но я о другом. — В моем отряде нет безымянных солдат. — Мое имя Оророн. — омега распрямляет плечи. — Я ждал таких глупостей всю свою жизнь. — Что же, Оророн, — мужчина хмыкает. — Раз тебе так надо, милости прошу. Вряд ли кто-то из отряда Капитано мог сказать, почему обычно грозный и холодный командир привел с собой за локоть неразговорчивого и совсем юного омегу. Подобно своему начальнику, они не задавали вопросов. Пожимали плечами в меру собственной подвижности, некоторые из них все еще были перевязаны нечисленным количеством бинтов. Оророн впервые выходит из бетонного здания больницы в холодную и темную ночь, чью тьму рассеивает красный огонь пролетающих вдали боеголовок. Смотрит, как меланхоличные альфы передают друг другу пачку сигарет, по очереди закуривают. Капитано стоит поодаль, захлопывая за собой ржавую дверь. — И все же, Оророн, что тебя повело в этот путь? Война еще не закончена. — мужчина садится на заросший порог, разминает плечи. — Мороз. — омега дрогнет от дуновения ветра. — По уставу мне запрещено подбирать с улицы малознакомых жителей Натлана. — Так вы же не с устава, вы из больницы меня взяли. Это другое. — юноша отмахивается. — Лишние руки никогда не будут лишними в полевых условиях. — Я подобрал тебя не из-за лишних рук. — Из-за молодой и нетронутой задницы? — Вероятно. Оророн раздается смехом. — Тогда мне все подходит.