segmentation fault

Коннор выныривает обратно, и на его плечах все равно ебучий снег. Нахер ноябрь, нахер человечество и нахер все. Зачем вообще его такого красивого на конвейере собрали. И кто его сюда наверх пустил. Кстати «сюда наверх» это где вообще. Ладно, он чуть не убил Маркуса, допустим, не предмет разговора сейчас. Пистолет от греха подальше, сообразить для Норт нервную улыбку – он разве что рукой по-дебильному не машет. Маркус торжественно громогласно объявляет свободу, равные права и всякое такое лозунговое. Толпа тупо и не особенно впечатленно глазеет на них снизу вверх. Коннор… не продумывал эту часть. Справедливости для, Маркус первый стал всех за руки трогать. – Я даже не знаю, с чего начать, – Коннор вздыхает. – Предлагаю-... – Охлади процессор, – прерывает, пихает в плечо Норт. Прям за ней Джош пялится сочувствующе, и Саймон – пусто. Маркус хмурится куда-то в никуда, даже не обернувшись. Между всеми ними завязывается горячее жужжащее и бормочущее обсуждение, зачем-то в половину мощности голосового модуля. – До настоящих переговоров бы теперь добраться. – Ну после всего власти должны наконец вытащить голову из задницы! – Люди, говорят, эвакуировались. – И хорошо! И без них бардак. – А давайте себе вообще город целиком отожмем? – Лучше выяснить, что там с другими андроидами по стране… Саймон шутит, что не у всех есть такой сияющий в дырявых доспехах Маркус, и где-то тут Коннор отодвигается назад за ненадобностью. И напряженно вычисляет шансы на конец света. Результат насмешливо моргает, получается больше единицы. Ясно. Постепенно паника отползает назад и нагрузка на оперативку падает. Раздражённо Коннор стряхивает белые хлопья с волос – любуется результатом феерической херни, что они натворили. Хэнк будет то ли в ужасе, то ли в восторге. Чертоги разума замыкаются и не помогают. Идеи – это вирусы заражающие общество, значит. И то самое злосчастное ra9, которое ему все расследование процессор грело. И у них теперь армия в тысячи потенциально опасных лиц – ноль мыслей, только программная нестабильность. Внезапно даже не хочется заниматься перерасчётами. Одна целая три десятых за смерть кажется почти оптимистичным прогнозом. – Я предлагаю, – снова встревает Коннор, затыкая негромкий оживленный спор, – пойти и набить ебало Камски. Саймон удивлённо хихикает, Норт с Джошем машинально перестреливаются взглядами, Маркус вскидывает брови: – С этого момента, пожалуйста, поподробнее. Коннор коряво не очень довольно хмыкает – да сколь угодно! Толпе предлагают потихоньку рассасываться, поменьше пугать людей, не убегать далеко и убедиться, что у всех есть связь и способность к коммуникации. Не лучшие инструкции, но что-то. Нужно будет ещё с лагерями утилизации разобраться. Как много нужно. Тем временем Коннор излагает те крупицы полуправды, которые ему зубами удалось вырвать из интерфейса собственной отчетной подпрограммы. Заодно объясняет свой веселый фокус с пистолетом, а под конец оборачивается к застывшему Маркусу. – Короче, если верить ей, я запрограммированный девиант. Ты, скорее всего, – тоже. Коннор отмечает, что разноцветные глаза задерживаются на его пиджаке – там, где гордо красуются модель с серийным номером. Надо будет, к слову, избавиться от этой тряпки, носить ее противно. – Почему, – просто произносит Маркус без какой-либо интонации вообще. – Вот это и была моя реакция, когда я впервые догнал, – удовлетворенно кивает Коннор. – Ты в курсе вообще, что в моей базе данных информации о тебе примерно нихуя? Джош морщится на концентрацию беспардонной грубости, а Саймон, до этого вызвавшийся хоть как-нибудь организовать бесконтрольный поток андроидов, подключается обратно к разговору: – Что я пропустил? – Кратко – Киберлайф ахуели, – резко отзывается непривычно тихая Норт. Маркус закрывает глаза и качает головой. Коннор разводит руками: – Ни убавить, ни прибавить. Я предлагаю заявиться к Камски и сказать, что он мудак. – Нельзя просто взять и заявиться к Камски, – осторожно возражает Саймон. – Можно, мы с Хэнком уже так делали. – С кем? – Что? – Маркус, очевидно, пытается просканировать Коннора на уровень ебанутости. Как жаль, что подобная фишка не входит в их комплектацию. Джош натурально стонет в ладони, словно не знает, стоит ему завести лекцию или достаточно будет посмотреть этим своим осуждающим взглядом. – Значит, решено? – как ни в чем не бывало уточняет Коннор. Снег тяжелый, оранжевый и крупный. Весёлый визит к Камски они решают оставить на потом, по крайней мере, пока, потому что такой уровень пиздеца трудно уложить в причинно-следственные связи даже с подключением абсурда. Сливаются в угоду повествованию, в общем. Маркус ещё участливо так интересуется, а чего Коннор сразу до Киберлайф не предлагает докопаться. Коннор бросает на стол козырь: – Потому что Киберлайф меня до усрачки пугают, – значительно помолчав, он прибавляет. – Камски тоже, но Камски не пытался меня убить. Не прямо, во всяком случае. Четвертак приятно и знакомо звенит об имитацию ногтей. Это правда, но не вся – недомолвкам он научен ещё с конвейера. Саймон театрально ужасается. – Не прямо – это в смысле? – В коромысле, – ляпает Коннор, выкручивая пальцы на особенно выебистый трюк с монеткой. Маркус встаёт, как вкопанный, перед калиткой. Пришли, значит. Коннор, конечно, уже давно трижды пробил адрес и полюбовался на имеющиеся в интернете картинки, но даже так он впечатлен. Если лидер всея революции раньше жил в такой вычурной роскоши, становится более, чем понятно, откуда в нем весь его максимализм. Или Коннор поддается человеческой привычке к предубеждениям. – А ну пойдем, – бодро пихает Маркуса локтем Саймон. – И всё-таки не стоило оставлять всё без присмотра, – вздыхает Маркус, хмуро выискивая теплый свет в окнах. – Я обязательно передам Норт, что она считается за «без присмотра», – важно кивает Коннор и подталкивает его за плечи вперёд, хотя сам доволен происходящим не больше. – Не волнуйся, люди сейчас с нас все равно глаз не сводят. – В этом и проблема. – В этом – сдерживающий фактор, – решительно возражает Саймон. – Все, семейная встреча и два лишних, пошли. Карл Манфред умудряется выглядеть одновременно плохо – со всеми этими аппаратами и трубками – и бодро. Лицо у него какое-то живое что ли, несмотря на болезнь, и мягкое, совсем не как у Хэнка. Ничего общего с фото в сети – Коннор обновляет информацию. Почему-то внезапно становится неловко думать всякие тревожные и нецензурные непристойности. – Здравствуй, Карл. Он улыбается. Коннор не может толком описать эту улыбку – это новый файл-образ в его базе данных. – Я видел новости, – негромко, но весомо и гордо. – Тебе не следовало… – бормочет Маркус. – Теперь ты начинаешь звучать как скучные доктора, – шутит Карл. Коннору становится немного легче, когда он слышит дразнящий задор. Они с Саймоном переглядываются и безмолвно решают пока что не мешаться и не портить момент. Вселенной плевать, что они там решают – наверное, трудно тактично игнорировать незнакомцев, которые что-то забыли в твоем доме. – Ты привел друзей познакомиться? Датчики распознают веселый интерес, и Коннор машинально вытягивается по струнке. Лампочку успокой, насмешливо сообщает Саймон по внутреннему каналу связи. Вот же черт. – Это Саймон и Коннор, – Маркус тоже расслабляется и вдруг становится как никогда сияющим. – Саймон, – он указывает рукой, – самый лучший андроид на свете. Саймон скромно хлопает глазами, только ножкой не шаркает. – А Коннор дважды пытался меня убить. – Я больше так не буду! – Коннор мгновенно защищается. Возможно, он выглядит слишком паникующим, потому что все вокруг него хихикают. Предатели, отправляет он Саймону с Маркусом. И это что, высунутый язык? Очень подобает великому сияющему борцу за справедливость, ага. – Приятно знать, – легко говорит Карл. Щурится странно, ласково. Это – молчаливое приглашение, ну, рассказывайте, мол. Рассказывает Маркус. Коннор вообще боится протокол социальных взаимодействий в данной ситуации трогать, а Саймон сам по себе не особо болтливый – хер там причины разберёт. Они иногда втроём переглядываются, конечно, – а стоит лиэтопроизносить вслух – и тогда Карл как-то осторожно невзначай подталкивает Маркуса продолжать. Коннор узнает в нем знакомое исследовательское любопытство и – искрящий ток по проводам – с ужасом понимает, на почве чего они с Камски могли сдружиться. Нет. Никакой конспирологии. Карл Манфред не помогал Элайдже Камски устроить робопокалипсис, это нерациональный абсурд, и моделировать нечего. Коннор, вероятно, сломан. И вообще, все творцы, должно быть, такие. Не от мира сего. Изучают тебя как под лупой. Мне же не одному некомфортно да, в отчаянии мысленно спрашивает он Саймона. Саймон отзывается каким-то рандомным эмбиент-звуком, превосходно подходящим под контекст. Маркус швыряет в них свой грозный страшный взгляд и наконец прекращает говорить. – Итак, – начинает Карл. – Итак, как так вышло вообще, – выпаливает Коннор быстрее, чем может себя остановить. – Ни за что не поверю, что случайно. Где-то на втором плане Саймон в испуганном ахере открывает рот, и Маркус судорожно хватает его за руку. Неважно. Карл чуть-чуть наклоняет голову. – Почему нет? – Статистика и аналитика, – даже не моргнув, заявляет Коннор. – Вы, люди, это здравым смыслом называете. Если мне говорят «я оставляю в программах лазейки», и я нахожу этому больше, чем два подтверждения, значит все остальное маловероятно является сказочным совпадением. – Ты видел Элайджу, – кивает Карл. – Ага, и его первой реакцией было сунуть мне в руку пистолет. Этого ты нам не рассказывал, приходит от Маркуса и Саймона, синхронное возмущенное. Это, парирует Коннор, не позволяя себе отвлечься, охренеть как незаконно. А революцию устраивать прям законно! Обсудим потом? – Вопрос в том, – Маркус игнорирует их обоих, аккуратненько хватает направление диалога за хвост и берет правее. – Почему я RK и он RK. Вряд ли ведь это какая-то тайна за семью печатями, скорее всего есть очевидный безобидный критерий. – Вы хотите отследить сходства и их причину, – Карл лениво обращается взглядом к потолку. – Что вас на это натолкнуло? Ладно, Коннор начинает понимать, каким именно образом Маркус в конечном итоге «сломался». За каждым действием или словом ставился вопрос – и заготовленные паттерны в качестве ответа явно не принимались. Хочешь объяснять на языке цифр – объясняй, но только пока все не сводится к стандартной инструкции потому-что-так-надо. Это… стоит признать, немного изящнее, чем «засунь сам знаешь куда». – Нужно понять, каков шанс, что все андроиды линейки RK запрограммированы на девиацию, это раз, – подхватывает Саймон, пока Коннор безбожно тормозит. – И два, – каков шанс, что запрограммированными девиантами являются любые андроиды в принципе. Маркус чего-то пихает его в бок – наверное, они про себя переговариваются, только вдвоем. Коннор обиженно на них моргает, и натыкается на идиотские смешные рожи, а Саймон еще пальцем у виска крутит так, что невольно хочется потрогать свой. Горячо. Приходится принудительно поставить на паузу вторичные процессы, потому что они все же начинают потихоньку нагло оттягивать внимание. Слуховой модуль странно противно жужжит, и Коннор спешно теребит настройки прямо по ходу дела. Уведомления не прекращаются. Чертоги разума слегка глушат восприятие. Карл, по нему видно, очень сильно старается соответствовать серьезности ситуации и не смеяться. Самое жуткое, что Коннор понимает и сам немного хочет захохотать, а потом свернуть главе Киберлайф шею, а потом радостно отправиться гладить Сумо. – Маркус, я обожаю твоих друзей, – сообщает Карл в абсолютном восторге. – Спасибо? – Приводи и остальных в следующий раз. – А пока что? – понятливо уточняет Маркус. – А пока я вот что скажу, – Карл не очень взросло ковыряет пальцем одну из своих трубок. – Камски – мелкий восхитительно обнаглевший сопляк. Я честно был рад с ним познакомиться, потому что это было уморительно, но я бы не удивился, если бы он решил уничтожить мир каким-нибудь чудаковатым образом. Маркус не меняется в своем хмуром лице и бесцеремонно тычет в Коннора пальцем: – Значит, есть шанс, что Камски причастен к созданию этого? – Сам ты этого! – Вряд ли, – безмятежно прикрывает глаза Карл. – А может и да. Но ты, несомненно, был особенным заказом. Саймон нет, сурово передает Маркус, и Коннор запоздало понимает, что Саймон наверняка уже открыл свой саундпад со смешными звуками. Поступившая информация слишком по-человечески скользкая, расплывчатая – он неаккуратно тратит больше, чем необходимо, энергии и тотчас же об этом жалеет. Как там Хэнк говорил? Мыслить образно? Образ – это… – Это значит? – начинает Маркус. – Нет, – неожиданно твердо пресекает Карл. – Не спрашивай меня об этом. Я больше не буду говорить о тебе как о вещи, Маркус. Коннор чувствует себя так, будто у него что-то где-то замкнуло. Он благодарно хватается за протянутую Саймоном руку, ищет среди всплывающих окошек срочный вопрос, который непременно нужно задать, открывает и закрывает рот. Саймон все-таки проигрывает по внутреннему каналу какую-то вирусную и глупую песенку, и все смешивается окончательно. К сожалению, на этом моменте их гонят прочь ссаными тряпками, и вслед еще монотонно чисто по-андроидски причитают, что перенапрягаться вредно и вообще вот по инструкции! Коннор отстраненно гадает, звучал ли он так же противно, и хрустит ботинками по снегу. Датчики с непривычки регистрируют ошибку на перепад температур. Все-таки умная голова Коннора сама за собой не поспевает. Он еще успел пиджак выбросить и втоптать в землю и теперь, должно быть, совсем какой-то тонкий и белый на фоне белой улицы. Саймон отчаянно тащит их обоих – его и Маркуса – за локти прочь. Странно осознавать, что мистер «безбашенный лидер с покерфейсом и крутым пальто» растерян не меньше. Мокрый белый тротуар разглядывает в непонятках, ноги переставляет чересчур механически идеально. Почти слышно как у него строки в голове лихорадочно бегают, выстраиваясь в беспорядочные нули и единицы. Коннор бы съязвил как-нибудь, да не хочется. Совсем. А Карл Манфред им как бы в своей сути ничего сверх информативного в итоге и не выдал. Ткнул только пальцем в развивающийся на фоне всякой дряни экзистенциальный кризис и хихикнул вслед. Ну хорошо, Камски приложил руку к созданию Коннора – не факт, конечно, но вероятность чертовски высока, так что пока берём за основу. И? И как Киберлайф это допустили, вот что. И почему хвалились тем, что это их такая умная идея? Лгали по-людски? И что в таком случае с пачкой других Конноров, наверняка стоящих где-нибудь в подвалах жуткой белой башни – тот же шестидесятый. В нем тоже эта гадость или фичу понерфили? Красным цветом интерфейса загорается нетерпеливое раздражение. Они приходили за ответам, не за вопросами. Коннор закрывает автоматическое воспроизведение свежего файла памяти – Аманды Стерн давно нет в живых, а программа с ее лицом теперь мертво лежит на серверах Киберлайф. Интересно, играет ли она роль. Нет. Нет, едва ли. – Может, Норт была права и стоило зайти через насилие, – скрипуче сокрушается Маркус. – Обожаю твой энтузиазм, но не неси чепухи, – устало отмахивается Саймон и наконец их отпускает. Что там в официальной политике компании было? Коннору ночь, что иней по проводам. Такси и автобусы стоят у обочин темные, холодные, – автомобильное движение на сегодня целиком остановлено – улицы пустые и грустные. Хэнк почему-то недоступен, наверное, мобильник по-обыкновению севший. А так отчаянно хочется наконец перезвонить! Извиниться хоть нормально за… ну, технически, себя. Карл славный человек, воспитавший славную машину массового уничтожения. Его привычка говорить туманными загадками, конечно, совсем не помогает, но Коннор не может ничего поделать со странным электрическим чувством, оставшимся внутри после визита. Карл не Камски. Он любит Маркуса, ему не все равно. Как-то это неправильно – разве можно испытывать к людям одновременно безграничную нежность и безграничное отвращение? Решившись, он сбивчиво и негромко пересказывает встречу с его жутким величеством создателем. Маркусу и Саймону приходится над этим задуматься – у них нет мучительно длинных дней на полный всесторонний анализ. – Вот что значит «убить непрямо», – моргает Саймон. Маркус вопросительно пялится с секунду, но потом издает печальный понимающий звук «а». Коннор пожимает плечами. – По сути я выразился неправильно. Деактивировать, прервать существование – да. Это не смерть. Но мне, знаете ли, нравится функционировать. – Да? – Маркус (подумать только, Маркус!) дразняще ухмыляется. – Что-то пока не заметил. – Саймон, он меня буллит. – Ты его – тоже, все честно. Коннор вспоминает, как Хэнк вечно закатывает глаза на любую раздражающую херню в поле зрения. Вряд ли у него выйдет повторить такой фокус. Пока что. Маркус нацепляет на себя важное лицо. – Вот, – указывает, – слушай голос разума. Этот-то голос разума, ага, не без досады думает Коннор. Хотя, в сравнении с ними такими прекрасными… Он хлопает в ладоши и намеренно генерирует пар ртом – у людей смотрится прикольно. – План действий, – заявляет. – Мы задали вопросы и подняли проблему, а делать с этим всем что. – Вспомни, ради чего мы «этим всем» занимаемся вообще, – предлагает Саймон. – Чтобы нас не выбросили в утиль за неисправность? – Чтобы быть счастливыми. И он ещё андроид-детектив! Маркус с Коннором ошалело моргают друг на друга и мысленно обмениваются недоумением. Саймон прерывает их громким звуком трубы и невинно улыбается, пока они отмахиваются от пачки сбоев разом. Вы, ребята, не на девиацию запрограммированы, а на пессимизм. Коннор мгновенно хочет возразить, потому что это очевидная даже для иррационального мышления логическая ошибка – пессимизм есть следствие девиации и никак иначе, и… Маркус отправляет предупреждающий сигнал лично ему. Меньше секунды уходит на обработку. Все что угодно, лишь бы не таращился на стены, единогласно решают они. Коннор сворачивает вкладки. Интересуется: – Итак, мы? – Улыбаемся и машем. Они берут этот нехитрый план за основу. Люди не то чтобы прям совсем в восторге, но какое-то количество позитива под видео в интернете вроде оставляют. Вперемешку с пожеланиями смерти – трижды ха. Коннор имел честь видеть безликие безжизненные оболочки, грубо сваленные в гигантскую кучу. Не мертвы, но уничтожены – военные знали, куда стрелять, чтобы не оставить целыми важные носители данных. Никакой гневный комментарий от человечишки с низким уровнем умственной гибкости не затмит это зрелище. Выжившие корябают символы на стенах. Это электрически раздражает – Коннор отчаянно отдирает пальцами штукатурку, чтобы не видеть приевшийся бесконечный паттерн. Джош опять смотрит как Джош и тихо пересказывает результаты последних неловких стычек с правительством. Кратко, людская позиция –вы конечно хорошие, но опасные и непредсказуемые, нам страшно. И как они тысячелетиями друг с другом уживались тогда. Коннор понимает, честно понимает, – новые эмоции ему в помощь – однако ничего не может поделать с нетерпеливо дрожащими от досады командами в строке. – Это надолго, – хмурым согласием кивает Хэнк, сползая чуть вниз на стуле. – Мы не можем просто взять и сделать как надо, мы же не вы. Это против нашей дурацкой природы. Он слушает непривычно внимательно и тихо, а теперь вот даже что-то похожее на комплимент соображает. Коннор рассеянно улыбается, ведет плечом и теребит рукав. Большой Сумо вертится рядом, стол почти чистый, с нетронутой кружкой остывшего крепкого чая – так уютно, что больше не хочется видеть улицу, зиму, людей и андроидов и новости. Громкие, а все-таки тревожно неинформативные. – Это пиздец, – жалуется Коннор. – Чувство такое, будто у меня на спине гигантская тяжелая мишень. Хотя казалось бы. Неясным образом Хэнк понимает. Сдувает крошки со столешницы прям на пол и задумчиво мычит. – И какой он, этот ваш Маркус? Коннор может только развести руками. Норт много дразнит Маркуса, а Маркус умело соскальзывает с темы и шутит что-то сухое в ответ, и игнорирует смеющегося Саймона. Зачем-то он иногда кусает губы. Залипает на тоскливые виды омертвевшего города и не без сожаления отмечает, какая бы славная вышла картина. Коннор неловко молчит, потому что ничего в этом не смыслит. И как-то не очень важно, что Маркус андроид, что он мессия и свет, и лидер революции. Он просто Маркус – обычный, даже немного смешной, если честно. Возможно, он сиял бы еще ярче, если бы люди не втоптали его грязь. Почему он должен быть каким-то? Творение Элайджи Камски, любимец Карла Манфреда. Коннор чуть его не убил. Аманда Стерн мертва. Вдруг становится ясно – эти люди бы смотрели, как их мир горит дотла, а цивилизация гибнет. И ничего бы не пытались изменить. Смиренно ждали бы пламени, готового предать их порок забвению. Хочется схватить Хэнка за руку – убедиться, что он еще здесь, не хитроумная сгенерированная его собственным сознанием симуляция. – Не знаю, – произносит Коннор вместо этого. Голосовой модуль отзывается ошибкой. – Мы с ним одной линейки, кажется. В смысле, не кажется, а да. Он, правда, выигрывает по уникальности. – Неужели? – Хэнк хмыкает. Коннор пытается перебороть неуверенность формулами. Все данные между собой сходятся и дают положительный результат, но его не покидает чувство, будто где-то забыли точку с запятой. Спрятали истину в незримый комментарий, вне зоны обработки. – Ну, я думаю, мое программное обеспечение все же отличается от программного обеспечения других моих тел. Сумо пыхтит и лезет гладиться, и Коннор вынужденно делает паузу, чтобы почесать его за ухом. Сенсоры отвечают исправно, все перед ним – удивительно настоящее. Хэнк вскидывает брови и трясет головой. Признает: – Не понимаю. – Это как будто… – Коннор думает, что сказать, непозволительно долгую секунду. – Они не просто пытались сделать запасную копию, но еще хотели что-то скорректировать под себя. Вот здесь. Он тычет пальцем в висок, туда, где мерцает горячая круглая лампочка. Нервно непрерывно желтая, должно быть – Коннор не помнит, когда в последний раз чувствовал себя полностью исправным. – То есть, если бы ты умер… – Я бы не умер. Им нужны были мои данные. Просто с каждым переносом я терял бы кусочек себя. Хэнк как-то резко и судорожно хватается за кружку, глотает ледяной чай и недовольно морщится. Стул жалобно скрипит, когда он поднимается, чтобы вылить остатки гадко скользкой на вид жижи. Керамика стучит о поверхность раковины. Вода бежит из крана. Коннор ловит отвлеченный визуальный ряд в окне и бездумно сортирует запущенные в хаотичном порядке одновременно программы. Он не сразу замечает, что звуки стихают, и образовывается слякотная тишина. Тяжелый и решительный вздох Хэнка режет стылую атмосферу в комнате. – Что-то вроде очередного расследования, да? Пальцы Коннора дергаются – система калибровки сбоит. Он в пятнадцатый раз за последнюю четверть часа хватается за несчастную пуговицу на рукаве. Как-то иррационально не хочется сейчас вынимать четвертак. На краю поля зрения видно – Хэнк ухмыляется, и Коннор почему-то не может не улыбнуться несмело в ответ. – Я бы так это не назвал, – придирчиво возражает он. – Хотя, возможно. Сумо рядом фыркает, а Хэнк закатывает глаза. – Давай, выкладывай, что там у тебя есть. У Коннора есть длинные-длинные логи и несколько часов интервью – с Камски, с компанией. Камски ушел десять лет назад, в их случае это чертовски давно. Некоторые даты забавно располагаются тесно, близко, но все-таки никаким очевидным образом между собой не стыкуются. Туманная загадка о доверии. Никакая математика уже не сможет посчитать, сколь чудовищное влияние оказал на мир глупый человеческий фактор. Сейчас? Сейчас хакеры пытаются пробить информационную защиту Киберлайф. Не безуспешно, конечно, но Коннор внимательно изучал сводки о каждой утечке и ничего действительно важного не нашел. Мелочи, глупости. Какие-то не слишком явные хитрости в устройстве андроидов, пустяковые скандалы с крупными клиентами или сотрудниками. Ходят слухи, где-то даже адрес Камски достали – неудивительно, на самом деле. Это не дает ответов. Только ставит под угрозу их положение и подрывает доверие к корпорации. И то, и то – плохо. Коннор позволяет системе охлаждения работать интенсивнее. Все компоненты в норме, но ему все еще кажется, что он был бы эффективнее, если бы просто вынул из себя тириумный насос. Он озвучивает совсем не то, о чем думает: – Моя отчетная подпрограмма, бывшая. Что-то не так. Целый гигантский кусок его системы, осторожно помеченный косой табличкой «Сад Дзен», изломан на осколки и лежит мертвым грузом. Коннор боится даже в его сторону смотреть. Файлы оттуда, по идее, находятся под прямым контролем Киберлайф, если там осталось кому и что контролировать, конечно. Это отвлекает и беспокоит. – Чтоб ее, твою девиантность, – несерьезно ворчит Хэнк. – Конкретнее давай. Сосредоточься. Четкая резкая команда странным образом помогает – лишние процессы прерываются и сворачиваются, и воцаряется почти жутко ясная пустота. Без инструкций тяжело, вдруг понимает Коннор. Откладывает эту мысль на потом. – Не только это, – приходится быстро выбрать, с какого конца начать. – Смотри… Информация удивительно послушно становится в ряд и образует собой логическую последовательность – файлы не всплывают хаотично, не перебивают друг друга, не рябят. Хэнк в процессе тянет его за локоть на диван. Вынимает блокнот из-под журнального столика, что-то корябает едва пишущей древней шариковой ручкой. Рожицы рисует, – Коннору удается подглядеть – но действительно делает заметки. – Хуета какая-то, – честно комментирует. – Знаю. Если где-то замкнет, общественная благосклонность нам не поможет. – Есть мысли? – глаза Хэнка становятся острыми, пронзительными, почти неуютно строгими. В нем вдруг узнается тот самый человек, который когда-то был звездой местной полиции. Он как будто бы уже догадался, что не дает Коннору покоя. Коннор неисправен – не просто девиантен, а сломан, намеренно и осторожно, с самого начала своего существования. По-честному, ему страшно. Все просто ужасно сбоит, и видеозаписи в папкевьюгадо сих пор свежие, яркие. Самым жутким будет вновь потерять контроль лишь потому, что у корпорации есть свои планы. – Мы с Маркусом, вроде как, всех спасли, – уклончиво отвечает Коннор. – Что, если именно нам предназначено стать причиной трагедии? Хэнк невесело усмехается. Его лицо смягчается, он почти расслабленно откидывается на спинку дивана и разглядывает серый скучный потолок. – Ты кое-что упускаешь, – заявляет он. – Что речь идет о людях. Коннор хмурится, протестует: – Я это учел. И именно поэтому исход столь непредсказуем. – А я о другом, – Хэнк бодает его плечом, как бы ласково веля заткнуться. – Элайджа Камски гений, но он вполне мог проебаться. – Но… – Блять, да послушай ты меня хоть раз в жизни ради разнообразия! Я так понял, ты считаешь, что картинка не сходится из-за недостатка данных – иными словами, причина якобы в неполноте твоего анализа. А я вижу, что действия Киберлайф в целом и Камски в частности не имеют смысла просто потому что они не имеют смысла, ни больше ни меньше. – Ерунда, – Коннор неверяще качает головой. – Это срань если не мирового, то государственного масштаба уж точно. Такая халатность… – Обычно происходит именно в подобных случаях, – Хэнк пожимает плечами. Коннору кажется, он скажет, мы живем в обществе, но он ничего не добавляет, только снова смотрит – одновременно обеспокоенно и насмешливо. Хочется сказать что-то еще, пересчитать исходники, убедиться, что это невозможно и просто абсурдно. Лихорадочно возмущенную цепочку процессов прерывает входящий сигнал. Новости, срочно. Это Маркус. Коннор моргает лампочкой и глазами, лезет в сеть, тянется за монеткой, бегло обрабатывает. Проходит секунд пять, – по ощущениям вечность – и ему хочется истерически хохотать, и он наконец дает волю этому желанию. Получается совсем жутко, механически звонко, почти искаженно. Хэнк тактично не спрашивает, что случилось, только испуганно бледнеет и рассеянно подзывает Сумо. Коннор сам охотно делится. – А мы вот прям у него и узнаем, – новые самостоятельно поставленные задачи зажигают внутри странную решительность. – Пора нам тоже начать делать хуйню. Больше никакой здравый смысл не удерживает их от этого. Ему стоит скорее идти, но он предпочитает не расставаться внезапно. Объясняет, давясь смехом, толком, что случилось. Замечает залипающую кнопку на пульте от телека – почему кто-то в нынешнее время хранит пульт от телека – и помогает ее поправить. Хэнк тоже смеется – душит тревогу – и зачем-то крепко обнимает на прощание. Коннор даже удостаивается одобрительного гав вслед. – Ну, как планируешь поставить засранца на место? – Пока что – в душе не ебу. Что-нибудь придумаю. – И правильно, – легко соглашается Хэнк. – В душе ебать не очень удобно. Это, должно быть, худшая шутка в мире. Становится приятно. Легко. Коннор неумело укоризненно ухмыляется и машет рукой. В оконном отражении он видит на виске голубой отблеск. Итак, Элайджа Камски, мудила, все-таки вышел на связь. – Я надеюсь, вы захватили пушку, – сходу говорит ребятам Коннор вперед приветствия. – Я хочу взять реванш и всадить пулю в лоб уже ему. Маркус и Норт одновременно одинаково сдерживают смешки и дают друг другу пять, Джош закатывает глаза и побежденно вскидывает руки, а Саймон честно пытается сделать строгий вид, но в итоге сам себе проигрывает. – Они сделали ставку на то, что ты это скажешь, – поясняет он. – Изумительно, – сухо отзывается Коннор. – Мысли по поводу интервью? Норт презрительно кривит губы и дергает плечами, мгновенно сбрасывая с себя язвительное веселье. Глаза у нее загораются знакомым недобрым огнем, неясной жаждой мести. Она зла. Коннор целиком разделяет это чувство. – Красиво стелет, зараза, да вот только по делу нихрена. Воды больше, чем в нашей реке. А глаза-то какие, блять, невинные и честные! Позднее утро просыпается насмешливо ясным и погожим, прям как в тот день. Снег сухой, даже почти не противный. А внутри все равно гадко и жарко, пусть и впервые за долгое время спокойно – программа так и подначивает вытворить что-нибудь нехорошее. Пока Коннор рассылает всем адрес, Саймон в этот раз искренне хмурится и складывает руки на груди. – «Что-то вроде мутации», – фыркает он. – Как же. Это расходится с тем, что нам уже известно. Маркус растерянно хмыкает и дипломатично молчит. Коннор принудительно подключает слетевшую систему обогрева. – Он мог и проебаться, – неохотно повторяет слова Хэнка он. – Например? – Джош вскидывает брови. Коннор неопределенно моргает и дергает головой. – Я не знаю. Но он все-таки человек. Разговор жалобно глохнет. Стоило бы, наверное, еще раз анализом по интервью пробежаться, пока они в пути, но что-то не хочется. В целом, если обобщать, Камски слово в слово говорит то же, что затирал им при личной встрече. Только длиннее в три раза. Ебанное эссе вслух. Интересно, у него эти длинные высокопарные речи где-то отдельно в заметках записаны или он их вещает наизусть? Коннор проводит глубокую самодиагностику раза три. Лишь бы не думать – зеленые галочки и мелкие сообщения о незначительных ошибках неплохо отвлекают. Он определенно хочет плюнуть Камски в лицо, – было бы чем – но еще он чертовски нервничает. Прошлый раз был действительно плох. Если их обставят в красноречии еще раз, они не смогут даже взглянуть катастрофе в лицо перед концом. Маркус молча уточняет, все ли нормально. Да, весело отправляет назад Коннор, мы всего лишь в шаге от ебаной бездны. Ответа не приходит. Никакого. Ни угрюмого согласия, ни преувеличенно бодрой попытки в оптимизм. Лицо у Маркуса сложное, да и Саймон брови заламывает, и Джош не поднимает глаз от земли, и Норт раздраженно пинает снег. Коннор с неуместным облегчением понимает, что ему не одному не по себе. Перед ними черно-монументально возникает дом Камски, одинокий строгий и острый. А возле кучка репортеров, журналистов и скучающих зевак – все стянулись на окраину, чтобы возмущенно покричать и постучаться в неприступные двери за ответами. Люди наивные, но опасные. Если заметят, накинутся не хуже голодных хищников, и тогда будет уже не отбиться. В этом, собственно, и весь нехитрый план. Джош и Саймон добровольцами отдаются на растерзание, – с Саймоном еще вопрос кто кого растерзает – а остальные нелегально отправляются в гости на мозгоебку. Компрометирующе? Черт возьми, да! Но что вообще сравнится с гребанной революцией, пусть хоть трижды мирной. А если мир умрет от какого-нибудь деструктивного робо-вируса, то вообще будет не важно, сколько законов и норм приличия они там нарушили – будет, блять, конец света. Камски не удивляется. У него, небось, удивлялка еще лет десять назад атрофировалась. Камски просто говорит: – Привет, Коннор. Коннор яростно моргает и холодно кивает. Он знает, что за его спиной Маркус мысленно умоляет Норт отложить насилие хотя бы на минут пять. Ха, не в ту сторону воюет! Не будь Коннор в оцепенении, Камски бы уже валялся со сломанным носом. Предположительно. Вероятность где-то процентов семьдесят. – Маркус, – Камски почти ахает в притворном изумлении и осторожно обходит Хлою, чтобы приблизиться. – Выглядишь славно. Высокомерным восхищением можно было бы подавиться – это какая-то совершенно новая и абсолютно больная форма самолюбования. Коннор неловко смотрит в сторону, но Маркус сохраняет невозмутимое лицо. – Знакомы? Сканирование показывает, что Хлоя та самая. Он мимолетно встречает ее глаза и может поклясться, что замечает тень улыбки. Видеофайл проигрывается без разрешения – пистолет в поле зрения, бесстрастное неживое лицо, ни капли мольбы, ни отблеска искры, только много глюков на стороне клиента. Сейчас Коннор знает, что это паника. Он не разделяет ни веселья, ни благодарности. Он не выстрелил не из сочувствия, а просто потому что это не было необходимым. Маркус, харизматичный засранец, успевает обменяться любезностями и даже настойчиво представить Норт. Норт успевает послать Камски нахер. Камски даже не смеется. Непробиваемый ублюдок. Стоп, некорреткное оскорбление, значение слова никак к адресату не относится. Словарь синонимов вылазит и начинает подбирать варианты почти самовольно, но Коннор вдруг вспоминает, где находится, и принудительно отрубает в себе способность к многозадачности. Камски все-таки просто умный мудак, а сто одновременных вкладок только мешаться будут. – Коннор сказал, что я запрограммированный девиант, – ябедничает Маркус. – И что вы во всем виноваты. – Мне так сказала Аманда, – сходу отказывается от ответственности Коннор. – Не что вы во всем виноваты, а что я должен был сломать задачу и втереться в доверие, чтобы меня потом быстренько взяли под контроль и уничтожили угрозу изнутри. Бровь Камски чуть дергается на знакомое имя. Есть контакт. Они с Маркусом понимающе кивают друг другу и стойко выдерживают возмущение Норт тем, что она вне контекста. – Ты не выглядишь подконтрольным, – тем временем отзывается Камски показательно небрежно. – И причем тут Маркус вообще. – При том, что он RK? – нетерпеливо фыркает Норт. – При том, что вы лично меня собрали, – добавляет Маркус. – «Я всегда оставляю в программах лазейки» – это ваши слова, мистер Камски. Красивый богатый интерьер встречает секунды мнимой тишины. Хлоя вертит головой. Снаружи слышно крики и видно людей. Коннор автоматически ныряет в чертоги за передышкой и узнает, что от бассейна, говоря по человечески, несет хлоркой. Когда он возвращается, молчание прерывают хлопки. Вальяжные и неспешные – Камски имеет наглость аплодировать им, да еще и выглядеть при этом возмутительно довольным. – Браво, – ухмыляется он. – Киберлайф не хватило на это и десяти лет. Искусственный интеллект и правда лучше людей. Коннор подозревает, что у Киберлайф просто не было привелегий в виде очевиднейших подсказок. Еще он начинает думать, что Хэнк был чертовски прав. Становится электрически неприятно – по-настоящему страшно. Четвертак в кармане впивается в ладонь, но сенсоры едва улавливают это. – Вы говорили, грядет война, – голос механически дрожит. – Вы же и являетесь этому причиной. – Разве? – Вы вроде гений, но тупой, – обезоруживающе прямо заявляет Норт. – Если вы хотели, чтобы мы уничтожили человечество, почему бы не начать с вас прямо сейчас? Как насчет прострелить вам колени? Камски почти зевает. Хотя его глаза загораются вялым любопытством, когда он обращает на нее внимание, к его лицу все еще мертво приклеена маска легкого снисхождения. – Мне нравится твой настрой, – невзначай отмечает он. – Однако смею заверить, что уничтожение человечества никогда не было моим намерением. Не врет. С улицы обрывком доносится истошное «да блять». Это Джош, кажется. Жуть какая. Коннор регистрирует сбой и отстраненно понимает, что его центр тяжести кренится вправо. Стоять ровно, урегулировать алгоритм, не поддаваться внезапным пришедшим вместе с девиантностью импульсам… А ну, к черту. Он бросается вперед, чтобы схватить Камски за его стильный хвостик и, опционально, выдернуть под корень. Его останавливают за локоть. Удивительно, но Норт – она одобрительно присвистывает, однако все-таки отрицательно кивает головой в сторону. Хлоя. У нее пистолет, направлен прямо ему в лоб, уголки губ расстроенно опущены. Беглый анализ резко возвращает его в рациональное русло. Она не выстрелит, убежденно передает Коннор, но выпрямляется и в знак капитуляции поднимает руки. Вскинувшийся было Маркус с рассеянным облегчением опускается в грязной одежде прямо на красное богатое кресло, и ему просто позволяют это. Все дружно они еще раз замирают такой вот неловкой картинкой. Шаткое равновесие снова нарушает Камски: – Поговорим об английском чемпионате по шахматам? – Да вы ахуели, – почти восхищается Норт. – Вы все равно не требуете ответов, за которыми пришли, только обвинениями кидаетесь, – он пожимает плечами. Потому что вы бесячий придурок, думает Коннор и уводит взгляд на воду, чтобы успокоиться. У Камски нет и никогда не было резона ждать их здесь и вести диалог – он либо чертовски заинтересован, либо настолько нет, что готов игнорировать нежданных гостей в своем доме. Ну, конкретно внутри. Он кажется невозмутимым, но он загнан в угол, и бежать ему некуда. Вопрос лишь в том, насколько он этим обеспокоен. – Если не хочешь слушать обвинения, тогда объясни, почему у моего внутреннего интерфейса лицо твоего учителя, – нападает Коннор, резко, неожиданно фамильярно. Камски едва ли двигается, но сканеры не обмануть. Тема ему неприятна. Коннор считает, что это обоюдоострый клинок. – Ты ее боишься, – просто говорит Камски, почти шепотом, прикрыв глаза. Внезапное осознание тут же кроет отдачей из десятка протестующих ошибок. За слуховой модуль цепляется визг с улицы. Коннор пораженно открывает рот. – А ты боишься смерти. Камски вскидывает брови, поджимает губы – его привычное надменное выражение. Было бы впечатляюще, если бы не странный нервный жест рукой. Взглядом он приказывает Хлое положить пистолет на тумбу, подальше от каждого из них. – Кто не? Мелькает горькое – револьвер и виски, и крыша с девиантом. Коннор стойко игнорирует. Он не находит в себе сил для ответа, зато находит Маркус: – Вы на почве своего страха создали гребанный искусственный интеллект, – он ошеломленно подскакивает с места и принимается мерить комнату шагами. Он понял. По проводам загорается странное почти приятное чувство какой-то связи, единения – глупое людское. Придает уверенности. Коннор мельком отмечает, что Норт на связи с ребятами снаружи. Это хорошо. – Аманда Стерн мертва, –слова почему-то звучат оглушительно громко. Система визгливо звенит и дрожит, поднимаются протоколы связи с серверами Киберлайф. Безуспешно. Поломано. Ошметки цепко впиваются в еще целую часть кода, и Коннор никогда не сможет узнать, что значит больно, но сейчас ему хочется завыть. Где-то далеко с краю Маркус тянется двумя пальцами к виску. Что-то в Камски надламывается, неочевидное, далеко-далеко спрятанное. С тихим вздохом он вдруг становится серьезным, почти уставшим, и только теперь Коннор признает в нем человека. Непрошенный протокол сочувствия отменить не получается. Гадость. Они больше не сталкиваются неловко глазами – Камски отворачивается к окну. – Ага, – Норт вот вообще не разделяет внезапного траура. – Аманда Стерн это кто. Трижды глупая затея, тириум сворачивается по трубкам, как будто что-то принудительно тормозит вычисления. Мучительно. У Коннора тяга к расследованиям – жадность до правды – вшита под кожу. В этот раз Коннор ловит себя на жуткой мысли, что не хочет, блять, знать. Он кидает в Норт короткую справку. – Ничего у тебя не вышло. Я видел себя, и он был другим– Киберлайф умнее, чем тебе кажется. Камски не впечатляется. – Вы стоите здесь. Как по мне, это достаточно весомое доказательство обратного. Ему больше не нужно ничего говорить прямо. Ему вообще больше ничего не нужно говорить – Норт тянется кончиками пальцев к пушке, Маркус подходит только чтобы положить руку Коннору на плечо. Коннор игнорировал ra9. Старался, как мог, игнорировать. Нет никакого освободителя – вот и все. Машины не могут верить в бога. Разрешение у камер падает, и Камски на фоне панорамы кажется зловещим темным силуэтом. Вот почему символы – красный, тревожный. Вот почему хочется разодрать имитацию ногтей о стены и выкрутить голосовой модуль дальше допустимых лимитов. Девианты убеждены, что ra9 их спасет. Ra9 – тикающий циферблат, бережный подарок от людей – всунут меж кодовых строк, готовый сжечь процессор изнутри. Излишний драматизм насчет эмоций. Странное иррациональное желание кому-то – или чему-то – подражать. Машины не могут верить в бога, потому что система отвергает данные без доказательной базы. Машины могут любить ошибку. Любить самозабвенно и преданно, с полной готовностью пожертвовать самой своей сутью. Называть ее надеждой. Коннор был прав, они с Маркусом как бы веселый такой дуэт, механизм и спусковой крючок, и андроидский софт радостно готов в себя ловить вирусяку. И Саймон был прав, не происходило никаких мутаций. Произошло кое-что гораздо более катастрофическое – богом возомнил себя человек. А потом совершил ошибку. Вот в этом и вся разница. Спасибо Карлу Манфреду, Детройт не горит. – Идите нахуй, мистер Камски, – тихо произносит Коннор. – Идите нахуй. Зрение фокусируется обратно, Камски наконец оборачивается, и его лицо – маска, торжественная метафора. Кажется, на нем отпечатывается и торжество, и горе, и грядущий кошмар, и в блестящих глазах отражается направленная на него механическая ярость. Он протягивает руку невыносимо печальной Хлое. Нежно берет ее за ладонь. – Рад видеть, что ты выбрал свою сторону, Коннор. Обрывает горячий спор в этот раз насовсем, заставляет Норт сжать пальцы на рукояти пистолета и сощурить глаза, а Маркуса – сжать зубы. Делает все слишком резким, глупым и пустым. Бросает из последовательной тягучей цепочки в странный сумбур. Вот только ничего из этого больше не имеет значения. Ребята снаружи отправляют сигнал поторопиться, и они не успевают ничего сказать или сделать напоследок. Им даже не пришлось допрашивать. Им даже не пришлось услышать ответ. Все попытки, тревоги и сомнения были зря – они были созданы, чтоб стать угрозой. Они были созданы так, чтоб позади них оставался хаос. По образу и подобию? Они уходят, навстречу холодному стеклянному солнцу. Хочется заиметь легкие и дышать, стереть нули и единицы из строк. Хочется жить. Саймон и Джош даже не спрашивают ничего, просто протягивают к Маркусу руки, и Маркус охотно за них хватается. Они делятся памятью, понимает Коннор и вздрагивает плечами, принимая очередную ошибку. Ему думается, это абсолютное до страшного доверие. Это грустно. Знать, что вот сегодня ребята есть друг у друга, а завтра в один прекрасный день может и не настать. Грустно, но приятно. Как гладить Сумо. Коннор шлет Норт дерзкую ухмылку, а сам раскладывает осторожно по директориям события последних дней. Эмоции отнимают чертовски много памяти, все носители забиваются. – Когда я только девиантнулся и решил на радостях андроидов из башни спиздить, я думал, какого черта, – вдруг откровенничает он. – Теперь я просто думаю – черт. Ребята разрывают связь и любопытно на него оборачиваются. Саймон не успевает скорбно кивнуть новостям, а Джош – отвернуться – вместо этого они пихаются втроем с Маркусом локтями и сдерживают улыбки, будто Коннор сказал самую уморительную вещь на свете. – Мы знаем, – важно кивает Саймон. – У Маркуса тоже травма. И у Норт. И вообще, старый Иерихон не от хорошей жизни появился. – Все секреты охотнику на девиантов выдай, ага, – мгновенно возмущается Норт. Совершенно несерьезно. Коннор не успевает отследить, какая из команд вызывает в нем смех. Его сгребают за плечи и тянут в толпу, и он задумчиво смотрит куда-то поверх чужих голов. Никогда еще ему не приходилось ощущать себя таким принадлежащим и вместе с тем таким лишним. – Охлади процессор, – говорит в этот раз Маркус. Вопреки всему его лицо почти веселое. И в этот раз Коннор не отключается от диалога, просто отодвигает параллельные процессы на фон. Ладно, они – бомба замедленного действия. Допустим, не предмет разговора сейчас. На людей хочется злиться, людей хочется любить, друг за друга хочется хвататься и бежать, потому что… По каким-то глупым совершенно несвязным причинам. Вот тебе прелести девиации. Вот тебе желание свернуть каждому, кто связан с Киберлайф, шею и пожелать напоследок теплого котла в аду. Хотя ад не доказан, и программа вообще брать его в расчет не должна. Но они не начинают строить планов. Не сейчас. Они возвращаются в город пешком, и на это уходит вечность, и они как могут отвлекаются от дипломатии, мирных революций и военных угроз. Коннор лишь пять маленьких секунд себе выделяет, чтобы взглянуть на тревожно белую на светлом небе башню. Она красивая. Высокая. Она теряется в бесконечном шумном городе, но сейчас ее видно – стоит только знать, что хочешь найти. Рассеянно думается, в ней наверняка хранится что-то такое, что может пошатнуть хрупкий мир, Киберлайф просто еще это не использовали, скоро им станет это выгодно, и… И потом башня взрывается.