нить

С каждым новым днём комната Одри в «Астрее» казалась ей всё более пустой. Визуально ничего не изменилось: всё та же кровать, тот же столик у окна, та же прикроватная тумбочка, ковёр, шкаф, набитый купленными вещами... Однако не только комната – весь этот огромный и излишне тихий дом со временем стал казаться ей пустым, бесчувственным, одиноким... без присутствия в нём Фелонии. Той здесь не место – Одри знала это. Чувствовала с первых дней знакомства с этой девушкой, обладающей, как оказалось, весьма болезненным, тёмным и тернистым прошлым, а после, успев окончательно убедиться, и вовсе получила подтверждение от неё самой. Ей здесь не рады – не рад никто, кроме Одри, не раз о том упоминавшей. Фелония, как неприкаянная, отчужденная и брошенная всеми металась меж полицейским участком, каминной в агентстве и своей съёмной квартиркой на окраине города, не имея постоянного пристанища. Не имея спокойного, комфортного островка, где её примут и поймут. Не имея дома. Со дня их крайней совместной миссии минуло две недели. За это время Фел появилась на пороге «Астреи» лишь однажды: рано утром, до начала официального рабочего дня, до того, как дороги заполнились автомобилями, управляемые торопящимися в свои офисы людьми, завезла некоторые особенно важные – как показалось окружающим – документы, попутно поругавшись с Микаэлем и хмуро отчитавшись ему о малых крупицах информации, полученных в процессе расследования. Архангел покачал головой, отправляя её восвояси. С Одри та пересеклась в коридоре: оценщица спустилась, дабы заварить себе кофе, что, по идее, должен был помочь ей взбодриться после очередной бессонной, полной кошмаров ночи, тогда как Фелония, стоя у закрытой двери в кабинет начальника, остервенело поправляла на себе одежду, не скрывая своего напряжения. Её явно раздражало всё и все вокруг. – Привет, Фел, – негромко, с явной робостью в голосе поздоровалась девушка, в следующее же мгновение поймав удивлённый взгляд тёмных, бездонных и хранящих в себе океан боли глаз. От пронзительности этого взгляда захотелось спрятаться, провалиться сквозь землю, исчезнуть, в конце концов, и вместе с тем в душе загорелось неожиданно резвое желание податься ближе, обхватить чужое лицо ладонями, заглянуть в самую глубь этих глаз, увидеть всё, что скрывается в них... Жаль, что подобное может провернуть лишь бессмертный. Жаль, что Одри вряд ли когда-нибудь узнает наверняка, что лежало на душе Фелонии в тот день. Возможно, давать знать о своём присутствии было лишним. Возможно, заговаривать с Фелонией, бывшей совсем не в духе, было не самой лучшей идеей. Возможно – но Одри так не считала. Она не боялась гнева Фелонии. Не боялась попасть под её горячую руку. Она не боялась – даже после осознания и принятия истинной сущности девушки. Знание, что та, как и все прочие жители «Астреи», – бессмертная, легло на сердце легко и спокойно. Словно это знание всегда там было. Словно Одри знала заранее, что окружающие её личности вовсе не являются людьми, как она. Одри не боялась их. Не боялась её. Но боялась чувств, нашедших своё место в её душе, откликнувшихся в мыслях и отдававшихся теплом в каждой клеточке тела экс-психолога. Чувства эти страшили своей неизведанностью, ненадежностью... невзаимностью. Нет, Одри знала, чувствовала, что нечто, промелькнувшее между ними, ей не почудилось; то, как сильно и гулко билось сердце демоницы в незабываемый – для обеих – момент тягучего, полного тоски поцелуя на палубе проклятого корабля – не просто так. Это не просто благодарность за помощь. Не просто признательность за преданность. Не просто дружба. Даже не дружба с привилегиями – от мысли о подобном варианте их взаимоотношений Одри передернуло. Вот уж чего ей никогда не понять, так это до странного распространённого феномена сексуальных и около сексуальных контактов, находящихся в условных и крайне размытых рамках дружбы. Одри почти уверена, что Фелония согласилась бы с её точкой зрения в этом вопросе – она не выглядит как та, кто будет растрачивать время, силы и нервы на несерьёзные отношения. Она, наверное, вовсе не стала бы вступать в отношения, и не важно, какого плана. Не считая, разумеется, деловых – те, как правило, не требуют открывать кому-либо душу. В этом, вероятно, и заключается вся суть проблемы. Фелония не хочет привязываться. Фелония боится привязываться, боится зависеть от кого бы то ни было. Фелония боится терять контроль, добровольно отдавать его в чужие руки. Фелония боится разочароваться. Боится разбить однажды уже разбитое, склеенное из мелких осколков сердце. Одри едва ли не физически ощущает на себе этот чёртов страх. Их отношения слишком сложны для понимания, сложны для того, чтобы дать им ясное для обеих сторон название. Если их что и связывало, так это незримая глазу нить – столь тонкая, что казалась прозрачной, невесомой; дотронешься – и она порвется, не оставляя шанса восстановить её, превратить в нечто цельное. Нить состояла из одного лишь ненадежного, вспыхивающего в груди и в мыслях, пульсирующего на кончиках пальцев и оставляющего онемение на языке чувства, что могло исчезнуть, раствориться в летящих мимо днях и образах, оборвав её. Всё так неясно, блекло, размыто... Однако одно оценщица, невольно анализирующая всё происходящее, могла сказать точно: друзей так не целуют. В качестве простой благодарности так не целуют. Ничего не чувствующие, чёрствые и эгоистичные демоны так не целуют. Это было нечто другое, нечто более глубокое, серьёзное, что своим влиянием закручивает в животе плотный узел, опаляющий своим жаром. Нечто, что туманит разум и подгоняет сердце. Врезается в душу, да так, что безболезненно и не вытащишь – лишь вырвешь с корнем, попутно выдирая из себя что-то ценное. Одри знает, что это. Знает, наверняка знает. Кому, как не ей, знать о природе тех или иных человеческих чувств? Она знает, но не желает признавать. Не желает произнести вслух то, что Фелония никогда не примет. Хорошо, что тогда, на палубе, она не призналась ей в этом сложном, приторно-сладком, вместе с тем отдающим горечью чувстве – любви. Одри ни за что и никогда не простила бы себе такой глупости и долгое время винила бы себя за длинный язык и неуёмные мысли, льющиеся рекой. Впрочем, уже винит, пусть и не отдаёт себе в этом отчёта. Фел одними губами бросает отрывистое «привет», а сразу после разворачивается, звякнув чем-то металлическим – ключами, вероятно, – и быстрым шагом преодолевает расстояние до тяжелой двери, ведущей на улицу. Пару минут спустя Одри, заставшая, как каменное изваяние, посреди коридора, слышит шум заводящегося двигателя. Оценщица вздрагивает и бросается к окну, сквозь ажурные решетки замечая сорвавшийся с места автомобиль. Фелония уехала – взвинченная, измученная и чем-то, очевидно, расстроенная. Одри безумно хотела узнать, чем. Хотела помочь ей. Утешить, показать, что она рядом... Она скучала по Фелонии. Дни без неё тянулись невероятно медленно. Слишком медленно для того, чтобы поверить, что отсутствие полицейской здесь ни при чем. Скучала по её улыбке – редкой и мимолетной, похожей скорее на ухмылку, а порой грустную и усталую. Скучала по её резкой, отчеканенной манере говорить, что больше подходит для раздачи указаний, нежели для простой неформальной беседы, коих за последние дни случалось всё больше. Скучала по её объятиям, раз за разом вспоминая момент искренности на той узкой, облупившейся лавочке неподалёку от больницы, в коей происходил обряд изгнания демона, поселившегося в душе маленькой девочки. В голове крутились собственные, сказанные в тот день слова: «Я думаю, что демонам нельзя доверять» и ответ в момент оробевшей, заплаканной Фелонии. «Да, ты права. Демонам нельзя доверять.» Тогда Одри казалось, что эти слова достаточно верные, чтобы произнести их вслух. Со сжавшимся сердцем она старалась понять, отчего настроение Фел переменилось так резко – и не могла. Поняла позже. Поняла и пожелала ударить себя, наказать за столь очевидную и ужасную ошибку. В памяти всплывает объяснение Микаэля, пришедшееся, кажется, на вечер того же дня. «Кассиэль, Фелония и Давид – демоны.» Вновь звучат собственные слова… И надо же было ляпнуть такую ерунду, так ранить и без того разбитую словами гадкого демонёнка девушку! Одри понимала, что едва ли виновата в исходе того разговора. Она, в конце концов, всё это время была в полном неведении почти во всём, что касалось личностей её многоуважаемых коллег. До определенного момента ей было совсем невдомёк, с кем же ей довелось поселиться под одной крышей; совсем неизвестно, что из себя представляет таинственный мир Небес. И всё же... О чём размышляла Фелония в ту минуту, когда оценщица подошла к ней во время их незапланированного путешествия на проклятом корабле? Думала ли о том болезненном, слишком уж откровенном разговоре возле больницы? Винила ли Одри за неосторожно брошенную реплику о доверии? Нет. Наверное, нет. Если бы винила – сказала бы об этом прямо. Не стала бы открываться и дальше, рассказывая о своей семье и о собственном трудном и опасном прошлом. Не стала бы целовать, тем самым демонстрируя свою уязвимость. Не стала бы... Одри действительно скучала. Мыслей об информаторе «Астреи» в её голове становилось всё больше. Они сгущались, впитываясь в подкорку сознания, становились одним целым с Одри, которая теперь не могла отделаться от болезненного ощущения потери. Потери чего-то безумно важного, необходимого, как кислород. Столь ценного, что никто и ничто не сможет заменить. Девушка едва ли отдавала себе отчёт о своих мыслях; она могла лишь фиксировать физические ощущения, чувства. Например грешное, крайне навязчивое желание вновь ощутить плотный пудровый аромат, забивающийся в лёгкие, что с каждым днём становилось всё более невыносимым. Невыносимым до слёз и ноющей боли под рёбрами, до аритмии и слабого тремора в руках... Фел не появлялась в её поле зрения так долго, что стало казаться, что она ушла навсегда. Насовсем. Покинула «Астрею», покинула свой пост информатора... Покинула её, Одри. Нить, что связывала их, угрожающе натянулась. Фелония ведь ничего ей и не должна была: захотела – пришла. Захотела – ушла. Она вольна делать то, чего только пожелает – во всяком в случае, в отношении Одри. Между ними нет никаких обязательств, никаких обещаний. Лишь один долгий, тягучий, сладкий в своей искренности и одновременно отравляюще-горький – как то самое чувство – в ней же поцелуй, имеющий вкус тоски и печали, потерянных надежд и слабого, пусть и вполне очевидного желания; лишь разговоры – длинные и откровенные, честные и наполненные чувствами, никогда не произносимыми вслух. Фелония требовала – или просила? – честности. Искренности. Просила не играть с её чувствами, не желая становиться жертвой подобной пытки. И Одри обещала быть честной. Обещала не лгать и не увиливать. Говорить лишь правду. Она сдержала обещание. «Ты мне нравишься, Фел», – такие слова сорвались с уст оценщицы двумя неделями ранее. И то было истиной, чистой и незапятнанной. Фелония действительно нравилась Одри. Нравилась, несмотря ни на что, несмотря на множество препятствий, на огромную стену, стоявшую между ними. Нравилась как личность – сложная, запутавшаяся, быть может, в себе. Очень сильная, волевая личность. Однако было кое-что ещё. Кое-что важное, что ныне мучило девушку, изголодавшуюся по присутствию конкретно этой демоницы в своей жизни, терзало её душу. Кое-что, ставшее неотъемлемой частью её самой. «Ты мне тоже нравишься, правда», – говоря это Фелония, без сомнений, не лгала. Те, кто так отчаянно просят честности, не могут пойти против собственных моральных устоев. Она не могла соврать. Значит, Одри и вправду ей нравится. Как подруга? Коллега? Личность? Как... Мысли мешались в голове, отдаваясь жгучими спазмами, приливающими к вискам. Одри прижимает к ним пальцы, осторожно массируя, дабы боль хоть немного, хоть ненадолго отступила, давая девушке возможность подняться с постели и добраться до блистера с обезболивающим препаратом. Ночная сорочка противно прилипла к телу, пропитавшись мгновенно остывающей испариной, выступившей на коже – в комнате было удушающе жарко. Одеяло соскользнуло с плеч, обнажая их; Одри сбрасывает его вовсе, садясь на постели и босыми ногами касаясь пола. Он, в отличие от общей температуры в комнате, оказался прохладным – ступней коснулся спасательный холодок. Девушка прошагала к окну: движение, другое – и ручка поддалась, открывая доступ к свежему воздуху. Летний ночной ветер всколыхнул взъерошенные пряди, коснулся щеки, на которой остались едва заметные розоватые лунки – следы от ногтей; тонкая бретелька сорочки упала с плеча, пощекотав его. Одри, поморщившись, тут же нацепила её обратно. Оперлась на подоконник обеими руками, забираясь на ровную и жёсткую поверхность. С окна этой комнаты открывался вид на столь полюбившийся ей сад. Создавалось ощущение, что это место, загадочное и прекрасное в своей таинственности, зачаровало её, вынудив остаться здесь – так, во всяком случае, девушка считала до тех пор, пока её мысли всё меньше стала занимать утерянная – а позже возвращенная – лицензия, а вместе с ней и работа в «Гудламе», прежде бывшая делом всей её жизни. Их выместила юная – лишь на вид – девушка с чёрными, как крыло ворона, и блестящими, как смоль волосами; с тёмными, полными секретов глазами, подтянутой, спортивной фигурой, с пистолетом за поясом и множеством грехов за душой. Фелония появилась нежданно и негаданно, резко и быстро. Одри хорошо помнила их самую первую встречу. Та случилась в коридоре агентства: новоиспеченная оценщица шла под ручку с Давидом, направляясь, кажется, в кабинет Микаэля. Навстречу им выскочила явно недовольная разговором с начальством девушка. Её взгляд пересекся со взглядом Одри, ни на мгновение не подумавшей отвести его. Кивок – и незнакомка скрылась из виду, оставляя новенькую разбираться с первым впечатлением, оставленным ею. Как появилась, кивнув, так и ушла с точно таким же коротким, неоднозначным кивком, не сказав ни единого слова в сторону Одри. При одном только взгляде на сад из неоткуда возникало желание спуститься вниз и выйти к статуе Астреи. Сесть подле неё, задумчиво рассматривая зелень кругом. Вновь ощутить за спиной присутствие Кассиэля, что неизменно оказывался рядом, стоило девушке появиться у статуи богини. Очень хотелось поговорить с кем-нибудь. Нарушить эту чёртову тишину. Заглушить собственные тоскливые мысли. Перекинуться хоть словом… «С Фелонией, например», – мелькнула мысль, и губы девушки дрогнули в подобии грустной улыбки. – Я ведь всегда могу позвонить ей, – отчего-то Одри начала рассуждать вслух, – даже для того, чтобы просто поболтать. В этом нет ничего предосудительного, неверного или глупого. Даже обыкновенные коллеги, коих ничто, кроме работы, не связывает, порой созваниваются ради простой дружеской беседы... «Можешь, но не сейчас» – подсказывает нутро, обжигая сердце своим злым шёпотом. Впрочем, тот вполне правдив: будет странно, если Одри прямо сейчас потянется к телефону, наберёт давным-давно забитый в телефонную книжку номер – дважды, потому как после истории с деревней и предательством Рут мобильный пришлось менять, – и услышит, наконец, разрезающие тишину комнаты длинные и шумные гудки. Услышит голос Фелонии – сонный, хрипловатый, возможно, даже усталый, каким он казался в день их крайней встречи. И что сказать ей? О своём искреннем желании поговорить? О своих страхах? О том, что соскучилась? Нет, последнее явно будет перебором. А если и говорить, то о чём? Одри принялась мысленно перебирать наиболее подходящие варианты, загибая пальцы, и тут же разгибая их, отметая то, что казалось лишним, неправильным, «перебором». Таким образом из пяти тем для разговора действительно стоящей не оказалось вообще – все пять остались сочтены за те, что в телефонном разговоре не поднимаются. Настенные часы, что едва слышно, крайне тихо и монотонно щелкали, отмечая секунды, напомнили о себе очередным, чуть более шумным щелчком, отбивая очередной час. Время давным-давно минуло за полночь: нужно ложиться спать, иначе утром Одри попросту не встанет, виной чему будут её собственные мысли, лишающие сна. Девушка сползла с подоконника, прикрывая окно, оставив небольшую щель для проветривания – не хватало еще задохнуться во сне от недостатка кислорода. Села обратно на кровать, поверхность которой немного охладилась потоком ветра. Откинулась на вертикально лежащие у спинки подушки. Призадумалась... Интересно, а демонам вообще нужен сон? Однажды Одри приходилось разговаривать с Фел ближе к ночи, потому как первая, запутавшись в собственных страхах, позабыла о времени на часах, однако сбрасывать звонок оказалось поздно. Услышав голос полицейской, Одри принялась пылко оправдываться и извиняться, прося прощение за то, что, вероятно, разбудила, однако Фелония спокойно ответила, что не спала. Ещё не ложилась или ей вовсе не нужно спать? Надо будет поинтересоваться, если возможность представится... Одри подтягивает к себе одеяло, накинув его на себя примерно до пояса, приняв решение не укрываться полностью – всё ещё слишком душно. Головная боль отчасти отступила, и Одри также решает, что обезболивающее ей уже не нужно. Пройдёт само, во сне. Наверное. Но стоило ей подумать о необходимости заснуть, как в мыслях всплыли все давние – и не слишком – кошмары: горящая церковь в той далёкой деревушке, в которую заманила её Рут; Мор с выжженными глазами, опаленной кожей и тростью, на ощупь направляющийся прямо к ней; красные, полные злости и ненависти глаза членов агентства... Сон, едва-едва начавший затуманивать её разум, улетучился в одно мгновение. Успокоительные, выданные Малеком, похоже, всё-таки понадобятся. Снова тяжкий подъем с кровати, тихие шаги по скрипящему паркету, шум открывающейся двери, всплеск воды в стакане – и Одри возвращается к себе в комнату, на ходу запивая жёлтую пилюлю прохладной водой. Матрас слегка прогибается под её весом, когда девушка со вздохом падает на спину. Она действительно слишком много думает, и думает, наверное, не о том. Её жизни грозит серьёзная, смертельная угроза. Не слишком ясно, что из себя представляет зверь, кроме как всеобъятное и бесплотное мировое зло, но то, что он руками множества своих почитателей старательно пытается её убить ясно, как день. Ей нужно думать, как победить его. Печься, как минимум, о своей сохранности. А её мысли занимает лишь её же коллега. Просто прекрасно. К своему удивлению, засыпает Одри довольно скоро: минуло от силы пятнадцать минут, когда сон сморил девушку, на время остановившуюся в своих душевных метаниях и поддавшуюся действию препарата с наверняка высокой концентрацией нейтрализующего тревогу вещества. Распущенные волосы разметались по подушке, одеяло скомкалось, оставаясь где-то в ногах, едва-едва прикрывая икры, а пальцы намертво вцепились в уголок одной из маленьких декоративных подушек, лежащих рядом.

***

Ей снилась Фелония. Полицейская никогда не снилась ей прежде, что странно, учитывая, сколько раз она возникала в мыслях Одри – столь явная и практически реальная, что изгнать её из головы являлось непосильной задачей. Она раз за разом возвращалась – не зная этого – в сознание оценщицы, появляясь каждый раз в новом амплуа. Фелония представлялась девушке то в своей привычной, ставшей уже одним с нею целым форме, то в том простом, но просто идеально подходящем ей вызывающе-красном платье, как будто подобранном под цвет точно такой же помады; а порой Одри старалась представить её с крыльями. Если она демон, то, вероятно, они у неё есть? В целом, было не важно, в каком образе, виде или настроении возникала Фелония: в глазах Одри она совершенна абсолютно всегда. Её не пугала история о множестве убийств, что совершила девушка за времена своей службы. Не пугало её стремление сбежать с земли, выполнив свою часть сделки, закрепленной где-то там, на небесах. Не пугал её характер, что отталкивал всех. Одри знала: в, казалось бы, несокрушимой броне, в высоченных и непоколебимых стенах, что выстроила вокруг себя Фелония, есть лазейки. Фел может быть мягкой. Она может научиться доверять и открываться. Она может чувствовать – ведь она вовсе не каменная, как считают некоторые. Одри знала это. Знала наверняка. Видела и чувствовала, как в камне, укрывающем ранимую душу, пошла трещина. И Одри не станет лезть в открывшуюся щель, не станет бесцеремонно забираться в чужую душу. Она даст девушке время. Даст времени столько, сколько той понадобится. О том, что время её собственной жизни крайне ограничено, тогда как у Фелонии есть, по меньшей мере, вечность, Одри старалась не думать. Не хотела думать. Сон, в который она так скоро провалилась, показался ей на удивление реалистичным: Фелония, незаметно зашедшая в комнату, всего лишь молчаливо рассматривала Одри, сидя на краешке её кровати и не предпринимая никаких иных действий. Словно дожидалась, пока та проснется, вырвется из крепкой хватки сна. Её всегда ровно лежащие волосы слегка растрепались, словно Фел совсем недавно вернулась с какого-нибудь задания; обыкновенно выглаженная форма смялась, приобретая тот же вид, что Одри имела честь наблюдать и тогда, в день их крайней встречи. Казалось, что она действительно только что приехала, закончив дела, и первым делом отправилась в агентство, в котором её так сильно ждал один-единственный человек – Одри. Та, в свою очередь, очень – безумно – хотела коснуться чужой руки, лежащей совсем рядом с её собственной. Всего пара сантиметров. Малейшее движение, и можно будет дотронуться, ощутить тепло руки Фелонии. Одри понимала, что это всего лишь сон. Понимала, что в их отношениях ничего не изменится, если она осуществит своё маленькое, по-детски капризное желание и протянет руку, коснется кончиков явно напряженных пальцев. Словно прочитав её мысли, Фелония неловко отвела взгляд. Ладони, упиравшиеся в матрас, немного сдвинулись за спину, позволяя принять более расслабленное положение. Фелония откинула голову назад, в задумчивости взглянув на тёмный потолок. Одри неосмысленно, на уровне безусловного рефлекса повторила этот жест. На потолке ничего, как и ожидалось, не было, и Фелония перевела взгляд на недоуменно глазеющую наверх оценщицу. Улыбнулась, явно тронутая её еще сонным, совсем необдуманным движением. Тихонько вздохнула. – Фел. Это было произнесено столь решительно и внезапно, что демоница невольно напряглась, ожидая подвоха. Прикрыла глаза, дожидаясь, пока Одри, чьего рвения, похоже, хватило лишь на то, чтобы позвать её, решится произнести то, что крутилось в её мыслях и слишком откровенно отражалось на её же лице. Это, вероятно, можно было бы счесть забавным, если бы не контекст. Она, Фелония, в чужой спальне. В сумраке ночи и крайне неоднозначном положении. Ждёт некоего заявления, признания, предложения или просьбы. Она не знает – хоть и может узнать – о чём думает её собеседница. Чего хочет и к чему стремится. – Что? – максимально мягкий, нарочито не резкий вопрос, произнесённый, кажется, спустя минуту тягостного, неловкого молчания. – Я скучала по тебе. Фелония снова замолчала, но взгляда не отвела. Она всматривалась в лицо замершей Одри с такой пристальностью, что на мгновение той показалось, что девушка видит её насквозь. Что своим взглядом она забирается внутрь её головы, дабы исследовать каждую мысль, каждую затаившуюся эмоцию, считывая их, словно штрих-код; убедиться, что та не лжёт, рассмотрев и коснувшись её воспоминаний. Вспоминая недавний рассказ о том, что все – без исключений – бессмертные могут забираться в чужие мысли посредством одного лишь зрительного контакта, Одри мысленно поёжилась, но взгляда не отвела. Если Фелония действительно пожелает залезть в её голову, прочесть её воспоминания – пусть. Одри нечего от неё скрывать. Наконец, Фел нарушила воцарившуюся тишину. Своё решение она приняла. – Я тоже скучала. Сердце невольно пропустило удар, прежде чем забиться в непривычно скором, болезненно торопливом ритме. Одри пододвинулась к своей собеседнице, сокращая созданное ею же между ними расстояние. Фелония не шевельнулась, позволяя ей это. Обнаженным плечом Одри как бы между прочим дотронулась до плеча Фелонии, усаживаясь совсем рядом с ней, почти вплотную. В нос тут же ударил слишком знакомый и ставший почти родным аромат пудры. Приятный и заманчивый, он работал, как феромон: пробуждал желание прикоснуться к источнику запаха, возжелать его, потянуться всем своим естеством... и Одри потянулась, медленно, давая возможность отстраниться, если понадобится, улегшись головой на чужое плечо. Ей показалось, что Фелония негромко вздохнула, невольно смутившись от столь внезапного жеста, однако, к великому облегчению и радости Одри, не предприняла попыток отодвинуться снова. – Мне казалось, что ты больше никогда не придёшь, – со светлой грустью в голосе продолжила развивать свою мысль Одри, пока вздыхающая через раз Фелония отмалчивалась, слушая её, – бросишь неблагодарную работу в агентстве, оставишь эту... службу. Уйдешь раньше, чем тебе предоставят такую возможность. Тебе ведь всё это надоело, правда? Фел усмехнулась, немного, но ощутимо расслабляясь. Отвела взгляд в сторону, одной рукой ненавязчиво приобняв девушку за плечи, тем самым позволяя ей и дальше использовать своё собственное плечо в качестве подушки. – Куда я денусь? Это... мой долг, скажем так. Я не смогу уйти, как бы сильно не хотела. Одри на мгновение почувствовала себя до ужаса наивной и глупой. Захотелось отмотать время на пару минут назад и не говорить этого… Хотелось, чтобы Фелония забыла об этих её словах. Девушка застыла, ожидая продолжения реплики. Её не последовало – Фел снова умолкла, погрузившись в какие-то свои, глубоко личные размышления. Минутой – или двумя, тремя и более – позже Одри отнимает голову от кажущегося хрупким плеча, вновь уставившись на его обладательницу. Фелония рассеянно вглядывалась в стену напротив кровати, что не имела на себе ни одной зазоринки, ни единого намека на какие-либо узоры, за какие можно было бы уцепиться взглядом. Девушка словно избегала взгляда Одри, которая, в свою очередь, была уверена – Фелония чувствует его на себе. Чувствует, а потому не сможет долго игнорировать его, нарочито серьезно глядя в темноту. И Фелония действительно ощущала, как оценщица смотрит на нее. Её взгляд обжигал своей внимательностью и странным, колючим чувством, что раздирало кожу и забиралось внутрь. Одри не смотрела просто так – она ожидала чего-то. Фелония чувствовала, что нужна ей. Нужна здесь и сейчас. Одри, подобно истосковавшейся по хозяину кошечке, не отпустит просто так. Будет смотреть грустным, полным разочарования взглядом, от которого сердце сожмется от боли и тоски, от нежелания уходить; будет смотреть до тех пор, пока Фелония не поддастся ей и не останется, позволяя девушке наслаждаться её обществом. И заслужила ли она такую безусловную преданность своей персоне? Голос разума утробно кричал о совершенной незаслуженности подобного отношения. Сердце, истерзанное множественными потерями, тихонько шептало обратное. Фелония прекрасно понимает, что откровенно теряет контроль, и это осознание вызывает в ней такую же откровенную панику. Однако та тонула, таяла, подобно куску льда в стакане с чаем, поглощаемая теплом и принятием, исходящими от Одри. Тает, не успевая обуять сердце демоницы полностью. Вместе с тем бурлившие внутри полицейской чувства, тягучие и горячие, словно лава, растворяли в себе все страхи, сомнения, что обыкновенно давали возможность остановиться, подумать о последствиях. Чувства заглушали все рациональные мысли, оставляя лишь одну – Одри можно доверять. Одри не причинит ей боли. Одри не уйдет, оставив её с разбитым намертво сердцем, осколки которого уже невозможно будет собрать – они рассыплются в пыль. Одри... Фел вновь приняла невероятно важное для себя решение. Такое, что, должно быть, перевернет её жизнь с ног на голову. Она распахивает прикрытые до сего момента глаза, а после медленно, дабы не спугнуть расслабившуюся рядом с ней девушку, поворачивается к ней, тут же улавливая мимолетное изменение во взгляде: волнение. Одри волновалась, определенно волновалась, но не нервничала, что явно является хорошим знаком. Фелония могла поклясться, что уловила момент, в который сердце Одри ускорилось в ритме своего биения, и каждый удар стал еще громче, шумнее, отчетливей, когда опущенная было ладонь демоницы выпустила белоснежную простыню и вновь переместилась на чужое плечо; пальцы скользнули по шее, касаясь линии роста волос, поднимаясь выше, невольно путаясь в них, взъерошенных и густых. Одри затаила дыхание, не препятствуя, но и видимо не поощряя действия Фел. – Ты позволишь мне?.. Хриплый вопрос разрезал тишину. Взгляд серо-зеленых глаз, обращенных своим взором к Фелонии, внезапно прояснился. – Да. Ответ оказался таким же кратким и исчерпывающим. После того более вопросов не возникало: губы Фелонии рывком накрыли собою чужие. В этом поцелуе, в отличие от прошлого, ясно ощущалась нежность. Светлая, мягкая, ненавязчивая и до манящего приятная. Она прослеживалась в каждом пусть и мимолетном, но очень ласковом движении пальцев, скользящих по бархатной коже; в бережном касании языка, что оглаживал грань между верхней и нижней губой, призывая приоткрыть их, тем самым давая возможность сделать этот поцелуй немного более откровенным и чувственным. Хотя, казалось бы, большего градуса чувственности попросту не существует: выше лишь вознесение на небеса. Вероятно, Одри не светит вечного душевного покоя, что сулит Рай, ведь сейчас, в собственной спальне она без горести и сожалений отвечает на поцелуй демоницы, самого воплощения греха, спустившегося к ней в облике восхитительной, невероятно красивой девушки, что покорила её, сама того не ведая. Без намека на раскаяние Одри отдаётся ей вся и без остатка, позволяя испить всю суть её души, пропитанную сладостным грехом, до самого дна. Фелония же никогда не желала привязываться и не желала привязывать кого-либо к себе. Её цель – искупление и покаяние. Чувства к слабой, неспособной себя защитить смертной совершенно точно не входили в её планы. Не входило в планы и то, что и сама Фел ослабнет, сдастся на волю сильного, крепкого, всеобъемлющего чувства к этой девушке, раскроет для неё своё сердце, пусть и совсем немного, едва-едва, но приоткроет пред ней завесу, скрывающую множество грязных, погрязших в крови и омытых болью тайн. Что она позволит обыкновенной смертной забраться в своё личное пространство, тщательно огороженное, прямо-таки забаррикадированное… Слишком многое не входило в планы, слишком многое изменилось со дня их первой встречи. Однако ни одна из двух девушек, впившихся друг в друга губами и руками точно не жалела о том, что происходило сейчас, в эту минуту, в этой комнате, скрытой покровом ночи. Ладони Одри медленно легли на чужие плечи. Скользнули дальше, сцепляясь за спиной девушки, закрывая её в кольце рук. Ей это, должно быть, не понравилось – слишком явное ограничение её свободы, пусть и показательное. Фел не сделала ничего, что могло бы продемонстрировать её недовольство, однако Одри всё равно – на всякий случай – разжала пальцы, ослабляя хватку и возвращая руки на плечи Фелонии. Несильно сжала, оставляя на и без того ощутимо помятой рубашке новые складки. Нижней губы коснулись зубы, оттягивая и прикусывая её. Это действие не принесло боли – напротив, по телу словно прошёлся слабый, даже приятный разряд тока, пробуждая мурашки, тут же пробежавшиеся вниз по позвоночнику. Одри с удовлетворенным вздохом подалась навстречу, вжимаясь в губы партнёрши и сплетаясь своим языком с её. Зажмурилась, чувствуя, как обжигающее тепло расползается по каждой клеточке её тела, впитывается в каждый атом, согревая девушку изнутри. Ладонь Фелонии, в свою очередь, скользнула выше, давая ей возможность пальцами зарыться в густую копну и без того растрепанных волос Одри, в то время как другая, свободная рука с некоторым усилием вжалась в простынь, остановившись где-то подле чужого бедра. Могло показаться, что она вот-вот переложит ее немного правее, сожмет длинные и тонкие пальцы на мягком девичьем бедре, что обнажилось задравшимся подолом ночной сорочки; сожмёт, оставляя на коже белые полосы, что вскоре порозовеют, а то и вовсе пропадут. Однако, несмотря на все мимолетные фантазии, что крутились в голове Одри, ни одна из них не воплотилась в реальность: даже в чужом сне Фелония была слишком тактична во всём, что касалось оценщицы, в том числе её личных границ и, как следствие, комфорта. Она не переходила черту дозволенного, была мягка и осторожна, открывая Одри ту часть своей личности, что не была известна никому, кроме неё самой, и, возможно, её семьи; не переходила черту сама и вместе с тем не позволяла Одри больше, чем то, к чему была готова. Одри знала, что ей не стоит нарываться – она и не желала. Из раза в раз она повторяла себе: Фел нужно время. Много времени. Возможно, гораздо больше, чем Одри способна – как простая смертная – ей дать. Она подождёт. Они целовались столь исступленно, с такой безумной отдачей, что обе, кажется, забыли обо всём на свете. Одри отказывалась верить в то, что происходящее – всего лишь плод её воображения, грёзы, созданные её сознанием, расширившемся внутренним миром, что слишком сильно изменился под влиянием… всего. Культы, ангелы и демоны во плоти, процедуры изгнания злостных сущностей, зверь, чья личность так и не приобрела ясных черт… Ничего из вышеперечисленного не смогло без следа укорениться в жизни Одри. Ничего, кроме чувств к Фелонии, которая так же являлась частью всего этого сумасбродного мира. Мира, в чье существование Одри не только поверила, но и стала неким инструментом на пути к его спасению. Шли упоительно долгие, тягучие, словно карамель секунды, и отчаянная нежность, что преобладала до того, сменилась тревожной резкостью: продолжительный и глубокий поцелуй перешёл в короткие, рваные соприкосновения губ, меж которыми Одри хватала воздух, набирая полные лёгкие. Хватка в её волосах ослабла: Фелония медленно расслабляла ладонь, выпуская тут же спадающие на плечи и спину пряди. Опустила её ниже, провела по обнажившемуся – снова – плечу, подцепляя свалившуюся бретельку и возвращая её на своё законное место. Словно старалась утешить, подготовить к чему-то не совсем приятному. Последнее, совсем уж неуверенное, слабое прикосновение – и Фелония отстраняется, напоследок мазнув кончиками пальцев по чужой щеке. Одри невольно тянется к ней, желая получить ещё хоть одно, хоть самое маленькое касание, но Фелония уже отодвигается, вновь создавая между ними некоторую дистанцию. Минимальное, но всё же расстояние. Они снова молча смотрят друг на друга, теперь уже привыкшими к темноте и блестящими от переполняющих их чувств глазами. Минута, другая, третья. Пять, десять минут. Кажется, что время, до того медленное, движущееся размеренно, спокойно, резко ускорилось, стоило Фелонии выпустить Одри из своих объятий. Теперь время стремительно летело, проносясь мимо, а две девушки – смертная и бессмертная – продолжали безмолвно взирать друг на друга, неподвижно сидя на разных краях кровати, погруженные в сумрак тихой и безумно душной ночи. – Ложись спать, Одри, – негромкий, но уверенный голос Фел нарушил воцарившееся молчание. Одри заморгала, сжав ладонями подрагивающие не пойми от чего колени. – Подожди. Фелония приподняла брови, непроизвольно закусив припухшую от прилившей крови губу. Склонила голову набок, молчаливо прося продолжить. – Ты ещё вернёшься? Хотя бы так... Уже было поднимавшаяся с постели Фел остановилась, сев обратно. С недоумением взглянула на очевидно взволнованную и расстроенную её неизбежным уходом Одри. Моргнула, поправив сбившийся галстук, провела неожиданно взмокшими ладонями по смятой рубашке... – «Так»? – Во сне, – поясняет Одри, и взгляд Фелонии проясняется. Решив для себя что-то, она хмыкает, прекращая теребить ткань галстука. Выпускает его из пальцев и все-таки встаёт, намереваясь, наконец, уйти. Делает шаг в сторону Одри, легким и ненавязчивым движением подталкивает её, дабы та легла, а после парой коротких движений накрывает одеялом, найденном у стены. Интересно, куда исчезают люди – и не только, – когда уходят из чужих снов? – Во сне, говоришь? – она вновь с задорным, совсем несвойственным для неё огоньком в глазах усмехается. – Приду. К тебе я обязательно приду, Одри. В глубине глаз девушки, что осталась в постели, загорелась надежда. Она светло и облегченно улыбнулась вслед торопливо уходящей Фелонии. Та этого не заметила – в тот же момент дверь скрипнула, оповещая об уходе демоницы. Одри вновь погрузилась в темноту.

***

– Ведьмочка, подъём. Смешливый тон Давида силком вырвал совершенно не выспавшуюся Одри из сладких, невероятно цепких объятий сна. Оценщица поморщилась, садясь на постели и роняя с плеч одеяло, которым её так заботливо укрыла Фелония. Можно подумать, что она и вправду была здесь этой ночью, вправду целовала, как в последний раз, вправду смотрела на Одри блестящими в свете луны глазами, в которых стояло нечто искреннее, глубокое, откровенное... – Что-то случилось? Новое задание? – после сна голосовые связки обыкновенно функционировали с трудом, однако сегодня что-то изменилось: слова дались легко и без затруднений. В мыслях ещё оставалось свежо воспоминание об интересном, до одури приятном сновидении, и вытеснять его образами демонов, сирен, злых духов и прочей бесовщиной, присущей тому, другому миру совсем не хотелось. Одри мечтала закрыть глаза и снова провалиться в тёплый и приятный, сводящий с ума своей реалистичностью сон, в котором она будет видеть, словно наяву, ту, что заняла собою всё свободное место в её сердце. Пожалуй, это было одно-единственное и вместе с тем самое заветное её желание. – Ага. Фел ждёт тебя внизу, – Давид явно был доволен тем, что именно он удостоился некой чести быть тем, что разбудит их милую оценщицу и поставит её перед фактом необходимости отправляться на миссию. Одри же, лишь услышав имя полицейской, вскочила с постели, чуть не сбив с ног стоящего рядом Давида. Тот невозмутимо сделал пару шагов назад, к двери, наблюдая, как девушка торопливо начинает рыться в шкафу, подбирая одежду. Той уже стало всё равно: Фелония здесь, она ждёт её, и лучше бы Одри поторопиться. Кто знает, может, Фел уйдёт быстрее, чем она успеет спуститься вниз, однако позволить себе влететь в гостиную в одной сорочке, бретелька которой вновь предательски сползала вниз, не могла совершенно. Убедившись, что Одри проснулась окончательно и его помощь – та или иная – не требуется, Давид тут же ретировался, оставляя девушку наедине с горой разноплановой одежды, купленной за время её пребывания в агентстве, и с её личным, быстро и болезненно бьющим по вискам желанием увидеть Фелонию. Не важно, какое задание им поручено. Не важно, насколько мощным для ее психики будет очередное потрясение, вызванное какие-нибудь чудом, явившимся её глазам. Всё это правда совсем не важно сейчас. Шёлковая блузка, облегающая плечи, грудь и талию, казалась невероятно тесной, ровно как и юбка-карандаш, сжимающая собою бёдра. Лестница, ведущая на первый этаж, ощущалась бесконечной. Одри, не отдавая себе в том отчёта, начала неосмысленно пересчитывать ступени. Одна, вторая, третья, четвертая – девушка перепрыгивает через одну и тут же скатывается на следующую. Седьмая, восьмая, девятая – кажется, что в прошлый раз их было меньше. Десятая… – Привет, Фел. Приветствие сорвалось с губ раньше, чем Фелония обернулась. До того она стояла спиной к явившейся в каминную девушке, высматривая что-то в окне. – Здравствуй. Одри замерла, не отрывая взгляда от приближающейся к ней фигуры. Фелония улыбалась – едва заметно и робко, но улыбалась. – Я… – Знаю. «Ничего ты не знаешь» – мысленно хмыкнула Одри. То, что произошло ночью, в том полном чувств и расплывчатых признаний сне, не давало ей покоя и сейчас только ярче напомнило о себе. Сердце невольно забилось чаще при одном только взгляде на демоницу, стоящую теперь всего в двух шагах от нее. Живую и реальную. Фелония действительно пришла к ней, и ныне Одри стоило сделать всего шаг, чтобы коснуться её. Это не сон. Вряд ли она сможет безнаказанно подойти и сделать нечто, что может показаться двусмысленным. Неоднозначным. Хотя, кажется, совершенно всё в их взаимоотношениях теперь выглядит неоднозначным. Слишком многогранным, чтобы воспринимать тот или иной момент без необходимости задумываться о его подтексте. Шаг. Фелония улыбается чуть шире, наблюдая за робкими попытками девушки совладать с собой. Она слегка расставляет руки, будто приглашая в свои объятия. Оценщица вновь замерла, обратив вопросительный и слегка настороженный взгляд на девушку. Фелония утвердительно кивнула, подтверждая её догадки. Одри шагнула прямо в бережные, пусть и очень крепкие объятия. Пудровый аромат вновь окутал её целиком. Одри прижалась ближе, тихонько вдыхая ставший практически родным запах, совсем не тайно надеясь, что этот слишком уж идеальный момент затянется на как можно больший промежуток времени. Фелония словно считывала её мысли: объятия стали крепче, а сердцебиение, отчётливо ощущаемое сквозь тонкую ткань чужой рубашки, стало быстрее, сбивчивей, громче… Нить мягко обвилась вокруг них, скрепляя эти душевные, полные неприкрытой чувственности объятия. Кажется, что она вот-вот порвется, стоит одной из сторон опустить руки или хотя бы ослабить хватку. Однако за время горькой – для обеих ли? – разлуки в тонкую и слабенькую ниточку вплелось великое множество других, состоящих из такого же множества разнообразных чувств, эмоций, что две девушки испытывали друг к другу. Незримо, но ощутимо связала их, притянув друг к другу две раненные, избитые временем, разочарованиями и болью души. Минуты, что были проведены ими так, в объятиях друг друга, ощущались часами. С каждым новым мгновением каждой из девушек казалось, что одна из них вот-вот выпустит другую из своих объятий, или, как минимум, ослабит хватку… Но этого не происходило. Снова и снова. Одри отчаянно хотела что-то сказать, открывала рот, чтобы молвить хоть слово – и закрывала, не находя слов. Продолжала молчать, невесомо поглаживая полицейскую по спине своей подрагивающей от волнения рукой. На выручку ей приходит сама Фелония, склонившаяся к её уху, не прекращая обнимать. Сильнее прижала к себе, заговорив. Её заговорщицкий, скрывающий в себе явную улыбку шёпот обжег кожу. Одри вздрогнула от неожиданности и от услышанных в следующее же мгновение слов... – Я же обещала, что приду к тебе, Одри.