Осколки души.

Холод под кожей — осколки души,

Мир был ничтожен, но я дорожил.

Каждым мгновением, крупицей тепла.

Скверна - решение. Отступит зима.

Моё допущение — сизый дымок,

Прошу я прощения: прости, что не смог.

Не видел, не ведал, не знал, что творил,

Не слышал, не делал — тебя отпустил.

Во тьме и печали, оставив в тиши

Держа на ладонях — молился. Дыши.

Но горло рвёт криком, отчаяние ломит,

Продрогнув, ладонью глаза я прикрою.

***

      Мгла вновь затягивала, тащила в свои мертвенные объятия, а холод становился настолько ощутим, что невозможно было пошевелиться. Всё тело сковала немыслимая боль. Острые иглы вонзались, прожигая насквозь - словно тряпичную куклу, разрывали на части, намертво пригвоздив его посреди ледяной пустыни. Не было ни утеплённой одежды, ни чар, спасавших от холода. Ни-че-го. Лишь одинокая фигура человека в распахнутой настежь рубашке. Он распластался по льду, теряясь в бескрайних просторах пустоши. Погребённый под слоем льда и снега. Среди бури, никогда не стихавшей в этих краях.       Отчаяние прожигало сердце, или это очередной безжалостный осколок пронзил его грудь? Рук он давно уже не чувствовал, словно их не было вовсе. Пара обрубков плеча и ничего более, ничего дальше локтя. Ни единого ощущения, ни даже холода, до этого пронзающего всю сущность насквозь, а сейчас отступившего столь внезапно, что закружилась голова.       Аверин поднялся на кровати излишне резко, из-за чего мирно дремавший у него на груди див опрокинулся на спину, тут же резво вскакивая. Вздыбил шерсть, принимая боевую стойку, готовясь к атаке. Вот уж действительно, доброе утро, хотя последнее таковым даже не являлось. Часы показывали без четверти третий час ночи. Колдун уснул не больше чем час назад...       Кузя, видимо осознав, что угрозы для жизни хозяина нет, всё таки осторожно вернулся в постель, усевшись котом в ногах графа. Отучить проказника от привычки наведываться ночью к нему в комнату у мужчины так и не получилось. После возвращения из Пустоши див, казалось, старался не расставаться с Авериным как можно дольше, словно боялся, будто в отсутствии постоянного напоминания о том, что всё минувшее осталось позади, может забыться окончательно, забыть и потерять самого себя и связь, так крепко державшую его все это время. Гермес не препятствовал слишком яро. Кому, как не Колдуну было ясно истинное поведение связанного с ним дива?       Потому, вероятно, сейчас он смотрел на кота с некой благодарностью, осторожно протягивая руку в ответ на вопрошающий взгляд разноцветных камешков глаз. Кузя моментально оказался немного ближе, мягко потираясь мордочкой о подставленную руку, совсем тихо мяукнув.       — Ничего страшного, просто неприятный сон. — ответ на неозвученный вопрос слетел с губ слишком легко, а пальцы уже вовсю перебирали шерсть на загривке. Аверин невольно задумался. Действительно ли это было лишь сном? Вот уже месяц прошел с того момента, как ему удалось вызволить своего дива из ледяной ловушки, и вот уже третью неделю его мучили совершенно идентичные сны. Словно заевшая пластинка. Тонкая игла вновь и вновь проезжает по одной из бороздок, каждый раз немного спеша или задерживаясь, иногда вовсе замирая на месте. Это были не просто видения. Каждый раз перед ним открывались просторы Пустоши, её пронизывающих холод, абсолютная пустота на множество километров вокруг. Иногда было светло, в другие моменты снежный вихрь полностью закрывал обзор, оставляя лишь смазанную картинку лежавшего на льду силуэта. В нем не было колдовской силы, из-за чего этот магических холод и не затягивал его глубоко в замерзшие воды, оставляя бездыханно лежать на самой поверхности. В том, что безвольная марионетка из снов был он сам, Аверин уже не сомневался. Да, по началу были мысли, вдруг это Кузя? Или Анонимус? Владимир? Что странно, а может напротив, логичнее всего, ни разу ему в голову не приходило, что это могла бы быть Княжна. Словно само её присутствие в Пустоши было абсурдом, обманом. Но долго размышлять о личности марионетки и не пришлось. На второй или третий раз он отчетливо увидел лицо поломанного манекена. Своё собственное лицо. В тот день уснуть он уже не смог, бездумно вперив взгляд в страницы книги.       Сейчас же ладонь лишь легко проходилась по серой шерсти, заставляя дива тихо мурлыкать, не отводя впрочем внимательного взгляда от Колдуна. Аверин помедлил, а затем всё же подтащил ближе кошачью тушку, возвращая её на привычное место у себя на груди и сам опустился на подушки, надеясь урвать ещё хотя бы пару часов сна.       Пустошь вновь ненавязчиво мягко пробралась под кожу.

***

      Ночь вступила в свои права ещё задолго до того, как граф заметил её появление. Часы показывали третий час ночи, - вновь слишком поздно. Глаза болели от длительного чтения, в голове слегка звенело от усталости и безумно хотелось спать. Но, несмотря на это, Колдун продолжал сидеть в кресле, перебирая всевозможные архивные записи по очередному делу, за которое взялся совсем недавно, а теперь никак не мог выпустить его из головы. Всё в этой задаче казалось ему странным и почти нереальным: от похищенного парнишки-колдуна до его, кажется, совершенно не обеспокоенных пропажей сына родителей. Даже заявление, и то было подано его школьной учительницей, которая, заподозрив неладное, решила всё-таки обратиться куда следует, а именно - к частному следователю. Детали не стыковались между собой, белых пятен становилось всё больше, сколько бы он ни находил новой информации. Но главной причиной всего происходящего сейчас было даже не беспокойство за жизнь мальца: последние месяцы научили Аверина не сентиментальничать понапрасну, чего только стоил случай с Даниилом Синицыным, о котором до сих пор было слегка противно даже просто вспоминать.       Основной причиной его поздней деятельности всё ещё оставалась обыкновенная неспособность уснуть, иначе говоря — бессонница. Ведь стоило только провалиться хотя бы в поверхностный сон, как холод сковывал тело и невыносимо становилось даже дышать. Теперь это чувство преследовало его почти постоянно, а под глазами залегли темные круги. Несмотря на то что граф старался поддерживать марку, тщательно выбритые щеки и уложенные волосы определенно не спасали полной картины. Лицо несколько осунулось, а глаза покраснели от лопнувших сосудов.       Откладывая бумаги, мужчина тихо позвал дива по имени, и не прошло и минуты, как тот появился в комнате высоким парнишкой с ярко выкрашенной рыжей макушкой и очередной цветастой рубахой, пестрящей примерно всеми возможными на планете цветами. Рукава на ней были опущены до самых кончиков пальцев, но это ничуть не смутило Аверина, ведь помимо прочего на плечах у мальчишки висел плед, в который тот, очевидно, совсем недавно укутывался. Кузя тоже чувствовал холод: извечно бойкий и закалённый, он никогда не жаловался на него особо сильно, но сейчас потревожить его мог даже ночной сквозняк, и Колдун не осуждал это. Сам безустанно мёрз изнутри, кажется, костенея на веки.       — Принесешь мне отвар? Тот, что дала Любава. — племянница была одной из первых, кто заметил не лучшее состояние мужчины, когда приезжала на несколько дней погостить в город. Именно поэтому теперь в арсенале Аверина было множество самых разнообразных отваров и травяных сборов, которые ему настоятельно советовали попробовать, дабы улучшить сон и самочувствие.       Див молчаливо кивнул, натянув совершенно не искреннюю улыбку и скрылся на кухне, тихо загремев посудой. Колдун устало прикрыл глаза, среагировав только когда горячая чашка опустилась на столешницу вместе с небольшим блюдцем. Не было никаких сил, чтобы поговорить сейчас с Кузей о том, что его беспокоило. Это беспокойство ярко отражалось в непривычной молчаливости, в той самой натянутой улыбке. Во вновь заброшенной учебе и совершенном отсутствии желания вести расследования. Мальчишке тоже было плохо, но за собственным состоянием Аверин словно не замечал этого, даже для себя находя отговорки, когда лишь благодарно кивнул в ответ на чужую помощь, осторожно касаясь пальцами чашки.       — Я, наверное, задержусь ещё немного, ложись спать. Завтра придется ехать в скиты. Глупо, конечно, предполагать, что парня забрали именно туда, но версия есть, а значит, мы должны её проверить. — речь завершилась медленно поднятой посудой, из которой мужчина сделал маленький глоток, не обжигаясь, и за первым последовал второй, на этот раз уже более уверенный. Кузя понятливо кивнул, бросая короткое "Доброй ночи, хозяин", и исчез, словно не стоял тут всего секунду назад. Аверин протяжно вздохнул. Затем вновь отпил из чашки, теперь в два больших неаккуратных глотка допивая её содержимое и отставляя на стол к остальному беспорядку. В обычное время он бы себе такого не позволил, но сейчас меньшее о чем хотелось задумываться — это правила приличия и этикета.       Пройдёт по крайней мере час, прежде чем мужчине надоест бесцельно рассматривать узор на стенах и корешки книг за стеклом на полках. Ладонь прикроет глаза, надавливая на них, словно стараясь этим действием избавиться от напряжения, из-за которого уже который день неустанно болела голова. Аверин поднимется со своего кресла, ощущая теперь помимо прочего ещё и боль в конечностях, особенно в спине. Несмотря на то что тренировки для них были чем-то регулярным, идея забросить утренние пробежки в угоду паре шатких часов поверхностного сна перед службой явно не шла на пользу физической форме. Такие боли теперь волновали его гораздо чаще, чем обычно.       Мысли сейчас не то чтобы метались, словно пчёлы в улье, даже напротив: вяло переминали с ноги на ногу, едва шевелясь. Они словно просто напоминали о своём присутствии, но не позволяли ухватиться хотя бы за одну из них. Колдун медленным шагом добрёл до собственной спальни, в скором времени укладываясь в постель, с надеждой всё-таки уснуть и провести эту ночь без кошмаров, неустанно следовавших по пятам.       Чему, стоит сказать, не суждено было сбыться, когда острая ледяная пика пронзила насквозь грудь мужчины, а боль разрослась по телу настолько моментально, что к ней нельзя было даже подготовиться, осознать. Момент - и ты уже не можешь не только шевелиться, но даже кричать становится совершенно невозможным. Ты просто чувствуешь, как медленно покидают силы, как запрокидывается собственная голова с последней ускользающей мыслью: «Холодно…Снова.».

***

      Утренний туман стелился по дороге ровной непроглядной гладью, заставляя невольно возвращаться к обрывкам сна, вновь прокручивая в голове ту кровавую сцену, словно ощущая фантомную боль, обширно разросшуюся в груди.       Колдун прикроет глаза, позволяя влажному и холодному воздуху скользить по лицу прямо из открытого окна, прогоняя остатки неприятных ощущений. Кузя за рулем был молчалив сильнее обычного, хмуро смотрел сквозь лобовое стекло, резво разгоняя «Меркурий» по пустой, теперь уже проселочной, дороге. До скитов оставалось меньше получаса езды, и, если признаваться хотя бы самому себе, для Аверина они прошли примерно никак. Он даже не помнил, как это обычно бывает: ни интересного камня, ни странно изогнутого старого дерева, которое определённо должно было встретится им на пути, ведь этот маршрут был знаком Колдуну. Словно непроглядная поволока лишила его зрения на какое-то время, столь же внезапно возвращая в реальность.       Уже покидая автомобиль, мужчина заметил как див неодобрительно поёжился, сильнее натягивая на голову огромный капюшон своей кофты и в ней же пряча руки по самые кончики пальцев, мелко взрогнув не то от прохлады раннего утра, не то от самого ощущения силы в этих местах. Это сложно было сравнить с той же Пустошью и её обитателями или же с общежитием дивов в городе, но Кузе явно не нравилось всё происходящее и это место было в числе прочих, заставляя парнишку дышать через раз, глядя мимо всего вокруг. Вновь совершенно не похоже на его обычное состояние, и вновь Аверин лишь тяжело вздыхает, опуская это, оставляя на потом, как и прочее, совершенно не воспринимая всерьёз. Полнейшая безответственность с его стороны, если так рассуждать. Но у него самого просто не было сил, не было никаких: ни моральных, ни физических.       Это всего лишь оправдания. Он знает.       А сил по прежнему нет. Кажется, он уже успел переговорить с настоятельницей, убедиться в абсурдности своего предположения и даже собирался уезжать, вместе с Кузей покидая один из домишек селения, когда последний осторожно перехватил его за запястье. Едва подрагивающие пальцы лишь привлекали внимание, а рука быстро соскользнула, вновь утопая в рукаве одежды. Див поджал губы. Повёл носом по воздуху, словно намекая. За всё время их пребывания в монастыре, Кузя оставался в облике человека, не прибегая к использованию формы кота. Но видимо, даже так, он всё-таки что-то да почувствовал, сейчас намекая на это без единого слова.       Мальчишка вообще почти не говорил в последнее время, лишь привычные односложные “да” или “нет”, да короткие пожелания о сне или хорошем дне. Обычно громкий и говорливый, сейчас он был тише травы. Эта деталь неизменно задевала, заставляя отсылаться к тому времени, когда, ещё до Пустоши, Кузю было непросто заставить говорить тише или хотя бы по теме. Он мог лепетать обо всем на свете. О погоде, людях, дивах. О своих впечатлениях и противниках, воспоминаниях. Нелегко признаться, но Аверин искренне скучал по его восторженному “обалденный” и прочих глупостях, делавших жизнь чуточку проще и легче.       Сейчас на Колдуна смотрел вовсе не молодой парнишка, в котором энергии было через край, а старец, проживший, казалось, столетие и повидавший настолько много, что слов для описания всего просто не осталось. В глазах — вселенская усталость, а тело постоянно бьет дрожью, которую видно, сколько бы див не пытался этого скрыть.       Повинуясь безмолвному намёку, мужчина следует за рыжеволосым, уходя вглубь небольшого леса подле монастыря по узкой, но удивительно проторенной дорожке. Вскоре это приводит обоих к скрытой лесной избушке, почти незаметной среди зелени листвы. Здесь всё пахло цветами и травами, но даже среди этих запахов Кузя выделил что-то, что показалось ему действительно важным для дела, и решил показать.       По мере того, как они приближались к самому строению, становилось понятно, что див завел их сюда не просто так. Он дома несло. Но не колдуном или дивом, нет. Аверин прислушался к ощущению, последним здесь уж точно не пахло. Распахнутая настежь дверь поставила точку в вопросе предположений, догадок и колдовской чуйки. Посреди небольшой, и, вероятно, единственной, комнаты, прямо в пол был вбит немалых размеров деревянный крест, добротно сколоченный и даже имевший весьма увлекательный резной узор. Но, конечно, в глаза бросилось вовсе не это. Первое, что привлекло внимание и графа и следовавшего за ним Кузи было тело, распятое на том самом кресте. Хилое мальчишеское тельце, безвольно свисало на привязанных к кресту руках, и, благо хотя бы привязанных, плотно обмотанных веревками, ведь остальная картина… То, что когда-то было пропавшим пареньком, которого так упорно Гермес Аркадьевич надеялся все же отыскать живым, теперь походило не больше чем на растерзанную игрушку. Все самые крупные артерии на его теле были безжалостно перерезаны. Зрелище не из лучших, кто спорит. Но и это, казалось, было лишь началом. Разошедшуюся плоть то тут, то там словно раздвигали серебряные пластины. Повсюду. Глаза не то выжжены, не то вырваны живьем, лицо перемазанное в собственной крови. Вокруг сердца, будто бы специально избегали самого жизненно важного органа, голая грудь усыпана длинными спицами, тоже, вероятно, из серебра. Его в одном только теле было настолько много, что даже Колдуну становилось натурально не по себе. Что же касалось его дива…       Кузя, ещё на полпути к сторожке искренне желал пойти на попятную, словно его самого были готовы пронзить серебром, стоит только подойти ближе. Но приоритет защиты хозяина всё ещё был главенствующим среди вороха мыслей, и парень плёлся на полшага позади, выглянув из-за спины Колдуна, стоило им оказаться в дверях помещения. Выглянуть то выглянул, только вот… Стоило увидеть представшую картину, как тошнота подступила к горлу большим едким комом, заставляя едва ли не выскочить, толком даже не пройдя во внутрь, скрутившись в три погибели в нескольких метрах от строения. Кузя все понял слишком быстро, но это понимание явно не приносило ему много пользы. Там был не мальчик. Тело, распятое на кресте, принадлежало уже не человеку. Див. Яркой вспышкой перед глазами маячило. Это был див. И теми, кто сотворил с ним это были именно люди. Не то паника, не то полноценная истерика накрыла парнишку с головой, тошнота волнами билась, заставляя сгибаться сильнее, чтобы всё-таки избавиться от содержимого своего желудка. Вернее, от того, что в нем осталось, ведь ничего не лезло в горло вот уже какое-то время и парень, по правде сказать, в целом игнорировал необходимость съесть хоть что-то. Сейчас это было ему на руку лишь в каком-то смысле, рвотные позывы были пустыми, но не менее тягостными, и он отплевывался от горечи во рту, с единственным желанием — сбежать. Подальше от этого места, подальше от людей. Да хоть обратно в Пустошь, лишь бы не закончить как его собрат.       Дива не убить так просто. Серебро причиняет боль, безумную боль, но оно не приведёт к смерти, покрайней мере - не сразу. А тот, кто сделал это с ним, определённо постарался. Пуская кровь и не давая ранам затянуться, протыкая лёгкие и другие органы, но нарочито игнорируя сердце. Его не хотели убить. Над ним издевались. Как тогда, на острове Рождественского. Всё — лишь бы подкормить своё эго. Любая жертва — лишь бы доказать свою власть.             Тяжёлая и тёплая ладонь невесомо легла на плечо, осторожно его сжимая. Кузя почти инстинктивно отшатнулся от прикосновения, опрокинувшись навзничь. Его Колдун стоял всего в шаге от него, а на лице не было ни единой эмоции. Ни отвращения, ни хотя бы сожаления, и подобное не то злило, не то заставляло что-то внутри скручиваться тугим узлом от досады и непонимания. Парень действительно не принимал. Но всё же ощетинился, рефлекторно попятившись спиной назад и подальше от графа. Последний наконец изобразил на лице изумление, искреннее или нет - было сложно понять. Он всё-таки осторожно присел на корточки, кажется совершенно не опасаясь настолько открыто находиться перед дивом, который в таком состоянии был способен на многое, и подал голос.       — Кузя, — осторожно начал Аверин, специально используя именно имя. Он знал, насколько его диву не нравились те, кто издевался над ему подобными. А секундной заминки вполне хватило на осознание того, почему в теле того бедолаги в избушке было так много серебра. — Это я, тише.       Несмотря на собственные слова, граф не пытался больше приблизиться, просто находился в поле зрения, словно ожидая когда тот наконец сможет прийти в себя. Все это напоминало ему теперь их первую встречу. Удивлённо-недовольное и даже потерянное лицо кота в коробке. Див тогда смотрел на него так же загнанно, словно маленький зверек на хищника крупнее его самого. В нем было немерено силы, но даже так, первая и самая здравая реакция для него была именно страхом.       Кузя медленно вздохнул. Раз, другой. Проглотил новый ком из смеси злобы и отчаяния. Ощутил неприятную горечь на корне языка, от которой вновь поморщился. Шмыгнул носом чуть глубже, тут же жалея об этом. Кровавое месиво вновь ударило по сознанию, выбивая из тела остатки самообладания, заставляя вовсе не броситься вперед, нападая, нет. Парнишка весь подобрался, скрутился почти в клубок, а в следующий момент Колдун вздрогнул, услышав отчаянный крик. Почти звериный, лишь отдаленно напоминавший человеческий. Див натурально взвыл, отчаянно впиваясь ногтями в землю, испещряя и царапая её. Словно действительно оплакивал, словно терял кого-то очень знакомого, близкого. Пустоши не свойственна была подобная жалость, и Аверин даже несколько стыдливо отмахнул от себя мысль о том, убивался ли Кузя так, когда им пришлось расстаться?       Сейчас ему было не до этого.       Осторожными движениями мужчина приблизился к парнике, который, вопреки ожиданиям, крушил не всё в округе а лишь землю у себя под ногами, отчаянно разрывая её, словно старался создать могилу. Могилу тому, кого даже не хоронят. Тому, кто, вероятно, был ещё жив. Дива нельзя убить вот так просто. Изучая выставленную на обозрение картину, Колдун ощутил совсем слабую, но всё-таки силу, определённо принадлежавшую тому, кого так показательно распяли на кресте.       Аверин попробовал снова, словно инстинкт самосохранения с недавних пор отсутствовал у него напрочь. Он позвал своего Дива по имени, касаясь его запястья, сжал крепче руку, кисть которой зарылась глубоко в землю, и посмотрел прямо в глаза.       В ответ на него безучастно взглянула пара цветных, налитых натуральными слезами, не глаз даже, цветных стекляшек, застывших в безмолвном отчаянии.       — Послушай, пожа… — договорить он не успевает. Столь сломлено смотревший на него мальчишка, внезапно подаётся вперёд, резко переходя на крик, в ответ болезненно сжимая чужое запястье. Ему бы не стоило усилий раздробить кости, да так, что больше не излечишь, но див лишь больно стискивал пальцы, определённо контролируя ту силу, которую прикладывал к этому действу.       — Вы просто не понимаете! Это дивы жестоки, да?! Нами хотя бы руководят инстинкты, но даже так мы учимся их сдерживать! Я их сдерживал! Столько раз… А люди?! — Кузя почти задохнулся в собственной браваде, но запал его стих столь же быстро, нв гнев видимо попросту не осталось сил. Теперь он продолжал значительно тише, почти шёпотом, бессильно выпустив из захвата чужую руку, на которой почти сразу расцвел яркий алый след. — Люди.. Такие разумные, великие.. А всё что? Трусливые подонки… Вы можете не признавать нашей силы, можете заставлять нас бояться, я понимаю это, но зачем так? Для чего вы просто издеваетесь над теми, кто и без того находится в вашей власти? Люди… Вы ещё большие звери, чем мы… — и невозможно было понять, осуждал ли он конкретно Колдуна и его поступки, или же всё людское в целом. По всей видимости гнев, которым Кузя был движим всё это время, внезапно сменился бессильным отчаянием, и теперь сил продолжать у рыжеволосого попросту не осталось. Он смолк, вновь выпуская когти в землю, комкая её под собственными пальцами.       Аверин сжал челюсть так, что, казалось, послышался скрип. Иррациональная, заведомо неправильная злость билась о рёбра, норовя найти выход в силе, в избитых костяшках и надорванном дыхании. Непонятно, было ли это чувство связано с дивом, или же он в очередной раз отказывался разочаровываться в самом себе. Но как объяснить это Кузе? Как сказать ему о том, что люди действительно могут быть жестоки по своей сути, что вот такое раньше было чем-то подобным норме, а дивов и поныне не воспринимают как тех, кто чувствует боль? Кто боится её?       Единственным верным сейчас, казалось, станет попытка успокоить мальчишку, и Колдун поддастся этому порыву, медленно положив ладони на чужие плечи. Див чуть дёрнется, словно в попытке сбросить с себя горячие ладони, но слишком слабо, чтобы это как-то повлияло на мужчину. Тот попросит смотреть на себя, именно что попросит, выскажет такое казалось бы унизительно звучащее от Колдуна в адрес дива “пожалуйста”, действительно ища дозволения на то, чтобы неуклюже приобнять сгорбленную фигуру перед собой, немного нервно проводя ладонью по мелко дрожащим лопаткам и спине. Всё накопленное напряжение задребезжит между ними, оседая горечью и солеными слезами, которые в миг пропитают рубашку. Пройдет от силы несколько минут безмолвной поддержки, прежде чем Кузя сумеет совладать с эмоциями внутри себя, словно действительно не понимал, как можно ими управлять. Он замолкнет и лишь неловко проведёт перепачканными руками по своему лицу, стирая с него влажные дорожки слёз, кажется, собираясь с мыслями.       — Простите, я не должен был так говорить.. — поджав губы вдруг произнёс он осипшим голосом, отстраняясь от мужчины. Тот легко позволил, всё же не поднимаясь и продолжая смотреть прямо в глаза, словно видел насквозь всё, что крутилось в чужой голове. Связь почти рвалась, настолько натянуто она звучала в этой тишине.       — Ничего. Это ты прости, что не могу изменить хоть что-то. — ещё раз взглянув, и действительно глубоко в душе сожалея о том, что Кузе пришлось увидеть подобное. “Снова” - пронеслось где-то в мыслях. Вслух же Аверин произнес иное, поднимаясь. — Мы должны ему помочь, пойдём. Кем бы он ни был, нужно хотя бы попытаться узнать что произошло.       Подсознательно понимая, что меньше всего парню хотелось бы сейчас видеть эту картину еще раз, Граф знал, что не попросит Кузьму сожрать другого дива ради его памяти. Просто не сможет заставить мальчишку снова это пережить. А потому, следовало хотя бы попытаться помочь незнакомцу в доме, чтобы услышать правду от него самого. Всю его усталость словно смело, сдуло ветром, наконец он задумался о ком-то рядом с собой хотя-бы ненадолго, и эта концентрация помогла ему отыскать силы, чтобы теперь более уверенно двинуться внутрь здания.       — Кузя, найти какую-нибудь зверушку, зайца там или птицу, что-нибудь, что мы сможем ему скормить, чтобы восстановить силу.       Названный всё ещё сидел неподвижной фигурой, словно не верил словам Колдуна, но всё же кивнул едва заметно, подтверждая, что понял его просьбу. Поднялся на ватных ногах, не представляя где будет искать ту самую живность, и тут голову пронзил слабый голос: “Ты уж постарайся. Не слышал разве, что сказал твой человек?”.       Рыжеволосый вздрогнул от неожиданности. Метнул взгляд на здание, в котором секунду назад скрылся Аверин, и почти буквально потерял дар речи. Следом потерялись и его человеческие черты, а горстка одежды опала, когда вверх быстро взмыла галка.       Не прошло и пары минут, прежде чем с неба начали падать другие птицы: воробей, ещё один, следом несколько воронов, даже сова. Ещё немного погодя гигантский кот притащил из леса ещё и крупного зайца, свалив его в общую кучу. В домишко Кузя вошел уже человеком, опасливо озираясь и принюхиваясь, словно ждал засады. Запоздало пришло осознание, что Колдуна он оставил один на один с дивом. Уставшим, измученным, но всё же дивом. Кем-то совершенно ему незнакомым. Этот факт уязвимо кольнул в грудь, но то, что предстало перед глазами, вновь поселило в нем желание согнуться пополам, переживая приступ тошноты. Окровавленные серебряные иглы и распорки валялись то тут, то там, а дива помимо нитей удерживали еще и путы хозяина, крепко обвивая его тело и фиксируя то на кресте, чтобы не свисало тряпичной куклой. Видимо, тот был действительно слаб, возможно даже ниже Кузи по уровню, раз плеть Аверина ничуть не страдала от его сдерживания. Сам граф стоял опасно близко, изучая открытые раны, словно серебро в них могло циркулировать вместе с кровью. Щита он при этом не держал. Рыжеволосый подошёл ближе, осторожно передвигаясь, чтобы самому не вступить в серебро, когда заметил под ногами алатырь, вероятно разомкнутый именно Гермесом. Неровные росчерки ладоней прерывали узор то тут, то там, разрывая колдовство.       Аверин обернулся на звук шагов, чуть более внимательно глядя на своего дива. Тот теперь выглядел собранее и это, хоть немного, но радовало.       — Придержи его, пока я смотаю плети. Они ни к чему, он слишком слаб сейчас. Но, думаю, забывать об осторожности нам не следует. Вытащим его на воздух и попробуем немного подлатать. Наверное.. — он на секунду поморщился, размышляя над своими словами. — ..стоит всё-таки начертить новый алатырь. Мы не можем знать наверняка, что именно здесь произошло.       Кузя кивнул. “Да не собираюсь я..” — понеслось в голове и замолкло на полуслове.       — Ты давай не отключайся, эй.. — произнёс вслух сам Кузя, с крупицей какой-то надежды в голосе, обращаясь теперь к хозяину. — Алатырь нам не понадобится. Он слаб не только сейчас, но и в целом. Если понадобится, я отреагирую быстрее.       Он кажется намеренно не говорил “сожру”, словно и сам не особо горел желанием использовать этот вариант.       Колдун лишь кивнул, соглашаясь.       Когда с этим было покончено, неизвестный див сидел на земле, словно не видел её довольно долго, неверяще рыская глазами вокруг себя. Словно и не надеялся однажды ощутить это вновь. Кузя не спускал с него взгляда, изучая и наблюдая одновременно. Аверин стоял неподалёку, переводя дух. Див оказался привязанным, и это удивило обоих. Едва заметная тонкая цепочка была прикреплена к его щиколотке, несколько раз обвиваясь вокруг конечности, создавая причудливый узор. Странный выбор для расположения ошейника, если подумать. А думать уже не хотелось. Голова с каждой минутой болела всё сильнее, но мужчина стойко дожидался конца безмолвного диалога, который дивы решили вести используя ментальную связь, а не речь.       Наконец рыжеволосый обернулся, подходя к Аверину ближе. Лицо вновь выражало лишь ярость и негодование вперемешку с открытой неприязнью и к кому она - ещё предстояло выяснить.       — Гермес Аркадьевич, — начал див, спиной опираясь о ближайшее к ним обоим дерево. — если я скажу, что его вины здесь нет, вы поверите? — получив короткий кивок в знак согласия, Кузя продолжил. — Этот див был фамильяром в семье того парня, чью личину принял сейчас. Это ведь его мы искали? — вновь кивок. — Мальчик был глух от рождения. Потому и не разговаривал. Вы не рассказывали об этом и в бумагах которые я видел этого тоже нет.       Аверин и сам теперь понимал, что что-то в этом деле не сходится, слишком уж запутанным оно казалось ему с самого начала, слишком многое не складывалось в единое целое.       — Не знаю, как это у людей, но в Пустоши вряд-ли бы выжил слепец. Он, — рыжеволосый кивнул в сторону сидевшего на траве силуэта. — говорит, что родители парня скрывали его недуг от других. Боялись позора. А дома били.. Представляете, за любой поступок..       — Били, и очень сильно. Не проходило и дня, чтобы молодой хозяин не получил синяка или ушиба. — оба вздрогнули, обернувшись на женский голос. Недавний парнишка теперь был молодой женщиной, чем-то напоминавшей Анастасию. — Прошу прощения за свой вид, но боюсь здесь не найдётся одеяний для меня. — она вдруг низко склонила голову, смолкнув.       Граф наконец осознал, почему личина дивы показалась ему знакомой, а Кузя метнулся птицей, в скором времени вернувшись с одеждой, определённо у кого-то украденной, но отчитывать его за это никто сейчас не планировал. Кажется, поворот событий наконец сумел встряхнуть их обоих, заставляя включиться в дело полностью.       Приведя себя в относительный порядок, незнакомка поднялась, отряхая одежду, и вновь низко склонила голову, наконец продолжив:       — Я досталась Феде от его отца, что не имел силы колдуна, и потому почти сразу начала подчиняться его приказам, что очень не нравилось обоим старшим хозяевам. Молодой господин не приказывал мне ничего плохого, но видимо им не нравился сам факт отсутствия власти и подчинения… А две недели назад Феденька случайно задел любимый сервиз своей матушки, когда тренировался в заклинании, и госпожа избила его снова. А после и отец. Если бы не приказ, я бы не позволила! — она вскинула голову, и стало понятно что мысли об этом не давались ей так же легко как слова. — Но он запретил мне встревать. А когда удары стали сильнее, Фёдор Николаевич использовал свой колдовской щит. Это разгневало старшего господина. Он схватил со стены свое охотничье ружье, быть может, хотел лишь напугать. Всего секунда, я не успела.. Раздался выстрел. — её лицо исказила гримаса боли. Совершенно по человечески дива прикрыла ладонью лицо, а из глаз опять потекли слезы.       — Этот… Николай. Он, так или иначе, убил своего сына. А после заставил её, — Кузя вновь указал на диву. — избавиться от тела. Но она поступила по своему. Забрала личину мальчишки и использовала её, чтобы показать людям правду.       До Аверина наконец дошло очевидное. Именно дива была той самой “учительницей”, которая говорила о пропаже парня, вот почему она казалась ему такой знакомой. Теперь пазл начал медленно собираться воедино.       — Они сделали это с тобой из-за его личины? — рыжеволосый не без отвращения выплюнул эти слова, но его недовольство явно не было адресовано собеседнице, которая лишь кивнула. — И им ничего за это не будет? — теперь Кузя почти в упор смотрел на своего Колдуна.       Сам Гермес Аркадьевич понимал, что его див почти прав в своем предположении. За жестокое обращение с фамильяром этой семье действительно нельзя ничего предъявить. Зато вот за убийство сына — пожалуйста. Но вот парня явно волновало другое. И здесь был бы бессилен даже Владимир.       — Отец понесёт наказание за убийство своего сына. Что касается его жены - скорее всего её отправят в монастырь или тоже посадят, но уже за соучастие. — Кузя пытливо изучал его взглядом, но Аверину нечего было ему сказать. Вместо этого он обратился к диве. — Почему ты не убила их после смерти хозяина? Из-за приказа?       — Нет. — ответ был совсем тихим, но оба смогли его расслышать . — Не только. Я сохранила память Феди, а он любил их, несмотря ни на что. Я просто не смогла бы предать его, сделав это…

***

      В голове была сплошная круговерть. Вернувшись в город, Аверину предстояло не только разобраться с этой семейкой, к которой отвращения было кажется даже больше чем к Даниилу, с которым так уверенно Колдун сравнил Фёдора в самом начале расследования. Горе-родителей арестовали сразу. Диву, как только колдун из участка взял её показания, было решено передать в руки Владимиру. Казалось удивительным, как в настолько истерзанном состоянии она смогла так долго поддерживать личину бывшего хозяина. Несмотря на уровень, теперь, скорее всего, её определят в управление и приставят к одному из колдунов, но это уже было дело рук других людей. Граф же планировал вернуться домой, знатно припозднившись, так что Маргариты они уже не застали. Кузя, кажется, исчерпал весь свой запал еще днём, из-за чего сразу по возвращении метнулся серой тенью, скрываясь на втором этаже, не сказав при этом ни слова. Ужин колдун разогрел сам. Оставил на кухне порцию для дива, совершенно не находя в себе сил чтобы поговорить с ним сейчас, объясниться, проявить хоть каплю участия. Хотя-бы что-то, лишь бы показать значимость, собственное участие и внимание. Он вновь откладывал это на “потом”, рассуждая, что подобное время действительно будет у них.       Вместо этого, он посвящал время позднему приёму пищи, молчаливо устроившись за столом в гостиной. Признаться честно, аппетита не было вовсе, перед глазами по прежнему стояла не столько сцена распятия, сколько выражение отчаяния на лице слишком повзрослевшего за последнее время мальчишки. Складывалось ощущение, что Колдун своей неспособностью хотя бы немного изменить отношение людей к дивам, уже неоднократно предавал Кузю. Тот готов был лезть на рожон, пока сам мужчина предпочитал оставаться в уютной тени, куда так часто за последнее время рвался непрошеный свет. Совершенно нежеланный свет. Ему бы не помешало хотя-бы несколько дней отдыха, несколько дней просто наедине с дивом, вместо всей этой суматохи, от которой хотелось бежать.       Усталость не только всего дня, но казалось и месяца, садилась на плечи, вновь начинала болеть голова. Укладываясь в кровать, он уже понимал, что, возможно, позволит Пустоши погубить себя, если только это даст ему возможность хотя бы немного отдохнуть.       Лёд очень быстро сковал всё тело.

***

      И вновь взору предстала бескрайняя Пустошь. Ледяные наросты и глубокие воронки, уходящие далеко в пустоту. Вьюга, застилающая небо, и боль по телу: острая, живая. Он бежит куда-то или от кого-то, ноги плохо слушаются, а колдовства нет и в помине. Он всегда оказывался здесь совершенно без сил, один на один со стихией, с голодными обитателями его собственных кошмаров.       Мысок ботинка цепляет один из ледяных осколков, заставляя потерять равновесие, в следующую секунду запястье уже пронзает боль, мелкие льдинки режут ему руку больно царапая, заползая под кожу, словно отравляя изнутри. Алый расцветает на контрасте с белоснежным пейзажем, расползается по снегу причудливой кляксой, стынет на руках, не позволяя оттереть следы крови. Подняться стоит огромных усилий, но он делает это, чтобы в следующую секунду мощный поток силы вновь сбил его с ног. По инерции тело пролетает несколько метров, пару раз перевернувшись в полете, голова ударяется об очередной нарост. Или это был камень? Бывает ли в Пустоши другое время года?       Глупая и, очевидно, последняя его мысль. Такие удары вряд-ли проходят бесследно, даже если ты становишься всего лишь пленником собственного разума.       “— Это люди!” — кричит кто-то неподалёку. Он кажется впервые слышал голоса здесь. А этот, до боли знакомый, вероятно принадлежал Кузе. — “вы еще большие звери чем мы…” — звучит надрывно, и сменяется рыком, от которого мелко дрожит земля под ногами.       Кузя появляется перед ним неожиданно. Выходит из снежной завесы величественным демоническим котом и медленно приближается. Замирает на долю секунды, обнюхивая кровавый след, вновь рычит, но как-то совершенно не грозно. Напротив: громко, отчаянно. И всё приближается, идёт дальше, ближе, в глазах начинает двоится. Аверин собирается с последними силами, не зная точно, чего ожидать. Если раньше Кузя в его снах лишь выступал в роли спасательной шлюпки, островком спокойствия в царящем хаосе, то сейчас больше был похож на эпицентр бури, самое опасное место в ледяной пустыне. Этот самый шторм в обличии знакомого кота подходил всё ближе, то припадая к снегу с утробным рычанием, то задирая голову с громогласным кличем, не то призванным чтобы вызвать лавину, не то чтобы отпугнуть кого-то. Колдун никого не чувствовал рядом. Что еще хуже, он не чувствовал самого Кузи. Силы своего дива, крепко перевязанной с его собственной. Лишь холод, пробирающий до костей, и боль во всём теле. Серебристая фигура вдруг метнулась к нему стрелой, вновь пригвоздив тело к промерзшей земле. В воздухе мелькнула мохнатая лапа, тяжело упав на грудь, мешая дышать.       — Ку-зя.. — слабо произнёс Колдун на границе сна и яви. После яркого отражения льда было тяжело привыкнуть ко мраку, царившему в комнате и за окном. На втором этаже послышался грохот.       Аверин стер с лица холодный пот, все еще пытаясь прийти в себя, надавил на виски, унимая головокружение, и наконец сел на кровати, бездумно глядя перед собой.       Что это было?       Очередной вопрос без ответа. Что-то вновь громыхнуло в комнате дива.       Не имея особого желания вновь ложиться в постель, мужчина поднялся, слепо шаря рукой в поиске источника света. Комнату наконец окрасил мягкий оранжевый отблеск, от которого словно сразу стало теплее, но боль в груди при этом никуда не делась. Сквозняк пробирался сквозь открытую дверь, и, поддавшись странному влечению, он последовал за ним, перемещаясь из комнаты в комнату. В гостиной царил оставленный им беспорядок, на кухне стояла нетронутая порция еды. Один за другим Аверин щелкал выключатели, борясь с желанием проломить собственные рёбра в попытке избавиться от этого странного чувства, пока весь первый этаж постепенно приобретал странный механический отблеск света. Слишком нереальный, словно всё происходящее было лишь продолжением его собственного сна. Холод словно манил выше, вверх по лестнице. Неустойчиво переступая ступени, Аверин следовал за ним, пока сердце в груди билось раненной птицей. Последний раз он испытывал это чувство, когда впервые потерял Кузю, и оно не могло значить ничего хорошего.       Поднявшись, он ощутил болезненный всплеск силы, от которой рябью пошла вся связь и замер на месте, переживая острый приступ боли. Света здесь не было, возможно даже, что див давно спал, но верилось в это предположение всё меньше, по мере того, как Граф приближался к дверям чужой комнаты. Ладонь неуверенно легла на холодный металл, отделявший его от истины, и резко потянула вниз, с небольшим усилием распахивая дверь, чтобы в следующий момент замерла кажется вся вселенная и даже само время, а сердце остановилось вовсе, осколками осыпаясь за стенами рёбер, ничего не оставив после себя.

***

      В эту ночь было особенно плохо. Кузя не дышал кажется с момента обнаружения дивы и вплоть до того времени, когда оказался дома. Просто не мог. Чем больше прокручивал в голове её слова, тем сильнее ныло в груди и рвалось наружу неизвестное и холодное. От него хотелось бежать. Хотелось бежать от единственного тепла, от того, с кем был связан. Бежать без оглядки используя всю свою силу, лишь бы подальше. Неуютно было в собственном теле, в собственной шкуре, если позволите. Всё стало таким чуждым, холодным, и с этим всё сложнее было справиться, а уйти от давящей боли становилось попросту невозможно. Она здесь, рядом. Всё такая же тёплая, родными ладонями, совсем близко, крепко сжимает плечо, протянешь руку и сразу станет теплее. Но он не смел.       Напротив, отталкивал с яростью, пока на то были силы, брал совсем малое, ночами крадучись пробирался в комнату хозяина, когда становилось уже невыносимо. Вновь и вновь пускал себе кровь, рвал собственную плоть, с остервенением свойственным животному в капкане, пытаясь выцарапать из себя этот холод, кажется намертво сковавший всё внутри и не отступающий. Словно не он был тем самым созданием Пустоши, напротив, будто сама Пустошь говорила его словами, владела его телом, цвела внутри него, паразитируя, забирая силы, оставляя после себя лишь пустынное ничего.       Див скрутился подобием человеческого клубка на собственной постели, крепко прижимая к своей груди одну из рубашек колдуна. Та всё ещё хранила крупицами остатки его силы, давая мнимое ощущение дома, которое никак не приходило в этих стенах. Дом остался в прошлом, во времени задолго до встречи с Императорским Дивом, в прошлом теле, которое не вернёшь, как не возвращалась и память, сколько не собирай её из маленьких осколков. Сейчас в нем оставалось лишь ощущение, что чужим он будет везде, куда бы ни пошёл. В кругу друзей, в обществе хозяина, в этом месте. Словно действительно вернулась лишь оболочка, а вот душа навечно осталась там, во льдах.       С первого этажа послышался тихий шум, столь же быстро стихший. Его колдун наконец лег в постель, а это значило только одно - время действовать.       Кузя, слишком привычно, нашарил в небольшом ящичке свой серебряный клинок, подарок Гермеса Аркадьевича из прошлого. Напоминание о его силе и стойкости когда-то давно, не сейчас. Собственный, отчаянно уставший взгляд сверкнул в тусклом отражении лезвия, див наконец сделал прерывистый вдох, зажмурившись.       Всё это лишь чтобы в следующую секунду ткань одежды окрасилась алым, расползаясь перерезанными нитями, вдоль неровно проведенной борозды. Руку моментально обожгло болью, кожа не то расходилась от нажима лезвия, не то плавилась под ним, с тихим шипением ожога поддаваясь. Див с расстройством пусто глядел на испорченную кофту, о которой несколько секунд назад не думал совершенно, однозначно испортив. Стянул её через голову, отбросив куда-то в сторону, теперь с ещё большим остервенением пройдясь лезвием по руке вдоль всего предплечья.       Несколько капель сорвалось с кончиков пальцев, затерявшись среди тёмного дерева, слезы текли сами собой. Ему не было больно, нет. Ему было никак. Совершенно. Тело привыкло к подобному слишком быстро, как привыкало ранее, только вот он сам просто не мог. Смириться, принять, оттаять. Верил своему Колдуну, его обещаниям, пока Пустошь лишь разрывала его изнутри. Он не мог говорить, но всячески пытался показать, первое время действительно пытался, но также быстро отбросил эту идею, не то не найдя отдачи, не то действительно не считая, что подобное может быть чем-то важным для хозяина.       Правая рука удостоилась чуть более неаккуратных росчерков, линии волнами расползались одна за другой, клинок норовил выскочить из рук, перепачканных в собственной крови. Раны затягивались заметно медленнее обычного, ведь Кузя почти ничего не ел в последнее время, истощая собственный организм ради этого. С каждым новым порезом паника накрывала его всё сильнее, утягивая куда-то внутрь, где было ещё холоднее, чем в комнате с настежь открытым окном. Серебро оставляло следы, даже если раны затягивались, рубцы продолжали красоваться на теле, но теперь это не было символом героизма и сдержанности, теперь каждый из шрамов лишь говорил о собственной слабости, которую он не в силах был преодолеть.       Снизу послышался сдавленный голос Колдуна.       Уже какое-то время див всё чаще задумывался о том, чувствовал ли Аверин его состояние? Понимал ли, догадывался? Каждый день того нагоняли кошмары, как самого Кузю нагоняла Пустошь. И последний знал наверняка, что они связаны. Он с мужчиной, а тёмные сны с отчаянием плескавшимся в нём.       Не обращая внимания, наверняка зная, что Гермес Аркадьевич не станет его проверять, просто не захочет. Див вонзил кинжал насквозь, подсознательно кажется стараясь избежать сухожилий, повреждение которых могло бы стоить ему потери функциональности рук. Острая боль наконец болезненно пронзила тело вслед за серебром, видимо не рассчитав собственной силы, он проломил тонкую кость, в которой и застрял клинок. Парень отшатнулся, когда повело голову и потемнело в глазах. Задел что-то, что с грохотом упало на пол, но всё же сумел удержаться, схватившись руками за стену, перепачкав ту собственной кровью. Сегодня все порезы были глубже, сильнее обычного, более отчаянные и бесконтрольные. Будто бы вовсе не попытка вернуть себе власть над телом, а настоящее самоубийство.       На первом этаже щелкнула лампа, затем вторая. Лёгкий скрип ступеней полностью выдавал чужое присутствие.       Див неуклюже попытался избавиться от металла в конечности, из-за которого тихо шипела его плоть и кровь. Рванув клинок на себя, он сумел вытащить его, вместе с тем напрочь теряя опору и равновесие. Лезвие ненавязчиво мягко прошло по коже шеи, оставляя новый глубокий порез в районе сонной артерии. Непослушные руки были просто не в силах удержать его. Парень вздрогнул, и это действо приняло облик ярой силы, мощным потоком вырвавшейся наружу. Дрогнули оконные стёкла, книги полетели прочь с полок. Сдавленно, он почти взвыл, выпуская из ослабшей хватки серебро, что со звоном упало на пол, а следом рухнуло уже его собственное тело. На периферии сознания он понимал, что Аверин просто не мог этого не услышать, эта мысль яростно билась в сознании, так же медленно ускользающем. Он не хотел, чтобы Колдун видел это. Стоя на коленях, он сжимался всё меньше и меньше, дрожащими руками сдавливая собственное горло, сломленной фигурой мальчишки тихо шепча молящее “уходи”. Обращение не то к хозяину, не то к самой Пустоши вместе с её холодом. Дверь, кажется заскрипела, но он этого уже не слышал, чувствовал лишь, как отчаянно билась о грудь их связь, сожалея о многом, но уже не имея сил что-либо изменить, полностью уйдя в себя.

***

      Граф солжет, если скажет, что в тот момент не надеялся на то, что всё происходящее — не больше чем продолжение его сна, игра сознания. Но кошмар был наяву, с металлическим привкусом на кончике языка и болью, моментально возросшей стократно.       Не осознавая себя, Аверин метнулся в сторону тёмного силуэта, с тихим зовом чужого имени. Голос дрожал, всё тело била эта гадкая дрожь, а липкий холод тянулся отовсюду.       — Кузя.. — вновь попробовал он, к диву было страшно прикоснуться. Не потому, что это могло стоить ему собственной жизни, нет. Чужое тело было настолько искромсано и залито кровью, что казалось на нем не было живого места, дотронься — как тут же причинишь боль. Любой из собственных недугов стал неважен, стоило увидеть эту картину. И, кажется, это было уже вторым разом в жизни, когда слезы просто текли по щекам, а он не мог сделать почти ничего, бегая глазами по чужому телу, по лицу, скрытому за перепачканными прядями. Кровь была повсюду, перепачкала его одежду, стекала по мальчишеской шее, струилась по предплечьям. Буквально везде. Тёмная, липкая. Она душила, металлом оседая в подсознании, затмевая всё перед собой.       Колдун всё же рванулся с места, комнату моментально залило светом, резанувшим глаза. В следующую секунду он уже рвал на лоскуты белые простыни, вновь опускаясь напротив тихо хрипящего дива. Его голоса почти не было слышно за грохотом собственного сердца, за пеленой страха потери.       Приложив не малую силу, Аверину всё же удалось разжать чужие пальцы на шее, кровь хлынула новым потоком, моментально пропитав собой белые ткани. Мужчина почти задыхался, продолжая попытки её остановить. Его щеки коснулся холод, горячими каплями на ледяных пальцах. Взгляд метнулся к лицу, уловил слабый блеск разноцветных стёкол.       — Сейчас, сейчас… — Аверин говорил не то сам с собой, не то с дивом, хрипло закашлявшимся в попытке что-то сказать.       — Простите.. — перемежаясь с частыми вздохами всё же произнёс рыжеволосый. Отчаянно провел ладонью по мужской щеке, рука скользнула ниже, зацепилась за шею. Кровавый развод отпечатался на ткани ночной рубашки, замер в районе сердца. — Гермес… Аркадьевич. Хозяин.. Мне жаль, действительно жаль.. Простите…       Слова путались, терялись в хриплом кашле, бессвязной речи, а граф не мог сдвинуться с места. Вторил как мантру одними губами, успокаивающе шептал — “тише”. Не боялся больше, ведь сейчас перед ним был совсем не обитатель Пустоши, нет. Перед ним был сломанный ребёнок, и он должен был помочь. Обязан был, но всё ещё продолжал сидеть на месте, ладонью зажимая рану на шее, ближе прижимая к себе дива, силясь передать ему собственную силу, подпитать, сделать хотя бы что-то…       Из окон веяло холодом, ветер завывал особенно громко, и в этом вое ему чудилось такое обжигающе-лживое “опоздал”. Оно вырисовывалось алой кровью, шептало сквозняком и шуршащими страницами, последним хрипом, в котором потерялось мальчишеское дыхание. Аверин в очередной раз неверяще позвал его по имени, но снова совершенно безрезультатно. Вновь, почти криком, а в ответ только звенящая тишина. Что-то внутри надломилось, болезненно сжалось и полетело вниз вместе с крупицами последней надежды.       — Кузя… Кузь... — не обращая внимания ни на что вокруг, Колдун лишь повторял чужое имя, словно мантру, дрожащими руками продолжая проводить по чужим волосам, по спутанным медным прядям, перепачканным холодным щекам. Яркий голубой блестел в жёлтом механическом свете, такой же безжизненный, как и просторы Пустоши. Холодные. Пустые. Теперь на него окончательно обрушилась тишина.       Исчезли не только внешние звуки, но и запахи, и все ощущения. Он словно плыл в каком-то пустом черном пространстве, и холод сжимал его всё сильнее и сильнее, дробил ему кости, давил на горло.       Граф снова и снова пытался почувствовать их связь. Дёрнулся, схватившись за рукоять кинжала, порывисто резанул по запястью, позволяя алым каплям сорваться, окрасив собою бледные губы. Див никак не реагировал. Совсем никак. Даже ладонь, державшаяся за чужое сердце, опала, ставя безмолвную точку в этой отчаянной борьбе с Пустошью. С неминуемой потерей, проигрышем. С вырванной и разбитой вдребезги душой. С холодом, больно сковавшим всё тело, разорвавшим на части.       Чужое тело медленно рассыпалось в его ладонях, но где-то на границе яви он по-прежнему надеялся, что всё это сон. Молился, чтобы вновь услышать чужое дыхание. Совершенно безрезультатно. Тяжесть безвольной ноши постепенно исчезла с его рук, рассыпалась прахом в чёрном дыму, тут же подхваченном ветром.       Дивы не умирают так же, как люди. Они уходят навсегда, уходят бесследно. Сизым дымом растворяются в ночной прохладе. Единственное, что ты успеваешь сделать, так это проститься. Попросить прощения, глядя, как сходит с лица улыбка, стираемая новым потоком ветра, как исчезает причудливый узор красивых глаз, осторожно прикрытых мужской ладонью.       Ему не было больно, нет. Словно напоследок Кузя забрал вместе с собой всю его боль. Унёс далеко, туда, откуда уже не вернуться. Откуда уже не покажется он сам. Аверин был бы готов немедленно сорваться с места, ринуться в Пустошь, если бы это позволило ему вновь увидеть своего дива, привязать, приласкать, сказать такое важное, сокровенное. Если бы это только позволило услышать его, помочь. Но всё бесполезно. Он потерял его здесь, сейчас, а быть может, значительно раньше, намного раньше. Когда не слышал и не чувствовал, игнорировал ярые предупреждения, такие очевидные факты. Он не имел права так убиваться сейчас, ибо сам был виновен. Его предупреждали.       Предупреждали. Предупре…       Пре… П..       Ждали.

***

      Его и впрямь ожидали. Но, сидя на собственной постели, он никак не мог отделаться от липкого ощущения крови на дрожащих ладонях. От фантомных касаний к щекам, шее. Словно его личный лучик солнца был где-то совсем близко, и словно сейчас он вовсе не собирался на его похороны.       Дивов не хоронят, так было всегда. Но смириться с этим было просто невозможно. Как не было сил совладать с самой утратой, с потерей, оставившей после себя лишь холод и одновременно редкое тепло в особенно коротких снах, где, как и прежде, его встречал огромный демонический кот, тепло припадающий к ногам с оглушительно жалобным мурчанием. Было так тяжело отделаться от всех этих фантомов, ведь казалось...       Кузя по-прежнему здесь. Рядом. Бродит по дому бесшумной тенью, готовит завтрак на кухне и спит в постели Колдуна, всё так же безмолвно оберегая. И эта сладкая иллюзия. Она была всем, что оставалось ему, во второй раз потерявшему не столько дива, сколько друга, особенного, близкого, того, кому не страшно было вверить свою жизнь, кого хотелось временами слишком сильно сжать в объятиях, выпустив на свободу все эмоции. Но он опоздал. Вновь.

***

      — И холодно, мне постоянно холодно, Гермес Аркадьевич... — Колдун услышал, как див шмыгнул носом, а глаза едва заметно заблестели.       Не находясь с тем, что следовало бы сделать, Аверин лишь притянул парнишку ближе, позволяя ему запутаться в коконе из одеяла и оказаться в кольце рук, осторожно обнимавших его. Див подался этому порыву, уткнулся носом в грудь, очень странно усевшись на чужих бёдрах. Ни один из них не видел в этом подтекста, лишь бесконечное желание хотя бы ненадолго избавиться от холода в душе. Ладони мягко проводились по спине сквозь одеяло, мужчина несколько раз коснулся подбородком чужой макушки, застыв в этой позе.       Теперь Аверин как никогда понимал, почему его див делал всё это с собой. Единственная мысль, появившаяся задолго до той ночи, оказалась одной из самых верных. Его Див был напуган. Боялся потерять и потеряться. А каждый из этих порезов лишь возвращал ему контроль над собственным телом, ненадолго притупляя этот бушующий страх. Колдуну просто стоило быть немного внимательнее. Участливее.       — Кузя… Кузь, — названный издал нечто похожее на бесформенный звук вопроса. — Я не позволю этому случиться, только не снова, хорошо? Просто не смогу опять тебя отпустить. — Рыжеволосый понятливо кивнул, почти что мурлыкнув в ответ.       — Мне очень не хотелось вас оставлять…

***

      Его тело обнаружат лишь на утро. Осунувшееся лицо будет украшать слабая улыбка, а ладони обнимут собственные плечи. Возможно, его теория действительно окажется правдивой, ведь чтобы призвать конкретного дива, следует использовать что-то, что ему хорошо знакомо. А значит, он мог хотя бы попытаться, имея при себе лишь слабую надежду последовать за ним в темноту. Отыскать его, где бы он ни был, чтобы не отпускать никогда больше.

У их истории не будет такого желанного и светлого финала. Смерть заберёт каждого, Пустошь накроет ледяным саваном, увлекая в метель. Но рука не разомкнётся, крепко держась за другую, с глупой надеждой на лучшее, даже если теперь им не суждено было его встретить.