Без названия.

Оставшийся серый дым выветрился через форточку на мрачную улицу, и Мирон закрыл окно, окурок оставив в грязной старой пепельнице, уже давненько простаивавшей на подоконнике. — Холодно пиздец, — пробубнил под нос Ваня, с ногами забираясь на кухонный диванчик. Он не отрывал взгляда от экрана ноутбука уже долгое время, но сейчас карими глазами пронзительно посмотрел на Мирона, ожидая от него реакции. — Ну, хули поделать, — Фёдоров развёл руками, — дым ведь тебя не устраивает. Алексеев опечаленно кивнул, отвернулся обратно к экрану и надел наушники, стараясь снова погрузиться в работу. Мирон же проскользил к выходу и скрылся за прикрытой деревянной дверью. Ваня снова поднял глаза, теперь чтобы просто глядеть вслед, на закрывшуюся за спиной Мирона дверь. Он не понимал в чём причина резкой перемены отношения Мирона к нему, но пытался убедить себя, что всё в норме. Пытался убедить себя, что в Фёдорове ничего не изменилось, что это не в Мироне проблема, а в самом Ване. И не надо было вообще упрекать его в том, что он курит дома, – это такие пустяки ведь, совсем ничто в сравнении с важностью их отношений. Для Вани по крайней мере ничего важнее не было, а для Мирона... Ваня не знал больше, что вообще для него значат их отношения. Теперь казалось, он вообще ничего не знал больше о Мироне, хотя совсем недавно считал, что выучил его наизусть. Его будто подменили. Но Алексеев как-то до детского наивно и слепо надеялся, что вот он доведёт до ума трек, утром даст оценить Мирону, и к нему вернётся прежний Фёдоров. Ваня свободной рукой прижимал к себе коленку и напевал под нос мотив создаваемой им мелодии. Ему впервые за долгое время правда очень нравилось то, что получается, но желание довести до идеала никуда не пропало. Он сидел и просто переслушивал, потом добавил грува и уже показалось лишним, значит, всё готово. Алексеев сохранил проект и закрыл ноут. Он выключил свет на кухне и тихими шагами направился к спальне через гостиную. К ваниному удивлению в гостиной всё ещё горел один из торшеров, а на диване сидел Мирон, закинув ногу на ногу, он что-то не особо увлечённо глядел в своём смартфоне. Фёдоров внимания не обратил на Ваню, а тот в свою очередь ненавязчиво подсел рядышком — Мирош, — он посмотрел на Фёдорова усталым, но по прежнему полным любви взглядом, парень казался ему очень привлекательным в этом приглушенном свете, — чего не спишь? — Бессонница, — равнодушно ответил Мирон, затем поднял взгляд на Ваню и добавил, — ты чего-то хотел? — Я? Да не то что бы.. — Ваня замешкавшись думает, стоит ли показать демо сейчас или всё-таки лучше отложить до утра, но общая атмосфера создавала впечатление приятной и располагающей, — я просто трек тут пишу, может хочешь демку заценить? — Давай, — Мирон обнадёживающе улыбнулся, и Ваня торопливо включил ноут и, наскоро открыв проект, кликнул на пробел. Музыка разлилась по комнате, а сам Ваня уставился на Мирона, ожидая реакции. Фёдоров на протяжении всего трека улыбался, иногда потирал пальцем переносицу и поднимал брови, Ваня эти эмоции расценивал как позитивные, но всё-таки, как только трек закончился, решил уточнить: — Ну как тебе? — Алексеев улыбался Мирону, ожидая от него похвалы. — Мне быть с тобой честным или сгладить углы? — Мирон продолжал улыбаться, но после этих слов эта улыбка немного вводила Ваню в заблуждение. — Будь честным, Мирош, — совсем тихо ответил Ваня. — Ну, если честно, Вань, — Мирон повернулся на Алексеева, – какая-то лютая хуйня, при всём таланте да уме. Беспросветная, безблагодатная, фантасмагорически тошнотворная хуета. — Правда? — Ваня не терял надежды услышать от Мирона, что это он так пошутил, что это всё враньё и издёвка, и что на самом деле он так не считает. — Конечно, я разве буду тебе врать? — Фёдоров пожал плечами, встал с дивана и тихо поплёлся к двери в спальню. — И не зови меня больше "Мирошей", ради Бога. Будь на месте Мирона кто-то другой, Ваня бы поспорил с ним и отстоял честь своего творения, потому что ему самому действительно нравилось, но сейчас он был готов удалить полностью весь этот проект. Он был беспомощен перед Мироном. У него не было желания и сил спорить, сил хватало лишь чтобы сдерживать подступающие слёзы, да и те уже были на исходе. Ваня отложил ноутбук на диван и пошёл на кухню. Он порыскал в полках, заглянул в холодильник, делая вид, что не знает заведомо, ради чего он тут. Кого ты обманываешь, Алексеев? Одна мдмашка и станет легче, ведь так? Быстрее б она подействовала. А пока, дрожащими руками, Ваня тянется к своему мобильному и наскоро открывает первый из закрепленных чатов. "Олкж" "ты спмшь" "ч не знвю чьр дклать" "вск плрхо" "очкнь" Парень прижимает телефон к груди, медленно скатываясь по стенке на пол, закидывает голову и делает глубокий вдох. Руки невыносимо дрожат, заставляя сжимать смартфон всё сильнее, сдерживать слёзы не получалось. В голове только «нихуя не действует». Алексеев закрывает глаза, а после подскакивает с пола, и вновь рыщет по полкам, закидывает ещё одну таблетку экстази. Слишком невыносимо сейчас ждать необходимые двадцать, а то и сорок минут. Уведомление. «Олег Савченко. 2:28: ???» «Олег Савченко. 2:28: Что случилось?» «Олег Савченко. 2:29: Сука, ответь» «Олег Савченко. 2:35: Ты живой вообще?» А Ваня теперь вернулся в гостиную и лежал на полу, глупо улыбаясь. Потянулся к ноутбуку, который успел положить рядом с собой на холоднои полу и вновь открыл проект, закинул себе в телегу. Проверяя избранное и наткнулся на уведомления от Савченко. «Ваня Алексеев. 2:45: сука.» «Ваня Алексеев. 2:45: >«Олег Савченко. 2:28: Что случилось?» Мирон.» «Ваня Алексеев. 2:48: Мне уже лкчше.» Алексеев вздыхает и не выходит из диалога. Собеседник же заходит в сеть почти сразу, печатает. «Олег Савченко. 2:50: Приведи себя в порядок, я приеду, тебе нужно развеяться, но не так, как сейчас» В голове у Вани только один вопрос: неужели так очевидно, что он объебался? Безусловно, хочется убежать, но через каждый сантиметр этой квартиры невидимой нитью тянулся Мирон, – его парфюм, его одежда, сувениры из отпуска, фотография в рамке и даже ёбаный ноутбук, где в каждой второй демке себя запечатлил Фёдоров. Помимо того, возлюбленный ненавидел Савченко, каждый раз обвинял Алексеева, всячески оскорблял и после игнорировал, хоть это и странно. В прочем, Олег с Мироном познакомился ещё до того, как узнал о Ване, но какой-то бытовой и тупой, по мнению первого, и абсолютно несправедливый и оскорбительный, по мнению второго, конфликт привёл к абсолютному разрыву связей и Фёдоров, конечно, был из ряда «либо он, либо я», так прекращал общение и с Евстигнеевым, например. Алексеев же стал исключением по какой-то большой любви, – истерики, конечно, закатывал, безусловно, газлайтил, но не уходил, и так всю жизнь. Конечно, Мирон пытался заставить Ваню прекратить общение с Олегом первым, часами рассказывал причину конфликта, какие-то сплетни и инсайды, но Алексеев никуда не уходил, ему больно смешно было слышать от Савченко, что часовые голосовые Фёдорова он даже не слушал, нелепые истории с ним и бесконечный стёб. Впрочем, причину ссоры он также обозначал как «чувство юмора и самоиронии Боженька недодал». Наверное, если бы любого адекватного человека поставили на место Вани, он бы выбрал кудрявого, но что-то нездоровое приковывало Алексеева к этой квартире и худощавому любовнику с биполярным расстройством. «Ваня Алексеев. 2:51: я нк могу.» «Ваня Алексеев. 2:51: тф же знаешь.» «Олег Савченко. 2:52: Ты угараешь? Какое не могу, я уже еду.» «Олег Савченко. 2:52: Забудь про этого мудилу :) » Ваня только запустил пальцы в свои волосы и рассмеялся. Безусловно, таблетки ему помогли, и парень хватает рюкзак, безрассудно закидывая какие-то вещи первой необходимости, например, трусы, носки и деньги, будто собирался сбегать, копается в шмотках, чтобы натянуть старые, но не менее любимые, джинсы на задницу и, обязательно, перед выходом выпить стакан воды, потому что сушит просто пиздец. Алексеев не выпускает из рук телефон, нервно ожидает новых уведомлений, время от времени поглядывая в сторону дверей, лишь бы в них не появился Фёдоров, который раздражённо уточнит, куда же Ваня направился, а соврать не получится, потому что ему и не нужно лгать, чтобы получить агрессивные выпады в свою сторону. На экране высвечивается «Олежа» и юнец прикладывает телефон к уху, а второй рукой прикрывает рот и динамик, получает: «выходи, я во дворе» и «тебя встретить?», а сам отвечает тихо, почти шёпотом, короткое «нет» и «уже иду». Сбрасывает звонок. Хватая рюкзак, сначала тихо обувается, а после, контрастно предыдущим действиям, быстро прокручивает ключи и захлопывает дверь, теперь закрывая входную дверь снаружи. Лифт ждать ни к чему, мало ли что, и он быстро бежит вниз по лестнице, периодически перепрыгивая несколько ступеней. Безусловно, адреналин тоже неплохой способ саморазрушения, как ещё одна идея для того, чтоб заткнуть боль, Алексееву это нравится, но в сочетании с экстази, хотелось бы верить, что сердце не остановится от того, с какой силой колотится. Впрочем, Ваня не ощущал сейчас ни вины, ни угрызений совести. Фактически вылетая из подъезда, юноша выискивает знакомую чёрную машину и узнаёт её, когда правую дверь толчком для него открывает водитель изнутри. Алексеев ловко и быстро запрыгивает внутрь и, закрывая дверь, шумно выдыхает. Он осматривает салон и замечает бутылку воды, сразу же хватает её, жадно поглощает. — Я даже не хочу спрашивать, что произошло. Пристегнись, а, — Савченко улыбается и блокирует двери машины, хочешь или нет, а соблюдать меры безопасности, когда везёшь торчка, необходимо. Олег прожимает педаль газа и торопливо покидает молчаливые дворы, направляясь в шумный центр столицы. Ехать минут тридцать, за это время он успевает обсудить с Алексеевым что только можно, не виделись они достаточно долго, всяких новостей накопилось. Они часто смеются, обговаривая какие-то отвлечённые от личных переживаний темы, сплетни о знакомых. Ваня открывает окно, позволяя прохладному ветру пробежать по лицу и волосам. Ночью дорогу освещает только желтоватый свет фонарей, да фары машины, картина под таблеткой становится ещё более чёткой, заставляет глупо улыбаться Алексеева, когда он с интересом смотрит на лицо Савченко в полутьме и его задорную и обольстительную улыбку, хоть приятель и не отводит внимательный взгляд от дороги. И только припарковав машину, кудрявый достаёт ключи из разъёма и, не отпуская рук с руля, в пол-оборота к Ване, наконец, спрашивает: — Ну что, как там твой гений? Всё ещё душит тебя своей любовью? Нойз мнётся. Только забыл. Мирон хуже любых наркотиков держал парня на крючке. Он ненавидел его, но не мог бросить. — Всё как всегда, — коротко отвечает он. Олег сначала выдержал паузу, возможно, ожидая какого-то пересказа событий от приятеля, но, так и не дождавшись, усмехнулся себе под нос и сказал: — Ты идиот, — теперь мужчина пристально смотрел в глаза собеседника, всё ещё выдерживая выразительную паузу, а после, сняв свои очки, надел их на Алексеева. – Теперь можем идти. Ваня улыбнулся этому, и вот они выходят из машины, захлопывая двери и снова весело смеются, направляясь к дверям знакомого клуба, где их уже можно было считать постоянными жильцами, хотя вот так, вдвоём, они виделись достаточно редко. Внутри было дымно, слишком громко, но просторно. Алексеев понял, что ему давно не хватало погрузиться в атмосферу мерцающих прожекторов, софитов и непонятных к утру знакомств. Кажется, Мирон начал забирать у него эту возможность развлекаться. Безусловно, это всё разрушительно и жить так нельзя, этому Фёдоров часто поучал своего патлатого мальчика, хоть и сам регулярно пропадал в стрип-клубах с друзьями, зависал с красотками на притонах и растворялся в алкоголе и веществах, даже у Олега накопилось много забавных историй, связанных с Мироном и его развлечениями. Однако Ване он развлекаться запрещал и, наверняка, как думали все у них за спиной, из-за ревности, но Алексеев слепо верил любимому человеку и всё чаще оставался в одиночестве, лишая себя таких лёгких радостей, впрочем, так единственной доступной радостью стали наркотики, которые приходилось прятать от Фёдорова, хотя отношение мужчины к этому было скорее «не пойман – не вор». Трудно не заметить скрежет зубов, съезжающую челюсть и огромные зрачки Нойза, но Мирон молчал, потому что ему нравилось чужое повышенное влечение. Алексеев часто чувствовал себя плохо, запираясь в комнате с ноутбуком и гитарой в одиночестве, а под таблетками сразу лез к чужим рукам, падал в объятия и, заодно, в кровать. Так и сейчас, Ваня улыбался, когда почувствовал, как чужие руки касаются его плеча. — Что, не хочешь уйти с бара к толпе? — Савченко фиксирует свои ладони на чужих плечах, улыбается и, в мерцании стробоскопов, у Алексеева это вызывает более странные эмоции, чем обычно, не сразу парень понимает, что ему вообще сказал друг. — Дай мне ещё минуту, — с отсутствием интереса к развлечениям сейчас, Нойз переводит взгляд на осушенные им рюмки. — Не дам, — Олег хватает его за запястья и тянет к себе. Ваня улыбается, послушно позволяет Савченко тянуть себя вглубь клуба. Сейчас Алексеев будто парит над этим грязным полом, перед глазами только яркие вспышки света, которые будто отпечатываются на сетчатке и ослепляют на некоторое время, звуки – слишком громкие, вокруг – пустота. Только тепло чужих ладоней. В толпе они растворяются моментально. Все эти люди явно знакомые Олега и это не удивляет. Кто вообще в этом заведении его не знает? Кто-то кричит, кто-то смеётся, а кто-то даже хлопает Ваню по плечу в знак приветствия, как-то рефлекторно Алексеев пожимает незнакомцам руки, обнимается с ними, куда-то в пустоту бросает «Приятно познакомиться», до конца не осознавая, что происходит, – он смотрит только на Савченко. На его кудри, взломхмаченные ещё больше из-за влажности в клубе, на его обаятельную улыбку, с которой он общается с какими-то другими мужчинами, звонкий смех, который слышно, кажется, громче, чем раздражающие чартовские композиции из колонок. Ваня не знает, что с ним происходит, он замирает в этом бесконечном движении вокруг, готов разрыдаться, но сам не понимает почему. То ли забытое чувство свободы, то ли никогда ранее незнакомая эмоция какой-то ауры ЛСП, что хочется вцепиться и раствориться в нём. Алексеев действительно подходит ближе. — Всё нормально? — вдруг спрашивает Савченко, наклоняясь к самому уху, чтобы перекричать музыку. — Лучше, чем за последние пару месяцев, — отвечает Ваня, сам удивляясь собственной честности. — Тогда почему выглядишь таким несчастным? Олег касается большим пальцем его скулы, и у Вани дрожит дыхание. Кажется, сам не заметил свои необоснованные ничем слёзы. Это всё из-за таблеток, конечно. Они делают его таким чувствительным. Или нет. — Давай выйдем, — резко говорит Алексеев, показательно натягивает улыбку, чтобы показать, что всё хорошо. Выглядит нелепо. Савченко кивает, что-то говорит своим знакомым, бросается вдогонку за Ваней. Пробравшись через толпу пьяных людей, они наконец подходят к выходу, Олег толкает дверь. Воздух на улице встречает их прохладой, и Ваня втягивает его в себя, будто выплывая на поверхность после слишком долгого погружения. — Пиздец, свежий воздух, — выдыхает, опираясь на стену клуба. А Олег, как и полагается, как только оказывается на улице, так сразу достаёт пачку сигарет, закуривает: — Что с тобой происходит? — спрашивает, видит непонимающее выражение лица Алексеева и, выдыхая дым, уточняет, – Плачешь почему? Парень только отводит взгляд от чужого лица, поджимает губы, качает головой: — Всё нормально. Таблетки, наверное, делают меня таким чувствительным. Я правда в порядке. — Большая ложь, конечно же. Ваня вообще не понимал, что сейчас испытывает, будто щенка на дороге выбросили и отправили вот, жить новую жизнь, пытаться построить свою Вселенную заново. Савченко не налегает, ничего не выпытывает. Одну руку, не занятую сигаретой, засовывает в карман, поднимает голову и смотрит на небо. В мегаполисе, конечно же, никогда не видно звёзд. — Мирон знает, где ты? Ваня усмехается: — Если бы знал, то уже выломал бы все кости. Удивительно, что всё ещё не звонил. Может, действительно близимся к логическому завершению. — Дело времени, — неодозначно произносит Олег, всё выдыхает дым в небо. Алексееву нечего сказать. Он не знает, как объяснить, что происходит. Почему Мирона выбросить из своей жизни не может, почему тот его не любит, в какой момент всё пошло не так, когда домой вернётся, почему слёзы у него по щекам текли в клубном дыме и, главное, почему Савченко такой, сука, красивый при свете фонаря. Телефон в кармане звонит. Тоже необъяснимое совпадение. — Вспомнишь солнце... — ухмыляется Олег, даже не зная, кто Алексееву звонит. Впрочем, кто бы ему мог звонить в такое время? На экране, конечно же, Мироша. Ваня обречённо вздыхает. Берёт трубку, но сразу включает громкую связь, – этого он тоже объяснить не может. Он просто знает, что Савченко не произнесёт ни слова, а про себя он знает, что хочет, чтобы этот диалог приятель слышал. — Алло? — Ты где? — Пока что ничего не предвещает беды. Голос Фёдорова спокойный. Ваня несколько секунд молчит. — Я на улице. Ответа также долгое время не следовало: — Ты ебанутый? — после паузы выдаёт Мирон. — Время три часа ночи, а ты шароебишься хуй пойми где, объёбанный. Домой возвращайся. — Со мной всё хорошо. — отрезает Алексеев. — Скажи мне где ты, и я приеду. Ты опять марок нажрался, и я даже не знаю, где ты. Это опасно, я за тебя беспокоюсь, — говорит мужчина. Он хорошо играет обеспокоенного и любящего, но Ваня слышит нотки раздражения. Он знает, что дома его опять ждут крики. Скорее всего, он догадывается, что Нойз может сейчас говорить по громкой связи. К сожалению, слишком хорошо он знает Алексеева и прекрасно понимает, что обжирается он марок после их ссор, а потом бежит куда-то в истерике постоянно. Таким образом, можно сказать, вводит в заблуждение, газлайтит, чтобы другим казалось, что Ваня всё это придумал, мешает правду с ложью, ещё и на Алексеева давит своей наигранной заботой, чтобы тот снова послушно вернулся в его удушающие объятия. — Со мной всё хорошо. Я с Олегом, — Ваня теперь не отводит взгляд от Савченко, тот же на него не смотрит, но прекрасно слышит, только улыбается довольно воздуху. Из трубки же доносится только оглушительная тишина. Да, Фёдоров точно знает, что Алексеев на громкой связи. Подбирает слова. — С ЛСП? — Олег в этот момент начинает смеяться, проглатывая звуки, лишь бы слышно не было, настолько это сейчас нелепо прозвучало, такой неловкости добавляло этому диалогу. — А с кем ещё? — Ты знаешь, что я скажу. Говори адрес, и я приеду, — Савченко только мимикой, да руками играет, саркастически передразнивая Фёдорова, пытаясь не смеяться просто с факта его существования. Ваня расплывается в хитрой улыбке: — Я не твоя хуета. И снова следует молчание. — Какой же ты идиот, Алексеев, не бери ты этот бред в голову, — Мирон звучит теперь утомлённо, ещё более раздражённо, но не злобно. — Домой возвращайся, — говорит так, будто отдаёт приказ. — Я вернусь, не волнуйся. Ваня сбрасывает звонок. Олег наконец-то начинает смеяться в голос: — Сука, каков еблан! — и снова высмеивают они каждое слово горе-любовника, каждую нелепую фразу в этом коротком и, кажется, безобидном диалоге. Наконец, замолкают. Выдыхают холодный воздух. Всё равно неприятное послевкусие присутствия Мирона где-то в атмосфере. Ваню всё ещё на крючок цепляют слова о заботе. Всё ещё странно ему улыбаться и невольно начинать смеяться самому, когда слышит смех Савченко. Алексеев залипает на мошек, которые кружат под светом фонаря. Громко вздыхает. Все понимают, что к чему. Снова стоят они у исходной точки. Будто по лесу шли-шли и тут снова выходят на опушку, от которой начинали путь. Внезапно, Олег наклоняется ближе: — Ты можешь не возвращаться. — Что? — Ваня не успевает понять, что именно он услышал, но чужой тихий голос, выводящий его из мыслей, как будто пробивает током. — Ну, ты можешь остаться со мной. Ваня молчит, он смотрит в чужие глаза, но взгляд не выдерживает, случайно смотрит на чужие губы, почти сразу отворачивается обратно к фонарю. Сглатывает. В груди у него расползается непонятное чувство, то ли тревога, то ли простое волнение, то ли какое-то тепло, что обычно бабочками называют. Глаза Савченко блестят в тусклом уличном свете. Он так просто говорит это, а Алексеева пробирает дрожь. В висках шумит. — Олег... — начинает он, а как закончить фразу не знает. Савченко только усмехается: — Не сейчас, да? Ваня решается посмотреть на мужчину снова. Тот только как-то выжидающе глядит в ответ. — Хотя бы это себе разреши. Алексеев кивает. Это всего лишь мгновение, но оно пульсирует внутри, как электрический разряд. Слишком долго смотреть на Олега противопоказано, Ваня снова дрожит. Он пытается понять эмоцию мужчины, в его глазах будто какое-то непонятное ожидание. Непонимание, скорее, но не тревожное. Это не страх перед неизвестностью, а он будто бросает вызов, типа «ну и что ты смотришь?». И именно поэтому, к необъяснимым вопросам прибавляется ещё один. Почему Алексеев слишком дико припадает к губам Савченко, не находя места своим рукам. А Ване даже нравится, что не нужно наклоняться, как к Фёдорову, можно жадно впиться ладонями в чужие щёки, проталкивая свой язык глубже, будто этот поцелуй – необходимый последний глоток воздуха. О, да, Мирон был прав, ревнуя Алексеева, Савченко представляет угрозу их любви, потому что трудно удержаться от соблазна вцепиться в чужие кудрявые волосы, несколько агрессивно оттягивая их, а после бегло проходить руками по чужой шее, грубо хватать воротник чужой рубашки, притягивая к себе настолько близко, насколько вообще представлялось возможным, так нравилось ему касаться языком чужого, того, который всегда говорит, примыкает к нёбу в обаятельной улыбке, дрожит, когда юноша звонко смеётся от очередного бредового высера любого собеседника. Опьяненное чем только нельзя сознание, требовало больше касаний, и потому Ваня отстраняется, тянется к оголённой, даже в промозглую погоду, шее и сначала касается языком, после тянет губами, получая только шумный выдох в ответ. – Это, конечно, замечательно, но, может, ты остановишься? – произносит Олег, всё также игриво улыбаясь, пока сам, своими пальцами собирает чужие волосы, осторожно перекладывая их на левую сторону. Алексеев оставляет чужую шею в покое, отвечает на вопрос тем, что молча утыкается в чужое плечо. — Ты был прав, я – идиот. Савченко только смеётся. — Тебя надо к этому долбоёбу домой отвезти. — Я не хочу к нему, блять, он такой скучный, — парень отходит и теперь, параллельно кудрявому также облокачивается на кирпичную стену. Повисла тишина, и Олег достаёт пачку сигарет, свою сигарету оставляя между зубов, он протягивает открытую пачку приятелю, и Ваня охотно берёт сигарету себе и дожидается, пока мужчина достанет зажигалку. Всё та же оглушительная тишина, но теперь с табачным дымом. — Мне с ним плохо, — продолжает Нойз, а Савченко только кивает, затягиваясь, но ничего не говорит. — Мне с тобой хорошо, — добивает Алексеев. И Олег не знает, что ответить, чтобы это звучало уместно, потому что какая-то колкая хуйня с подъёбкой, в его репертуаре, сейчас не подойдёт, тема же правда серьёзная. Нойз – классный парень, талантливый и смешной и, безусловно, больно видеть, как он сходит с ума. Больно видеть, когда человек разрушает себя наркотиками, но Ваня хотя бы хочет жить. Савченко тяжело сейчас с ним, потому что он снова пытается помочь тому, кто сам себя спасти не хочет. Так и с Ромой он смирился когда-то, но от нежелания старого друга жить, легче принять его смерть не получалось, и Олег часто думает о собственной проёбанной жизни, – часто становится страшно. Страшно снова хвататься за человека в употреблении, потому что его в любой момент можно потерять, а привязываться очень больно. Безусловно, это всё просто «очередные уровни к дерьму», да и добавить здесь нечего. Вроде как, Савченко вообще ни в чём не виноват: что бы он мог сделать? Как повлиять? Что изменить? Спасение утопающего, – дело рук самого утопающего, но если ты увидишь человека в болоте, то разве сможешь пройти мимо и ничего не предпринять? Но Олег часто думал о своей проёбанной жизни. И о Роме. И о том, что такой финал был неизбежен, а легче всё равно, сука, не становится. И потому сейчас нужно подбирать слова, вновь ходить по краю перед пропастью и пытаться что-то изменить, потому что по-другому он не умеет, хоть и прекрасно осознаёт все риски и собственную беспомощность и бесполезность. — Что я могу сделать? — только произносит Савченко. Алексеев же кладёт свою голову ему на плечо. — Не знаю. Спаси меня. Пожалуйста. И Олег снова не находит слов. Какой-то киношный диалог получается. — Давай просто поедем домой. Можем ко мне на сегодня. Тебе всё равно придётся туда вернуться. Важно только насколько надолго. Ваня кивает. Они выходят из-за угла, тушат окурки о ближайшую мусорку и туда же их сбрасывают. Сегодня Алексеев домой не вернётся. Наверное, поиграют в приставку, Савченко обязательно предложит поиграть на ней в баскетбол и обязательно обыграет в каждой игре. Они обязательно ещё покурят, посмеются с какого-то бреда и только потом уснут, конечно, каждый на своей части койки, в разных комнатах, а что делать дальше – можно подумать завтра, конечно, если Ваня встанет с кровати без физической ломки в мышцах. Олег, безусловно, любви ему не даст, но вот тепла, которое Алексеев все эти годы почувствовать ни от кого не смог, – вполне. Все эти ярлыки непорочной любви и крепкого союза, – для Мирона. Савченко же скорее скучает, но он не эмоциональный калека. Обязательства всегда пугают, а неготового человека ещё и ломают, как и Ваню. Впрочем, об этом можно подумать завтра, а сейчас – запрыгивай в машину, в столице светает.