Я у мамы та еще дура

Дом Канроджи был наполнен ароматом тушёных овощей. За большим деревянным столом, в тёплой кухне, вся семья собралась на обед. Младшие дети болтали ногами, отламывая хлеб от общего круга. Отец, как всегда, молча наливал чай. Мать поправила платок, в который заботливо завернула голову с утра. Она приносила накрывала стол. Она уже собиралась сесть к остальным, чтоб поесть… но тогда раздался стук в дверь. Они даже не удивились: человек в чёрной одежде всегда приходил неожиданно, словно тень. Он снова стоял у порога, всё так же закрыт с головы до пят. Только глаза – немного уставшие, немного тусклые – выдавали в нём живого человека, не тень. — Письмо? — спросила мать с надеждой. Но он не протянул письма. Он стоял слишком долго. Слишком молча. — Простите, — начал он, — я… должен был прийти раньше. Были трудности на пути. Но теперь… Он замялся. Снял шляпу. Глубоко поклонился. — Окусама… мне очень жаль. Мать не сразу поняла. В глазах мелькнула досада: может, испачкалось письмо? Может, оно утеряно? — Что вы говорите? Где письмо? Что значит… жаль? "Что за чушь несет этот молодой человек? Потеря одного письма еще не трагедия…" — подумала та. — Я пришёл… чтобы сообщить. Мицури Канроджи… она проявила невероятное мужество в последнем сражении. Она… она защищала других. Она сражалась до последнего вздоха. Мать всё ещё смотрела, не мигая. А потом, будто её сдавило изнутри, вцепилась мужчине в плечи: — Что с моей дочерью?! Что вы несёте?! Где она?! Тот резко выпрямился. Застыл. И выговорил: — Я… соболезную вашей утрате. Что-то звонкое щелкнуло в головне Канроджи. К двери поспешно подошел отец. Увидел, как его жена стоит на коленях перед незнакомцем, трясётся всем телом и бессмысленно шепчет: — Нет. Нет… этого не может быть… — Простите… — снова сказал человек в чёрном. — Мы… не смогли её спасти. Но она… она… Но дальше он уже не говорил – отец просто рухнул рядом с женой, обняв её за плечи. Они оба плакали беззвучно, как будто боялись, что громкий крик разрушит весь дом. Дети не поняли сразу. Подошли ближе. — Мама?.. — девочка дернула мать за рукав. — Мама, ты чего? — Мама, не плачь… — брат обнял её за талию. — Почему ты плачешь?.. — Где Мицури?.. И тогда все дети заплакали разом, один за другим. Они не понимали слов. Но в этом доме больше не было света. Письма не пришло. Но на следующий день к дому принесли небольшой гроб, обтянутый светлой тканью. Они открыли крышку гроба лишь части ее головы. Родители взглянули на личико своей совсем юной дочери… и заревели снова… Им передали сундучок с ее личными вещами. Внутри лежал её меч, разломанный пополам, и кусочек ее белого хаори, испачканный в запёкшейся пыли. Теперь эти вещи стали святыми в доме, где вечно будет проводится траур. Истерика матери закончилось. Теперь была стадия непринятия. Она не могла уложить в голове то, что ее маленькая невинная девочка ушла на покой раньше своих родителей… Она просто села на камень. Склонила голову. И долго-долго держала в руках то самое последнее письмо, пришедшее днём ранее, с задержкой. Перечитывала, снова и снова, так и не дойдя до конца. "Я попробую вернуться в целости и сохранности." Мать улыбнулась. И снова заплакала.

"Нет боли глубже, чем та, что разрывает сердце матери, потерявшей своего ребёнка." — Людвиг Ван Бетховен.