Апельсиновая радость

В отделе особо тяжких 41-го участка была традиция. Жрать апельсины зимой, в определённый день, естественно (в тот, в который Жюдит Мино их приносила), но предварительно разосравшись из-за них в пух и прах. Особо тяжкая традиция, так сказать. У сателлит-офицера Честера Маккейна к этой традиции были претензии. В середине зимы, когда ревальшольские улицы покрывались скрипуче-тягучими сугробами, а из без того редкое солнце плавало за взвесью тяжелых облаков, Жюдит приносила в участок авоську с апельсинами. Немного оранжевой сочной радости. Самое то, когда кажется, что до следующего лета хер доживешь. Немного проснуться от зимней сонливости, вдохнуть что-то кроме кофейно-сигаретного тумана на рабочем месте. Ее традиция заключалась в том, чтобы, накормив всех домашних витаминами, поделиться оранжевой радостью с любимым отделом. В этом году у Честера созрел план, как подправить остальную часть традиции. Нужно спиздить апельсин раньше, чем всех позовут к столу, и начать его чистить до того, как Вик скорчит заебанную рожу и припечатает: «В конце смены». — А че? А почему не сейчас? — скажет Гарри, как говорит каждый раз, когда надо хоть с чем-нибудь потерпеть. Он, наверное, только сейчас вспомнил, что не завтракал, и ему не хочется весь остаток дня думать про апельсины и истекать слюной. А Вику не хочется объяснять капитану, почему страницы в отчетах такие липкие, будто весь отдел любит свою работу вот прям настолько. — Пока свежие, ну? А то остынут? — Шутка повеселит всех присутствующих, но Вик быстро закатит глаза, чтобы никто не заподозрил у него чувство юмора. Дюбуа поиграет бровями, потом их сдвинет, потом состроит щенячьи глазки. В общем, будет сражаться за поедание апельсинов тем упорнее, чем дольше Вик стоит на своем. Так было уже сто двадцать пять раз. Традиция, хуле. Губа Вика дрогнет от того, что он считает настырной манерой Гарри его бесить. Он посмотрит сумрачно. Гарри посмотрит так, будто собственный вопрос уже давно забыл, но не отступать же. Жюдит тоже как-нибудь посмотрит. И вот они будут минут пять стоять посреди маленькой кухни, пялясь друг на друга в молчаливом диалоге, как в вестернах. Хороший, плохой, подбуханный. Ожидание пиздеца будет нарастать, нарастать, как сугробы на улице, а потом… Торсон начнет пропихиваться к кофемашине, или сам Честер чего-нибудь спизданет (грешен). Но и без этого в любом случае — ебанет. Это же Маллен и Вик. Ебанет обязательно. И это никуда не годится. Это не традиция, а хуйня какая-то. Победитель заранее не ясен, закончится это срачем или завтраком — неизвестно. Поэтому в этот раз ответственный и решительный Честер Маклейн берет судьбу апельсинов в свои руки и сковыривает с еще немытого фрукта первый кусочек кожуры. «Процесс запущен, теперь это не остановить», — как бы говорит этот хитрожопый символический жест. Теперь можно помыть руки, запустить кофе-машину. Честер высовывается рыжим пятном из дверного проема, кивает Вику и Жюдит (кроме них в отделе никого пока нет). — Кофе надо? Вик бухтит неразборчиво, но и так понятно, что надо. Всегда. Много. «И нахуй сахар». Жюдит говорит: «Да, спасибо» и чуть улыбается, так, что в затылке чешется мысль: про саботаж апельсиновой битвы она уже каким-то образом все поняла. Откуда? Эту мысль Честер легко стряхивает, как привык делать со всем несмешным, и идет отколупывать следующий кусок кожуры, погремев заранее кружками для проформы. Вообще-то эта конспирация, «алиби» с кофе — глупость. Вик и так не проснется окончательно, не заметит ничего раньше, чем появится Дюбуа. Вот тут он всегда просыпается. Сателлит-офицер же, ему «вводные данные» пиздеца на сегодня надо определить раньше, чем он возьмет папку с делом. Честер спешно и кое-как обдирает почти половину апельсина, задевает мякоть, сок брызжет на стол. Честер только хмыкает и продолжает. Дальняя дверь хлопает, и Честер прислушивается — срач-не срач. Пока тихо. Значит, или Торс, или трезвый Маллен. За работающей кофемашиной голоса не особо слышны. Честер снова слишком сильно надавливает, и в этот раз апельсин плюется ему точно в глаз. Он мычит, чертыхается и грохочет стулом. В комнате становится тихо, как-то неоднородно… напряженно, но все-таки сонно. Никто не угрожает, мол, сломаешь кофе-машину, мы тебе тоже чего-нибудь того-этого… — Ничего не сломал? — узнает голос Торсона Честер и затем его видит. Торсон удивляется апельсинам, одноглазому Честеру и, конечно же, сразу со всей своей простотой спрашивает: — А это чего? Апельсины? Честер бы придумал «чего», но ему не до этого — глаз щиплет. Он прикрывает глаз, топыря вымоченные в соке пальцы, и кивает в сторону кружек. — Кофе товарищам сделай, а? А то у меня тут… авария. А потом пожрем. И тут Торсон внезапно для Честера делает нечто удивительно обдуманное. Вместо того, чтобы своими огромными лапищами поддевать тонкую кожуру и пытаться ее осторо-о-жненько снять, не размозжив при этом все, что надо в рот, а не на стол (и особенно, сука, не в глаз) — Торс берет нож, тарелку, новый апельсин и разделывает его на аккуратные дольки. Честер промывает несчастный глаз под краном, а когда поворачивается, напарник уже сидит за столом, сожрав одну дольку. Горделиво улыбается оставшейся во рту апельсиновой кожурой. По нему видно: так он собирается есть каждую дольку. И каждый раз демонстрировать эту оранжевую улыбку, пока всем не надоест. И потом еще немного. Честер цокает с завистью и восхищением. Приятно, когда напарник не долбоеб. И хозяйственный. Такой ритуал очистки Честеру нравится больше. Хотя его-то план был засрать руки соком так, чтобы доебываться было поздно. У Торса вон такое с допросами каждый раз прокатывает. Сначала напугать какого-нибудь бедолагу до усрачки, а потом невинно пучить глаза перед Виком. Извини, мол, откуда ж я знал, что он сдохнуть боится. Честер бросает взгляд на дверной проем, из-за которого уже будто доносится беззвучная подозрительность. И скоро на кухне собираются все. В этот раз у Вика выбора не остается. Когда он подходит, Торс встречает его апельсиновой улыбкой от уха до уха. Честер извиняется, что начали без него (не очень искренне) и повыше поднимает руки, будто сдается. Видно, что половина апельсина осталась у него под ногтями. Он драматично капает растопыренными пальцами на пол. Вик вздыхает, но даже у него от такого вида в желудке начинает урчать. «Апельсинов! Пожалуйста! Немного оранжевой радости! Срочно! Сюда!». Ну или не так живописно, а просто «Еда. Помнишь, что это такое, Вик?». В любом случае, он сдается. Садится за стол, пыжась немного скорее для вида, но смягчаясь, разглаживаясь постепенно. Даже про кофе не вспоминает. Жюдит быстро протирает стол, накрывая его газетой, которую Трэнт продолжает читать. Его больше интересуют устаревшие новости из мира искусства, чем собственно апельсины. Вероятно, он единственный тут, кто позавтракал. Впрочем, один апельсин Трэнт запасливо сует в карман пиджака, «для Микаэля». Дюбуа пытается сделать то же самое, но ему не дают. Вик заботливо изымает фрукт уже на подлете к карману, бросая небрежное знающее «раздавишь» и быстро вскрывает жопку зубами. Он как-то крутит-вертит этот апельсин в руках, оттягивая кожуру со всех сторон. Вид у него, будто в Академии вместо огнестрела он разбирал-собирал апельсины. Смотрит куда-то в сторону, то ли на Гарри, то ли в суть бытия, а пальцы двигаются быстро и ловко. Ни одной капли не пролито. И вот уже кожура одним красивым распустившимся цветком ложится аккуратненько на газетку. Жан протягивает голый апельсин Гарри, изящно держа его на вытянутых пальцах, получая заслуженное восхищение. — Ишь че умеешь. — Что ж ты молчал? — Да, давай теперь все остальные чисти. На мрачном лице Жана аж вырисовывается скромная полу-улыбка. Гарри трепетно берет голый апельсин двумя руками, как какой-то грызун. И замахивается челюстью. Отводит голову назад как в замедленной съемке, раскрывает рот пошире с благоговейным голодным вдохом и ка-а-а-к кусает аккуратный, идеально почищенный апельсин так, что сок брызжет во все стороны. Честер предусмотрительно сделал шаг назад еще во время замаха, а вот белые воротнички стоящих рядом Жана и Трэнта тут же покрываются апельсиновыми последствиями. Торсон улыбается кожурой еще шире. Трэнт вежливо удаляется в уборную. А Жан молча смотрит со смесью укоризны и умиления, как по довольному лицу Гарри растекается улыбка. Воротничок он будет оттирать уже после того, как Гарри съест все апельсины, которые собирался. Гарри только жмет плечами, жует, смачно причмокивая, пока по рукам бежит сок, и с еще непрожеванным апельсином во рту пихает Вика в бок: — Ничего, будешь в крапинку. Это модно. Жан гнусавит: — Я и так в крапинку. Укоризны в голосе прибавилось, умиление стерлось. — Ну… — Гарри осматривает щеки Жана внимательно, продолжая жевать, — значит, теперь рубашка подходит к лицу… В его глазах мелькает огонек, и он хорохорится. Огонек игривый, наглый, опасный, будто Гарри им тычет в Вика, проверяя на прочность. Еще один похожий тычок, и Вик загорится от этого огонька, забрызгает все, как только что апельсин. Честер прочищает горло, надеясь прочистить этим и накалившуюся атмосферу. Ему снова хочет сделать шаг назад. Вот оно. Щас подъедет остаток традиции. Не посрамшись, не поешь… Но. То ли кость судьбы легла в этот раз удачно. То ли оранжевая радость уже поселилась внутри, и ничто не могло перебить ее вкус… Гарри дружелюбно протягивает Вику оставшуюся половину апельсина, капая им на газету. Улыбается глуповато и обезоруживающе: — Подходит рубашка к лицу… и говорит: апельсин будешь?