И в песок ныряет ветер

Ассамблея посвящена годовщине их с Полом брака. Она прекрасно отражает всё, чем является этот брак: Пол добровольно не подходит к ней ни разу. Они приезжают по отдельности, заходят по отдельности, некоторое — недолгое — время приветствуют журналистов и гостей, стоя рядом, и затем вновь проводят время отдельно. Ирулан прибывает первой. Через несколько минут ожидания тяжёлые стеклянные двери разъезжаются посреди их разговора, и в огромную кондиционированную залу заходит Пол. По его левую руку следует Чани Кайнс. У Чани Кайнс отвратительно недовольное лицо, жёстко поджаты губы, и глаза сканируют всё пространство вокруг чересчур внимательным взглядом. Её не должно здесь быть. Но Полу всё равно. По государственному распорядку такая ассамблея считается неформальной. Это значит, что и Пол, и Ирулан без конца разговаривают с людьми, с которыми не стали бы разговаривать добровольно, но у них нет заранее прописанного сценария. Пол хотел бы вместо Ландсраада и глав гильдий быть среди фрименов. Ирулан хотела бы быть одна. За каждым её движением неотступно следит блёклый взор рыбьих глаз главы культа, преподобной Мохайям. Ирулан знает, она ни за что не готова выпустить контроль из своих морщинистых рук. Не для того глава культа с детства пичкала её своими правилами и умственными упражнениями, чтобы теперь посчитать Ирулан самостоятельной. Всё, что она делает, должно быть обернуто на благо культа и лично преподобной. Лучший способ обмануть её ожидания — быть никакой. Ирулан говорит со всеми как будто через стекло допросной комнаты, ничего не решая и не давая поводов для дальнейших выводов другим. Полная противоположность Полу. У Пола есть своя цель. У неё — нет. Леди Джессика поздравляет их на видео. Она на Каладане, и она не смогла, увы, вернуться к Ассамблее. Преподобная Мохайям почти не смогла скрыть своего удовлетворения, когда говорила об этом. В поздравительных речах леди Джессика, так никогда и не ставшая ничьей женой сама, тщательно избегает любого упоминания имени Ирулан. Было бы неплохо, если бы она избегала Ирулан совсем. Но этого не случится. Воздух от кондиционеров в зале ещё суше, чем пустынный на улице. У Ирулан скребёт в горле. Дорогое салузское шампанское не помогает. Витиеватые речи преподобной Мохайям о будущем оно тоже не глушит. Преподобная рассуждает о грядущем с истовой фанатичной верой в то, что её дело продолжат её наследники, а Ирулан думает только о том, что будущее самой Гайи Елены Мохайям отмеряется крошечным отрезком времени. Где-то далеко на противоположном конце едва не падает Фейд-Раута Харконнен. — Он на таблетках, — не разжимая губ, цедит глава культа Мохайям. Фейд-Раута выхватывает у слуги поднос и едва не разрезает надвое сначала его, затем одного из навигаторов. Возможно, благодаря своей зависимости Фейд-Раута видит окружающий мир куда яснее, чем все, собравшиеся здесь. — Его фамилия была уничтожена Атрейдесами на пути к возвышению. Что ему оставалось? У главы культа глаза становятся узкими и злыми. Она терпеть не может любые напоминания о поражении в той политической интриге. — Сохранить фамильную честь. Твой отец тоже пострадал, но ты ведёшь себя подобающе. — Мой отец жив, — парирует Ирулан, словно для Фейд-Рауты малейшее значение имели судьбы его родственников. Не уничтожил бы их Пол — вполне возможно, барон Владимир и старший на-барон Раббан погибли бы от его собственной руки. Но в пикировке с главой культа любая отповедь хороша. Она продолжает вести себя подобающе: здоровается, прощается, принимает поздравления, делает вид, что не читает в глазах выходцев из великих домов презрительное знание о том, что Пол спит с Чани Кайнс вместо неё, контролирует свои реакции на каждом упоминании “наследников”. Преподобная глава культа может гордиться. Джессика тоже. Фейд-Раута подходит и подпирает стенку рядом с ней. В склерах его глаз проступает чересчур красная сеточка капилляров. Если он не взял с собой ещё блистер волшебных таблеток, скоро начнётся ломка. — Хочешь, покатаю тебя на байке потом? По некогда безжизненной пустыне теперь идёт трасса. Огромные грузовики с товарами, аристократические лимузины — для тех, кому не по здоровью путешествие орнитоптером, и редкие безумцы на открытых мотоциклах. Сухой ветер в лицо и песчинки на губах. Фейд как раз такой. Если он взял с собой ещё блистер волшебных таблеток, может и убиться сегодня, к вящей радости Ландсраада. — Семейные обстоятельства не дозволят мне. Налитые кровью глаза Фейд-Рауты неотрывно следят за Полом. Пол подошёл к столу. Пол разговаривает с начальником охраны. Пол пожимает руку шишке из Ландсраада. Если смотреть на него взглядом Фейда, видно куда как больше, чем если наблюдать самой. — Я бы откусил ему голову, — Фейд опрокидывает в себя шампанское из бокала и отбирает её бокал. Ирулан вежливая. Она отдаёт. — Или что пониже. Сука. Фейд зло и жестоко улыбается, обнажая острые неровные зубы. Легко поверить в то, что он способен съесть человека. Тем более, он не ведёт себя подобающе. Ирулан ничего не отвечает. Есть беседы повыше рангом. Культистка, чуть менее похожая на реликт, чем Гайя Елена Мохайям. Чета Фенринг. Важный старик из Ландсраада. Олигархи, поставившие всё на карту торговли специей. Одному из них Фенринг продаёт свою жену, и Ирулан даже не помнит, за что. Но глава культа наверняка одобрила сделку. В зале душно. На Кайтайне сейчас шумит зелень. Ирулан невольно цепляется взглядом за Чани Кайнс. Она сидит у выкрашенной в белый стены, совсем одна, и даже не пытается изобразить наслаждение ассамблеей. Единственная фрименка здесь — и так откровенно выказывает раздражение. Все они — неблагодарные дикари, говорит глава культа. Ирулан всё равно. Спустя ещё десяток поздравлений — и некоторые искренне верят, что есть с чем поздравлять, — она останавливается у панорамного, высоченного окна и смотрит на много-много этажей вниз. В здании нет никого, кроме их гостей. Башня окружена замечательным садом с фонтанами. У каждого фонтана стоит мемориальная табличка памяти Лайет Кайнс. Матери Чани, сделавшей сады возможными в пустыне. Лайет Кайнс умерла, но осталась на этой планете навсегда. Про себя Ирулан кажется, что она жива, но её здесь нет. Есть функция, есть общественная роль — наследница Коррино, жена молодого Атрейдеса, великого деятеля, объединяющего планеты и устрашающего политических противников. Бракосочетание, годовщину которого они сейчас отмечают, позволило Полу стать на государственную вершину. Жаль, что Ирулан слишком рациональна для волшебных таблеток. Задняя дверь в залу не заперта. Она неприметная, маленькая — особенно по сравнению с прозрачными автоматическими дверями из пуленепробиваемого стекла, сквозь которые заходили все присутствующие. Никто не замечает, как Ирулан выходит и как она спускается вниз, в сад Лайет Кайнс, на маленьком лифте. Это творение рук экологической богини Арракиса и на десятую долю не так прекрасно, как кущи и леса Кайтайна. Но у фрименов даже такой крошечный сад почитается за счастье. Поодаль кто-то мочится на идеально подстриженную изумрудно-зелёную лужайку. Ирулан надеется, что это не Фейд. Скорее всего, это он. Для других такой поступок либо слишком протест, либо слишком инфантильное отсутствие протеста. А Фейду — в самый раз. За витой кованой изгородью парка город Арракин живёт своей жизнью. Запрокинув голову, Ирулан смотрит на большие светящиеся окна залы, где идёт ассамблея, где Пол унижает членов Ландсраада, а гильдийцы пытаются выторговать себе место под солнцем как можно большего количества планет — и думает, что с падением Коррино и приходом Атрейдесов вряд ли так уж много изменилось. Служба безопасности почти не спорит с ней, открывая ворота. В Ирулан достаточно надменности, чтобы уничтожить волю к сопротивлению у любого подданного империи. Маленький магазин в соседнем квартале звякает колокольчиком на входе. Продавец смотрит телевизор. В холодильниках стоят вредные сахарные напитки, полки ломятся от быстрых углеводов. Преподобная глава культа много рассуждала об опасности пищевых зависимостей для тела и психики, наряду с теми, которым подвержен Фейд. Для арракийских фрименов всё это, поглощающее сознание, — символ расцвета. Ирулан останавливается на табаке. — Сигареты, пожалуйста. — Документы? Точно. Сигареты не продают тем, кто не достиг гражданского совершеннолетия, а Ирулан ни разу в жизни не ходила в магазин. — Да, конечно. Пока она шарится рукой по гладкой изнанке клатча, продавец внезапно отводит взгляд от телевизора и пялится на неё. Изумлённый взор и неудачная попытка составить полноценную фразу сразу формируют догадку в мозгу. Телевизор её подтверждает: там идёт репортаж об их с Полом браке. Кадры со свадьбы, кадры совместных появлений на публике, предыдущие годовщины, сегодня. — Госпожа… Госпожа Коррино? Ваше… — Да, — говорит Ирулан, и внезапно на плечи наваливается невыносимая, непомерная усталость. Зачем только она вышла из загона для имперских элит? — Что ты делаешь? Ирулан оборачивается — Чани стоит у входа, прислонившись к двери. Руки скрещены на груди, по всему телу струится переливающаяся ткань вечернего платья с открытыми плечами. Изумительно неуместный наряд здесь, если не обращать внимания на сверкающие розовые пайетки самой Ирулан. Взгляд у Чани суровый. Сейчас кажется, что пребывание Ирулан в районном магазине, пристанище обычных жителей Арракиса, вызывает у неё неприязнь даже большую, чем культистки и олигархи в зале. — Хочу купить сигареты, — с вызовом отвечает Ирулан. Брови Чани на мгновение ползут наверх, но она быстро возвращает самоконтроль. — Тогда пошли отсюда. — Почему? У меня нет никакого обязательства тебя слушать. — Я дам тебе что-то другое. Дам тебе что-то… получше, чем эти, — следующее слово Чани говорят на непонятном здешнем языке, — сигареты. Мгновение Ирулан колеблется. Потом кивает и захлопывает клатч, так и не найдя карточку-удостоверение личности. Продавец ничего не говорит вслед, но однажды — она уверена — его интервью запишут для истории Пола. Не про них с Чани. Парень создаст часть летописи деяний Пола Атрейдеса. Это чем-то сродни байку Фейд-Рауты: Ирулан впервые идёт по городу пешком, без охраны, улицу за улицей, чуть приподнимая длинную юбку вечернего платья и крепко сжимая бесполезный клатч между локтём и рёбрами. Идёт вдвоём с Чани. Большую часть дороги они молчат, только раз Ирулан говорит: — У меня нет денег. — Тяжело быть богатой девчонкой, да? В голосе Чани нет насмешки, но это значит только то, что колкость запрятана глубоко внутри её души. Настолько глубоко, что колет больше её саму, чем Ирулан, и следы неизлечимы. Квартира, в которую её приводит Чани, маленькая. На потолке влажное пятно. Чани сразу приступает к делу и ни единым взглядом не удостаивает потолок — наверняка привычный ей. Жила ли она тут до встречи с Полом? Жили ли они тут вместе? Прячется ли здесь Чани от великосветской жизни и той стороны Пола, которая отдаляет его от каждого представителя человечества во Вселенной? И от неё, самой близкой ему, сильнее всех. Ирулан безмолвно смотрит на мокрое пятно с асимметричными рваными краями. Смотрит, и смотрит, и смотрит, и пятно как будто становится больше и ниже. Смотрит, чтобы не видеть, как Чани режет бумагу и сыплет на неё сухую траву. Это марихуана. Конечно, лучше дурацких дешёвых сигарет оказывается марихуана. Чани справляется с косяком ловко, быстро скручивает его, приминает поплотнее — Ирулан отмечает, что у неё, несмотря ни на что, ровные аккуратные ногти — и протягивает ей. Ирулан окутывает приторным жжёным запахом. Она вдыхает раз — ощущение, будто вдохнула пустыню, но состоящую из расплавленного сахара вместо песка. Передаёт Чани. Почему-то это кажется очень естественным действием. На краю папиросной бумаги виден след красной помады Ирулан, и губы Чани ложатся прямо на него. Сахар и трава, душная вязкость, флёр тяжёлых цветочных духов Марго Фенринг, и густой кайтайнский воздух ровно накануне редкого плодородного ливня, и они с Чани передают тлеющую самокрутку друг другу в тишине, и Ирулан физически чувствует, как расширяются зрачки, и Чани встаёт на кровать коленями, волнообразно водит руками из стороны в сторону, будто по ним бегут электрические импульсы. Ирулан лежит на другой половине кровати, смотрит на неё налево вверх. Косяк совсем крохотный в длинных пальцах Чани, когда она вновь возвращает его Ирулан. Нужно ещё. Ирулан затягивается, простирает к Чани руку, а потом почему-то вместо косяка у неё во рту чужой язык, и под губами чужие губы. Рукой Ирулан задирает гладкую прохладную ткань переливающейся юбки, ведёт Чани по бедру — и всё, и больше она ничего не знает, что можно сделать, пока Чани сама не хватает её ладонь. Пока Чани не кладёт её руку себе между ног. У неё там мокро. Юбка Ирулан тоже задрана высоко-высоко, неподобающе высоко, на самую талию. Трусы болтаются где-то на лодыжках — или она вовсе сбрасывает их на пол. Ирулан не замечает и не запоминает. Запоминает что-то другое. Это никогда не войдёт в хроники бытия Пола Атрейдеса. Это брачная ночь Ирулан Коррино в двенадцатую годовщину брака. Пятно на потолке маленькое на самом деле. Неровное, обрюзгшее, но маленькое. И очень высоко над Ирулан, почти как этажи башни с ассамблеей. Наверное, там всё уже закончилось. Почему-то от этой мысли становится очень смешно, и Ирулан смеётся неестественным для себя, слишком звонким смехом. Чани лежит на другой половине кровати, вытянув руки вдоль тела, и не касаясь её. Платье Ирулан порвано наискось, платье Чани мятой половой тряпкой валяется у кровати. — Твой первый раз? — спрашивает Чани. — Да. — И как? — Непротивно. Чани отвечает что-то непонятное, на своём языке. Ничего хорошего не говорит точно. Перевод Ирулан не спрашивает. — Я не откажусь от повторения. Иногда. Чани приподнимается на локте, ложится на бок и глядит на неё нечитаемым взглядом. Пол говорил, что она могла бы быть его телохранительницей, но отказалась. Он говорил это Ирулан на официальных переговорах по брачному договору. У Ирулан падает с макушки набок прядь волос, и Чани — кажется, только кажется, быть может, это ненастоящая реальность — тянется к ней пальцами, но Ирулан раньше убирает прядь за ухо сама. — Ты ожидала, что будет плохо? — Я ожидала, что у тебя на бедре спрятан пистолет. Или кинжал. Или ампула с ядом. — О Шай-Хулуд! Кто бы мог подумать, ты умеешь шутить. Чани не смеётся. — Я серьёзно. — Ирулан сцепляет руки замком на груди и прикрывает глаза. — Тебя могли отправить меня убить. Он мог отправить. Она сама удивилась, когда коснулась ноги Чани и фоново отметила: при ней нет оружия. Нет холода фрименского крис-ножа, нет лезвия попроще. Ничего. Ирулан не привели сюда, чтобы покончить с Коррино раз и навсегда. — Ты его любишь? — Сейчас нет, — отвечает Чани после непродолжительной паузы. А затем говорит: — Расскажи ещё о сложной жизни богатых девчонок. Ирулан словно чувствует на горле хватку костлявой руки. Словно та сжимала её всю жизнь. И впервые хочется разжать пальцы один за другим, сломать тлен вечности живой жизнью. Преподобная Гайя Елена Мохайим. Леди Джессика. Марго Фенринг. Мёртвая Лайет Кайнс. Разные судьбы, но все такие отвращающие. Каждая непривлекательна по-своему. И её собственная — тоже. Она хочет другую жизнь. Ей нужна другая жизнь. В складках мятого и влажного от пота одеяла Ирулан находит ладонь Чани и сжимает её.