Гештальт

Шорох крыльев утих. Черная ворона задумчиво крутила головой, кажется, разглядывая какую-то банку в мусорном баке. Чиркнув когтями по жестяной крышке, она спрыгивает вниз, усаживаясь на узелок выброшенного кем-то мусорного мешка. Воняло, но для нее это был запах дома. Удается ухватить кусок булки, — всё это было для нее сокровищем. Внезапный шум. Испуганно птица взмахивает крылами и вылетает из своего укромного железного местечка, так и не приступив к трапезе. — Иди отсюда нахрен, проклятая. Мужчина лет сорока, чешет свою неухоженную бороду грязными ногтями, вытряхивая крошки и тяжело вздыхает. Отбрасывая отныне ничьи старые диски, покрытые царапинами, он хватает ту самую булку, которую так хотелось утащить вороне. Рассматривает, а после жадно кусает. Таким не наешься и мужчина вновь с головой залезает в мусорный бак, в попытках обнаружить что-то съестное или хотя бы полезное. — Э, мужик, сторонись. Sei nicht gierig. Внезапный порыв ветра сносит банки, поставленные кем-то рядом с баками и заставляет с неприятным звоном удариться о железные стенки, а какие-то пакеты и вовсе уносит подале. Мужчина поднимает голову и сталкивается с незнакомцем. Хотя… его лицо кажется весьма знакомым. — Ficken. Мирон Яныч, сколько лет, сколько зим! — странный мужчина с немецким акцентом по-дружески постукивает старого приятеля по плечу. — Ох, — Янович растерянно поправляет свои грязные волосы за ухо. — Ну, привет… Дима. — Так что, поделишься чем? По старой дружбе! — мужик весело смеется. Мирон неловко улыбается: — У меня у самого ничего нет. — он наблюдает за Дмитрием, который шумно и уверенно лезет в соседнюю мусорку, копошась там. Слышится только «Ага!» и мужик уже довольно жует какое-то яблоко, хоть и не хрустящее, но не менее желанное.

***

Фёдоров достает из кармана своей оборванной куртки какие-то ножницы, которые таскает с собой уже полгода. Он уже давно ошивается в этом районе. Здесь, у гаражей, кто-то поставил свое потресканное большое зеркало, потому регулярно мужчина небрежно состригает свои отрастающие патлы. Жаль только бритвы никто не выбрасывает. Конечно, опасно пользоваться чужой бритвой, но это правила «нормальных людей», что-то из его прошлой жизни. Сейчас хочется только избавиться от зуда в мерзкой бороде, которую Мирон ненавидел. Дима наблюдает за товарищем и, привычно для себя, ржёт непонятно с чего. — Не понимаю, чё такого? — фыркает Янович. — Тебе так идет намного больше, чем с тем ирокезом. Мс миф сразу, эти еврейские кудри твои. Вот борода твоя рыжая уёбская. Носатый делает вид, что не слушает и, покончив с ритуалом, бросает отрезанные кудри куда-то в сторону забора. — Бля, я так злился на тебя, а семь лет назад как раз мимо пиздюки проходили и обсуждали баттл «оксимирона и гнойного», чета про 5:0 и то, какой Гнойный Бог. Я тогда же к ним кинулся расспрашивать. Они на меня, как на ебанутого смотрели! Ich verstehe! Если к тебе бомжара кинется баттл Окси обсуждать ты с каким бы еблищем на них смотрел? Я представлял, что ты там, наверное, убиваешься и растираешь по стенам хаты остатки разрушенного эго, но то что ты в депрессивном эпизоде нахуй квартиру продал и все деньги в дыру слил?! Я, блять, вообще не так это себе представлял. — Какой же ты пидорас, Дима. Я думал ты хоть поумнее стал бы от испытаний жизненных, а ты все такой же долбоеб. — Мирон раздраженно почесывает подстриженную бороду и смотрит на собеседника через отражение. — Fick dich, Degenerierter. — Ich habe Deutsch immer noch nicht vergessen, geistig zurückgeblieben. Шокк чему-то усмехается и складывает руки на груди, отводя взгляд куда-то вдаль, в сторону домов. Он не ожидал такой встречи и ему даже нравится ощущать это токсичное напряжение между ними, как когда-то друзьями, после ставшими врагами. Где-то сейчас в одном из окон этих домов происходит жизнь. Кто-то смотрит телек, высасывая бутылку пива; кто-то сейчас обязательно трахается, мешая соседям; где-то за домом в ларьке школьники покупают сигареты у какой-нибудь «тёти Любы», а вот у Хинтера такой жизни уже никогда не будет. Он другой, дикий — навсегда Вагабунд. И в этом «нормальном» мире он был чужим, непризнанным, но когда-то мог себе позволить сходить в ресторан, поебать много девушек и записать рэпчину на старый микро, пока не занят срачами на хип-хоп.ру. Теперь, уже тринадцать лет, у него вовсе нет доступа к интернету. Какие-то общие новости он слышит из уст проходящих мимо «привилегированных». Но судьба-злодейка, правда? Не уехав тогда из Петербурга он так и остался здесь. Не вывез, остался один в абсолютной нищете. Копался в мусорках брезгливо, искал веревки или типа того, мечтал повеситься на березке, только та бы не выдержала его веса. Но находил лишь короткие обрывки канатов, которые вовсе вокруг шеи не обвяжешь. А сейчас снова стоял с Янычем, беседовал. — Бля, а ты чё, реально из-за меня на улице остался? Хинтер вновь нелепо угарает: — Не на канате ж вешаться из-за такого урода! Да, Шокк неисправим.

***

— Ебать находка! Телевизор! — орёт Бамберг. — Ich bin nicht taub. — раздраженно хмыкает Фёдоров, подходя к товарищу. Они бережно вытаскивают зомбоящик и ставят чуть поодаль. — Не выглядит сломанным. Небось кто-то плазму купил, район-то небедный, нах им на авито продавать старье, хоть и рабочее. — Ага, благотворительностью занимаются. — скептично подмечает Мирон и выдыхает. — Надо чекнуть работает ли. Мужчина опускается на корточки и ищет что-то похожее на кнопку включения. Экран загорается логотипом марки телевизора, что вызывает довольное мычание двоих бездомных. — Надо срочно перенести куда-нибудь, авось пригодится! — произносит Дмитрий и нагибается, чтобы поднять находку, — Hilfe! Яныч подхватывает с другой стороны и в быстром темпе приятели утаскивают сокровище к своему укромному месту обитания.

***

Так называемый «привал» Фёдорова за последние шесть успел круто так модернизироваться. Вся конструкция была фактически на переплетенных деревьях. Укромно. Конечно, чаще всего на свалках находились ковры. Само собой, можно было и воровать со дворов, но Янович поступал так лишь один раз. Уж больно он нравственный, стыдно ему у старушек ковры красть. Потом тот самый единственный украденный ковер служил ему спальным теплым местом. Подушки были, даже одеяло. Крышу от дождя он себе сделал из какой-то железки, выброшенной недалеко от стройки. Часто со строек воровал кирпичи, хоть и не понимал, что с ними сможет сделать, — в итоге послужили аксессуарами. Что-то типа полок, да и выбивать на дереве что-то. Ручки, исписанные блокноты — всё его находки. Примечательно, что в чужие блокноты были напиханы вырванные из других или найденные пустые листы, обрывки страниц. Мирон исписывал их стихами или разными рифмами, он продолжал писать песни, даже не надеясь вернуться к прежней жизни, просто сублимировал всякое. Стенами в этом укрытии также служили ковры, — плотные, — не продувало. В общем, так-то райские условия для отшельника, решившего покинуть цивилизацию, — рядом лес, птицы поют; недалеко идти до жилого района и родных свалок. Теперь тут стоял и телевизор, опираясь на толстый ствол огромного дерева. Почти возле подушек. Янович даже иногда «стирал» все эти наволочки под краном для полива цветов в соседнем дворе. По ночам обычно приходил, если какие-нибудь мелкие куски мыла находил. У себя на картонке усердно намыливал, тащился в пятый двор, где под лавкой ключ для крана оставляли и старательно смывал. Конечно, редко такая удача выпадала, но бывало и такое! Янович даже думал с мусорки цветы воровать, чтобы здесь вокруг территорию обставить, но либо выбрасывали уже мертвые, либо он думал, что не сможет найти лейку или что-то такое, чтобы регулярно растение поливать. А таскаться в соседний двор с огромными горшками нельзя. Повезло, что бабки не палили, иначе бы караулили и гнали его палками и ссаными тряпками уже. — Спасибо, что приютил, конечно. У меня такой роскоши не было за все тринадцать лет. Только пытался на мусор наторговаться с мужиком, чтоб он мне гараж продал, даже ключи у него спиздить пытался, но понял, что бесполезная затея. Пропало критическое мышление… Пидор бы всё равно пришел к своему гаражу, а там я сижу trinke bier und kaue geräucherten fisch. Мирон глупо улыбается, но тут же замолкает. Он слышит шаги и звонкие голоса каких-то подростков неподалеку. — Вот это царство, ебать! — внезапно ковры распахиваются и внутрь попадает яркий солнечный свет, а не только тусклые лучи из отверстий. — О, бомж! — какой-то пухлогубый русый чмошник загадочно смотрел прямо на Фёдорова. Друг его, чуть менее убогий, тоже взгляда не отводил от хозяина этого убежища. — Ебать, это оксимирон? — выдержав задумчивую паузу выдал первый. Он сразу же полез в карман за телефоном и понятно, что сделал фотографию на свой всратый андроид с нелепо огромными камерами. После парень смотрел в экран и гоготал: — Кем ты стал, Яныч? Все думали, куда ты пропал, а ты вон, бомжуешь. Построил свою империю из ковров и кирпичей! Башня из слоновой кости, ёпта! Его патлатый товарищ тоже заржал. Так и стояли они, пока не предстала пред ними достаточно широкая, хоть и исхудавшая за эти годы, фигура. Хинтер дал по морде, хоть и не сильно, «главному», но этого хватило, чтобы выхватить у ошарашенного школьника телефон. Бамберг быстро удалил все «компрометирующие» фотографии с телефона мамкиного хулигана и сунул чужую мобилку приятелю пострадавшего. — Быстро съебали, чмошники, и чтоб я вас тут больше не видел, иначе мамашам вашим всё расскажу, schulkinder. Поимели бы уважение, ироды. Да… убежали, как говорится, только пятки сверкали. — Danke. — улыбнулся Фёдоров. — Es war mir ein Vergnügen. И ковры снова сомкнулись между собой, не пропуская яркий свет внутрь этой скромной обители.

***

Зима подступала незаметно. Постоянно холодный Петербург не делился снегом вплоть до декабря, но как только, так сразу подарил сильные заморозки. В тот день Мирон и Дима шатались по соседним районам. Мирон пришел к осознанию, что вновь начинает испытывать что-то теплое и открывать душу Хинтеру. Все-таки, они не чужие друг другу люди и он это давно понял. Чувствовал он себя странно. Дима простил ему то, что Фёдоров его бросил, хотя из-за него тот оказался на улице. Карма его, конечно, настигла. После абсолютного провала на баттле в 2017 году Мирон также оказался без дома. Сыграло роль и его биполярное расстройство, безусловно, но Мирон, кажется, за все эти годы начал верить в судьбу. Вот так их с Бамбергом и связала жизнь снова. Мирон морщился от снега, который разносило порывами ветра, сжимался от холода, так как даже несколько слоев рваных курток и штанов не согревали голодного и худого мужчину. Дима задумчиво шёл рядом, думал о своём. — Разве здесь раньше был этот магазин? — спрашивает Мирон, останавливаясь возле странного, весьма не маленького, бетонного здания, вывеска на котором гласила: «Магазин». Коротко и ясно. Рядом была только мусорка, да тусклый фонарь. — Ну, новым не выглядит. Wahrscheinlich, не обращали внимания. Тут таких дохуя, все, наверное, не запомнишь. — Es ist erstaunlich. Семь лет живешь на районе, а всё узнать никак не получается. — Яныч слабо улыбнулся, все еще перепрыгивая с ноги на ногу от холода. На улице было удивительно тихо. Слишком холодно, чтобы дети играли в песочницах, а местные алкаши сидели на лавочках и орали песни Сектора Газа. Можно ли осуждать бомжу алкаша? У алкаша хотя бы есть дом. А бомжи обычно спиваются. Es ist erstaunlich, Dima und Miron wurden zur Ausnahme. Двери магазина внезапно распахнулись. Мужчины широко раскрыли глаза, на время даже забыв о холоде. — Замёрзли? — с очень странным, будто китайским, кажется, санскритским акцентом, почти прошептал незнакомец. Сказать, что он был странным — ничего не сказать. Лицо его было скрыто под ритуальной маской, на голове развевался головной убор в виде рогов, окаймленный перьями. Одет он был в платье, покрытое слоями различных атрибутов одежды, — будто обрывки каких-то тканей, тряпок. Ладони абсолютно голые, кожа была смуглой. Руки его выглядели абсолютно старыми. На шее висело несколько ожерелий. Сбоку прикреплен был бубен. Мужчины не нашли, что сказать. — Господа, наша встреча предначертана нам судьбой. Иди сюда, — старец схватил обмороженную ладонь Фёдорова и что-то непонятное пробубнил на незнакомом языке, — За мной… Судьба… — жутковато приговаривал шаман, тянув за собой Яновича в магазин. Хинтер кинулся за ними. Внутри была длинная лестница, ведущая под землю, пугающе мигала единственная лампа. Никто не понимал, что происходит, однако Мирон уже был согласен попасть в секту, лишь бы согреться от питерских морозов. Старец бубнил себе что-то под нос, взволнованно приговаривал странности на своём языке. Спустившись вниз, они оказались в достаточно просторной комнатке. Всё освещал тусклый, жуткий, желтоватый свет. Под ногами сено, какая-то сухая трава. — Warten. — сказал шаман, запирая дверь. Он подошел к какой-то двери от помещения вроде кладовой. — Kann er Deutsch? — прошептал Фёдоров другу. — Es sieht so aus. — лицо Хинтера было абсолютно невозмутимым. Кажется, он испугался как только увидел таинственного незнакомца. Сейчас же мужчина был совершенно спокоен. Он держал руки сложенные в замок внизу перед собой, будто ожидая чего-то. — Weißt du, Miron. Ich war all die Jahre sehr beleidigt von dir. Ich habe dich gehasst. Das Leben hat dir einen grausamen Streich gespielt. Aber du bist mir wichtig, — внезапно начал Бамберг. — Wir werden hier nicht sterben. Es ist warm hier. — растерянно пробормотал Мирон, нервно потирая пальцы. — Ich wollte die Wärme von dir spüren. — Хинтер схватил друга за руку, — Mach dir keine Sorgen. Как только шаман вышел из кладовой, Дима резко отбросил руку Фёдорова от себя. Некоторое время старец стоял в ступоре, а после что-то недовольно пробормотал. Наверняка, что-то о поколениях. — Я избран духами, Дмитрий. — четко тихим голосом проговорил незнакомец. Из-за своей спины он достал ружье. — 这是你的罪过 . Фёдоров потерял дар речи, он только что-то непонятно промычал. Старец подошел к бездомным и некоторое время молча смотрел на них. Его лицо было скрыто за маской, но Мирон чётко ощущал его прожигающий взгляд. Резким движением странный незнакомец вдавил оружие в руки Хинтера. Яныч старался не смотреть в его сторону. В воздухе царило напряжение, тишина сдавливала грудную клетку. Было ощущение неизбежного. Шаман, почти не касаясь плеча Бамберга, заставил того резко повернуться, а после легким движением толкнул его на пару сантиметров назад. Отрывистыми шагами он подошел к Фёдорову и сделал почти то же самое. Его движения будто гипнотизировали, заставляли подчиняться, хотя наверняка это было просто психологическое давление обстоятельств. «Будьте послушными». Немигающим взглядом мужчины смотрели друг на друга секунд десять. — Ich liebe dich. — громко и чётко проговорил Хинтер с некоторой скорбью в его голосе и резким движением направил ствол на Фёдорова, совершив контрольный выстрел.