Бред

У нас безумные глаза, а под ними круги А изо рта клубится пар, как дым от сигар Бледную тонкую кожу мог бы украсить загар…

Мы редко видимся с морем,

Мы смутно помним, как пахнут волны

И треплет волосы бриз…

Сюрприз - Дайте Танк(!)

Вдох. Медленный, согревающий. Никотин наполняет, поглощает, отнимает всё, что есть. Волны бьются о палубу. Металл судна жалобно скрипит. Из рулевой рубки доносятся шепчущие отрывки дискуссий капитана со старшим помощником. Все спят. По крайней мере, в это хочется верить. Треть часа назад закончился ужин, объявили отбой. Члены отряда разошлись по каютам. Повезло, что уставшие люди отключаются быстро и сами того не замечая. А отряд явно устал. И сильно. Но особенно устал тот, кто стоит выше всего отряда. Кто взял ответственность за каждую голову. За каждый волос. За каждую живую и мертвую клетку.  Выдох. Дмитрий стоит на палубе один. Табачный дым развевается, как белый флаг капитуляции. Его чёрное пальто — как флаг мести и войны. Контрастно. В лицо дует ветер. Он чувствует: с юга. Скоро весна.  Сегодня он ещё был дома. На базе в Оксфорде. Он успел соскучиться по этой сырости и серости. По этой серьёзности.  В отличие от Роткова, дома, на Британских островах, холодно не было.  Нескончаемый дождь бил по телу резкими каплями. Но это не сибирский снег. Это не собачий холод, пробирающий до костей. Это что-то родное. Это ливень, под которым хотелось стоять без зонта в одной футболке. Хотя мама, если бы увидела, сказала бы ворчливо: «Не май месяц».  Вдох. Он тут же затягивается, крепче сжимая сигарету пальцами.  Вспомнилось, каким был Оксфорд, когда они только переехали туда из России. Уже без матери.    Да, они бежали. Бежали от её смерти. Родной пейзаж рушился изнутри. Теперь её Родина давила со всех сторон.  И им нужна была другая, новая: отцовская. Англия.  Она не щадила: резко ударяла по лицу, изнуряла, не хотела принимать. Хватала безумная тоска по старому дому, который теперь едва ли удастся вспомнить. Но скоро всё сменилось работой. Учёбой. Долгом и честью. Оксфорд — всё тот же дом, только уже другой. Не семейный, а для всей страны. Для всей планеты. Оксфорд — это база. Оазис в пустыне и последняя надежда человечества. Оксфорд — это «Адам».  Выдох.  Нахлынувшие воспоминания уплывают куда-то вдаль. Он топит их, провожает взглядом на дно океана. Даже не думает протянуть руку помощи или бросить спасательный круг. Надеется, что они встретятся в его голове ещё нескоро. Сигарета медленно тлеет в руках. Он бросает её за борт. Она ещё какое-то время лежит, покачиваясь, на водной глади, но скоро её накрывает волной, созданной кораблем, разрезающим море.  Ветер не обжигает щёки, не саднит шею и руки. Он точно теплее. И снега больше нет. Ни метели, ни вьюги. Только вода. Всё оттаяло. И Генерал тоже.   Весна вступает в свои права. Март только начинается. Дмитрий чувствует себя котом, воющим по ночам от любви.  Он начал чувствовать. И эти чувства накрывали его с головой, сдавливали всё тело, прижимали к стене.  Он уже не был так хладнокровен. Его настигло что-то давно забытое, таящееся где-то в груди долгие годы.  Эрос? Людус? Агапе? Он определенно влюблен, определенно ревнует, определенно хочет быть с ней. Или быть её. Только её. И ждёт, пока она, в свою очередь, станет только его. Чтобы все эти наглые подонки больше не трогали её. Чтобы она не трогала их. Они все недостойные, Лэйн. Не достойные тебя. И я, наверное, такой же. Мания?  Одержим. Генерал одержим, и ему до ужаса не хочется с этим смириться. Не может поверить, что делает. Что чувствует. Куда смотрит и что представляет. Это сон наяву. Уже давно ему не выпадало возможности так надолго почувствовать себя мужчиной. Не чином, а человеком. Дмитрием. Дмитрием, который в ком-то нуждается. О ком-то мечтает. Пытается быть нежным с кем-то. Это слабость, это потеря контроля. Это трудно себе позволить. Смотреть в её пустые глаза и видеть в них глубину. Тонуть в них. Хотя то утро, когда он прижимал её к себе, вдыхал запах её волос и чувствовал, как согрелось её тело, наверное, было самым лучшим за последние три года. Они всё никак не могли объясниться о той ночи. Но он часто бросал на неё взгляды. Смотрел. Пялился. Стыдно не было. Мужчина рассчитывал, что она заметит. Что не придётся говорить о том, что в её присутствии любая вещь становится не стоящей его внимания. Оно приковано только к ней. Даже касался. Так, чтобы никто не заметил, с осторожностью. Но этого было недостаточно. Обоим. Нужен был разговор. Нужно было смотреть друг другу в глаза. Дмитрий отчаянно вздыхает, опираясь на леер и опуская глаза в воду. Позади слышатся осторожные шаги. Кто-то поднимается сюда по лестнице. Генерал выпрямляется. Все должны спать. Он должен быть здесь один. Он слышит чью-то лёгкую поступь совсем близко. Оборачивается через плечо. Вздрагивает.

Лэйн.

Её длинные красные волосы, как тревожный флаг, уносит назад ветер. Её карие глаза кажутся чёрными, волчьими в этой полутьме. На ней нет ничего, кроме белого топа и красных спортивных штанов. Температура воздуха примерно -2°C. Тени играют на её лице. Она не говорит ни слова. Генерала парализует странное ощущение. Пульс учащается, глаза расширились, в голове туман, руки не слушаются. Неописуемо. Кого-кого, а вот тебя я здесь точно не ждал. Из горла само по себе вырывается причудливое: — Лэйн? — кажется, настолько тихое и хриплое, что она может даже и не услышать. Девушка тупит взгляд в пол и неторопливо подходит к лееру. Дмитрий не сводит с неё глаз. Ему всё ещё чудится, что скоро она расплывётся, подобно миражу. Он только что стоял здесь в одиночестве и думал о ней. Теперь её появление кажется то-ли судьбой, то-ли немой мысленной связью между ними. Криптограф встаёт слева от него, аккуратно складывая голые руки перед собой. Вглядывается теперь в солёные волны. Не смотрит в его сторону. Дмитрий снова облокачивается на фальшборт. Боковым зрением изучает женские ключицы, шею, плечи, запястья, неприкрытые одеждой. Мышцы. Он снова обращает внимание на едва выступающие мускулы на её руках. Красиво. — Почему не спишь? — она не спешит начинать разговор. А он, впрочем, и не против проявить инициативу. Уже не в первый раз. Лэйн наконец смотрит ему в глаза. Со спокойствием. Без напряжения или вопроса. В её зрачках отражается свет. Сияние луны, смешанное с миганием перегорающей лампочки. Генерал прикусывает губу изнутри. Не молчи. — Не хочу. А ты? — Покурить вышел. Не уверен, что она это одобрит. И, тем не менее, врать ей рука не поднимается. Она точно не осудит. Точно не поддержит. Скорее всего, ей как всегда будет всё равно. — Не находишь это вредным? — девушка мягко хмурится, скрещивая руки на груди. Она говорит с непривычной интонацией. Неравнодушной. В словах читается беспокойство. За него. Дмитрий только по-больному улыбается, выдыхая. Он в отрицании качает головой и стаскивает с себя тяжелое пальто: — А ты не находишь вредным ходить здесь полураздетой при такой-то погоде? — Генерал набрасывает одежду ей на плечи, оставаясь в одной рубашке, — И не спать допоздна. Лэйн сглатывает и отворачивается, укутываясь в огромное тёплое мужское пальто. Она выглядит так же как в ту ночь, когда он нашёл её, всю промокшую, сидящую под дождём на «Адаме». В груди разливается и торжествует приятное чувство. Будто эта ночь станет такой же. Очередной шаг на встречу друг другу. Очередная попытка сблизиться или довериться, которая закончится неприкосновенным молчанием. Не хочу. Мы будем говорить. — В ту ночь на «Адаме» я чувствовала, Дмитрий, — девушка подает голос, не поднимая головы. Она перебирает пальцы, слегка сжимает свои запястья. Стоит ей посмотреть на него, как он увидит румянец на её лице. Увидит блеск в глазах. Генерал без промедления поворачивается к Лэйн. Сам не заметил, как перестал стыдиться своих эмоций. Эмоций, которые вызывала она. Они напоминали солнечные вспышки, внезапное высвобождение энергии. Обжигающие, мощные и рваные. — Чувствовала что? — его тон звучит сдержанно, но ладони сами по себе сжимаются в кулаки. — Будто вернулась домой. Хотя в нынешней обстановке возвращаться мне некуда. Это… странное чувство утраты, — криптограф едва облизывает пересохшие губы и сглатывает. — А ты бы хотела? Вернуться. — Не уверена. Я помню Дарем. Воздух Атлантики, Ино, Дарем Академи Мидл Скул, Даунтаун, где мы жили. И помню, как уезжала из Каролины. Пожалуй, Лондон сделал меня счастливее. Дмитрий прикрывает глаза. Что-то сильно жжёт внутри. Тяжело понять: его пожирает пустота или до краёв наполняет что-то раскалённое. Дом — понятие растяжимое и для всех ощущается по-разному. Терять его тяжело. Больно. Приобретать новый — ещё больнее. Нехотя вспоминается, как он сам менял Ленинградскую область на графство Оксфордшир. Как до ночи сидел над английскими букварями, плача и тоскуя по Неве. И, может быть, генерал был бы не против почувствовать ветер побережья, запереть ботаника в школьном шкафчике и говорить на американский манер. Но Северной Каролины больше нет. Как и Южной. Как и Джорджии, и Род-Айленд, и Флориды, и Вирджинии, И Алабамы, и Луизианы. И даже Вашингтона. Вся Америка тонула, захлебывалась, дрожала и молила о пощаде. И её было жаль. Её хотелось достать со дна. Вернуть в свои берега океан.

Чертовски захотелось курить.

Он нащупывает в кармане брюк углы пачки сигарет. Только за два дня из полной она превратилась в пустую и потрёпанную. Плохо. Уже перебарщивает. И Лэйн божественно права, когда говорит о том, как это вредно. Достаёт одну, берёт в зубы. Молча чиркает спичкой и закуривает. Дым снова заходит в лёгкие. На этот раз он не чувствует облегчения. — Я ненавижу чувствовать, — пауза перестаёт неловко виснуть в воздухе. Девушка наконец взглянула на него. На его подрагивающие руки, на смоляные волосы, в которых играется ветер. Она заглядывается. Запах табака не кажется ей едким. Даже сладким, — Запоминать. Вспоминать. Но рядом с тобой понимаю, как в этом нуждаюсь. Генерал выдыхает. Что-то тяжёлое слезает с груди. Перестаёт давить. Он расслаблено опускает плечи. Холодные потоки воздуха забираются ему под одежду, но он не дрожит. Сердце стучит быстрее. Разгоняет кровь по телу с огромной скоростью. Ещё немного, и Лэйн увидит, как краснеют его щёки. Мужчина мимолётно смеряет взглядом девушку, окидывает её всего двумя движениями глазных яблок. Их достаточно. Он крутит в руке тлеющую сигарету, прикусывает язык и, всматриваясь куда-то вдаль, хрипло отвечает: — Насчёт чувств. Если подумать о них, как о процессе курения, — Дмитрий задумчиво закидывает голову назад, — Есть люди, как зажжённые спички. Яркие, горячие, зажигающие. Неугасающие и неконтролируемые. Их эмоции — это их очаг. И его видят все. Им обжигаются. Как Анна, например. В головах обоих сейчас блеснули её очки и цокнул её каблук. Анна напоминала солнце. Согревающее, лечащее. Обнимающее своими лучами. Но порой буйное и палящее. Сжигающее своей энергией. — А есть люди, как ты, — он продолжил, — Как сигаретный дым. Вроде и ядовитые, удушающие, едкие. Но такие тихие, светлые, приторные… К вам легко привязаться, стоит только посмотреть с другой стороны. И ваши эмоции — что-то скрытое ото всех, запретное. Их не увидишь, пока не почувствуешь их влияния на себе. Генерал глубоко и медленно затянулся. Казалось, что всё им сказанное вырвалось из горла само по себе. Устало таиться, не высовываясь. Разбираться само в себе. Всё его нутро оказалось оголено. Для неё. Их взгляды столкнулись. Чёрные глаза Лэйн расширились, в них заблестел свет. Её зрачки бегали, носились, не могли зацепиться за что-то одно. Она приоткрыла губы, собираясь что-то сказать. Дмитрий заметил. Опустил на них взгляд и вдруг сжал сигарету в пальцах сильнее.

Она всё ещё молчала.

Он всё ещё смотрел.

И когда она одумалась, было уже поздно. Он мысленно извинялся перед Лэйн, когда её глаза расширились, пульс подскочил, а на своём лице она вдруг почувствовала жёсткую щетину генерала. Дмитрий хватался за её ладони, переплетал пальцы и старался согреть, спрятать холодные тонкие руки в своих. Тёплых и больших. Она не отталкивала его. Только впускала и давала свободу. Будто этот разговор и должен был привести к такому своеобразному заключению. Так и должны были они поставить в нём точку. Мужчина выдохнул. Лёгкие Лэйн наполнились дымом. Едким сигаретным дымом, оседающим зноем внутри неё. Дышать вдруг стало тяжело. Кислород заканчивался. Поцелуи разгорались только сильнее. Криптограф с силой сжала ткань на плечах Дмитрия. Он скоро оторвался от неё и отступил на шаг назад. Девушка запыхалась. Закашляла, вдыхая свежий ночной воздух. Согнулась и зажмурилась. Её грудная клетка быстро и безостановочно вздымалась. Неопытность и шок от резкой никотиновой дозы был виден налицо. Генерал только усмехнулся и самодовольно сложил руки на груди. Лэйн провела ладонью по заслезившимся глазам и выпрямилась. Она всё ещё тяжело дышала, с непониманием глядя на Дмитрия. На щеках выступил румянец, а руки тряслись, спрятавшись под широким пальто. — Ты чего? — криптограф выгнула бровь, сильнее укутываясь в мужскую одежду. Её дыхание наконец выровнялось, но глаза по-прежнему растерянно бегали. Мило. Генерал улыбался как дурак. Безбожный дурак. Улыбался просто так, без повода. Словно среди этой суеты длиной в три года он впервые позволил себе сделать что-то такое. Глупое. И не задумался о последствиях. Ему скоро станет неловко, а пока ему просто нравилось. Нравилось наблюдать за тем, как Лэйн оказалась в его тисках. Вдохнула его воздух. Стояла в его пальто и смотрела на него. Всё это было забавным. И, конечно, вызывало улыбку. — Несмешно… — её брови теперь уже нахмурились, глаза потемнели, а покрасневшие губы недовольно сжались. — Прости. Стоило ему это сказать, как тлеющая сигарета улетела за борт. В точности так, как и предыдущая. Только от этой он избавился как-то живее и без лишней грусти. Девушка пристально смотрела за каждым его движением. Не давая усомниться в себе, Дмитрий снова выдохнул. Дым из его лёгких растворился в воздухе. Теперь он точно был безоружен. — Всё? — мужчина поднял руки в мирном жесте. Лэйн с издёвкой усмехнулась. Он принял это за согласие. Шаг вперёд, и между ними снова не осталось дистанции. Палуба скрипнула, и они потянулись друг к другу. Заключили в объятия. Обвили руки вокруг тел. Глубокий вдох, и его губы снова накрывают её. Уже без подвоха. Ветер дует в спину. Волосы девушки касаются его ладоней, крепко лежащих на её талии. Дмитрий чувствует их запах. Он дышит ей, впитывает, сдаётся в плен. Он прикусывает её нижнюю губу, вслушивается в каждый стон и каждый вздох. Поцелуи касаются её щек, лба, носа, век, подбородка, шеи. Ему кажется, что он хочет подарить своё внимание каждой части её тела. Не обделить ни одну. Чтобы вся она, с головы до ног, была осыпана прикосновениями. Он задерживается под левым глазом. Там, где красуется её тёмная родинка. Она выглядит как звезда на небе. Как чернила на белом листке. Как капля крови на чистом белье. Как лунный кратер или дыра на солнце. Такая красивая. Девушка ухмыляется. Генерал смотрит ей в глаза. С какой-то невероятной любовью и нежностью. И он чувствует, что близится рассвет. Что им уже пора браться за руки и уходить спать. В одну каюту, как полагается влюбленным. Под крики чаек и шёпот волн за кормой. Он хочет сжимать её в объятиях её до утра. Пока не поднимется весь отряд. Пока ему снова не придётся сбросить это наваждение и стать безжизненным куском металла. Бесчувственным и запрограммированным на выполнение задачи. Ему хочется быть человеком. Любящим и любимым. Встречающим восход на палубе посреди Атлантического океана. Лэйн прижимается к его широкой груди, обнимая и обхватывая руками плечи. Он кладёт голову ей на макушку, поглаживая по спине. И резко здесь, на этой покачивающейся палубе, на которой играют нещадные ветры, и не согревает собою тусклый свет горящей лампы, стало тепло как в мае.

«Ты так отвыкла от тепла, забудь про дела…»

— В России говорят, что родинка под левым глазом сулит счастливый брак. Не слышала? — Не-а, — она мотает головой, не поднимая глаз на Дмитрия, — В японской культуре человек с родинкой под глазом обречён вечно лить слёзы. Мужчина хмурит брови и тупит взгляд. И всё-таки русские приметы нравятся ему больше. Они привычнее. Веселее. Роднее. В них легче верится. Они, наверное, готовят для него самое счастливое будущее. — Бред.