Свидание?

Дождь хлестал по камням, словно неистовый скрипач, что без устали терзал струны бесконечной серости, выводя свою горькую, затяжную мелодию. Капли, разлетающиеся брызгами от мостовой, казались ледяными вздохами мира, которому давно наскучило кружиться в этой бесцельной серой воронке. Мерлин Гермес шагал сквозь город, очередной город, где улицы были пустынны, закаты — холодны, а рассветы — пусты, как забытые черновики вселенной. Его плащ, некогда сотканный из теней и тайн, больше не шептал легенды — теперь он был лишь мокрым лоскутом ткани, волочившимся по камням, словно выдохшийся спутник вечного странника. Всё старело в этом мире. Камни истирались в пыль, реки превращались в пересохшие русла, и даже величественные монолиты времени трескались под тяжестью эпох. Только он один — Мерлин — остался прежним. Молодое лицо, лёгкая улыбка, черные волосы, почти упрямые в своей вечности. Лишь глаза выдавали его возраст — коричневые, потускневшие, как вода в старом пруду, который видел слишком много падающих листьев. Мерлин криво усмехнулся, глядя на своё отражение в витрине старого книжного магазина, где за стеклом высились слои времени — пожелтевшие страницы, потрёпанные корешки. — Только не превращайся в поэта, Мерлин, — хрипло проговорил он, словно обращаясь не к себе, а к призраку внутри. Столетия стерли границы времени. Его жизнь была чередой рассветов и закатов, сменяющихся, как кадры тусклого немого кино. Он видел, как взмывали к небесам города и рассыпались обратно в пыль. Он наблюдал, как боги становились идолами, а затем — просто каменными глыбами, украшавшими музейные залы. Но среди всех этих руин и перерождений он так и не нашёл того, что искал. Покой. Нет, не покой — его. Леонарда Митчелла. Он был глупцом. Знал это. Люди умирают — и их не вернуть. Логика кричала об этом, словно загнанная в угол, но сердце цеплялось за другой шёпот — тот, что был не тише дождя. А вдруг? Вдруг душа Леонарда найдёт тропу обратно? Как солнечный луч пробивается сквозь тяжёлые тучи. Как нота, что звучит громче всех в отчаянной симфонии. — Моя глупость когда-нибудь меня погубит, — вздохнул он, выходя из переулка на шумную площадь. Город жил своей жизнью, несмотря на дождь, что бил по крышам и плечам, приказывая людям прятаться в своих убежищах. Он бурлил — смехом студентов, выкриками торговцев, топотом каблуков, и весь этот хаос был бы обыденным, если бы не… Мерлин замер. Его взгляд сковало. Его сердце пропустило удар и замолчало в ожидании. Он увидел его. Леонард Митчелл. Нет, не тот самый Леонард, но глаза — эти глаза — слишком ярко-зелёные, словно весна, что всё ещё умеет смеяться сквозь грязь и сырость. Волосы такие же тёмные и непослушные, будто только что вернулись из пылающей бури. И этот смех — открытый, живой, бьющий по нервам, как первая капля после затянувшегося зноя. Юноша запрокинул голову, смеясь, пока разговаривал с торговцем. Мужчина — скорее всего, ему было около двадцати пяти — не заметил взгляда, что вонзился в него, как стрела. А Мерлин стоял, чувствуя, как что-то ломается внутри. Хрустит — будто старый замок, за которым никто не ухаживал веками. — Леонард… — шёпот слетел с его губ прежде, чем он осознал. Его голос утонул в гуле города. — Это невозможно, — пальцы дрогнули, и трость, что он сжимал в руках, осыпалась пеплом от давления. Он больше не слышал ни плеска дождя, ни гулких криков площади, ни шелеста собственных мыслей. Всё затихло, как будто мир на секунду решил замереть и дал ему возможность выбора: дышать или, наоборот, забыть, как это делается. Его взгляд застыл, выхватывая каждую деталь. Маленькие, до боли знакомые. Улыбка — искренняя, тёплая, похожая на луч света сквозь пелену туч. Манера чуть прищуриваться, когда кто-то говорил глупость, будто взглядом он пытался разгадать мир. Даже то, как он лениво, машинально, поправлял воротник пальто — привычное движение, которым Леонард всегда выражал своё «мне всё равно» и в то же время «мне здесь неуютно». — Леонард. Ты… ты вернулся? — слова были лишь слабым шёпотом, сорвавшимся с губ, как дыхание в морозный день. Конечно, он понимал. Случайности в этом мире были лишь иллюзией для тех, кто предпочитал не смотреть глубже. Возвращение души — нечто неуловимое и опасное — никогда не происходило просто так. Мерлин, как никто другой, знал правила, эти строгие законы, написанные не чернилами, а слезами, кровью и магией. Но на один единственный миг он хотел забыть их все. Забыть о долге, о проклятиях, о логике. Просто смотреть. Смотреть на это лицо, столь родное и в то же время совершенно чужое. — Снова обманываешь сам себя? — горько усмехнулся он, но его ноги уже несли его вперёд. Как будто он был не собой, а марионеткой, чьими нитями играла чья-то невидимая воля. Или это была его собственная слабость, слишком древняя и неискоренимая. Юноша стоял у лотка с пирожками и спорил — громко, с жаром, так, будто от этого зависела судьба мира. — Я же говорю, в этом — половина воздуха! — возмущался он, активно размахивая руками от негодования. — Воздух бесплатный, молодой человек, — буркнул старый продавец, его седина была той самой пылью времени, которую Мерлин привык видеть на всём вокруг. Он не хотел этого признавать, но старик выглядел так, словно одно лишь присутствие Леонарда рядом истощало его ещё больше. Не каждый мог выдержать его. Мерлин усмехнулся. — Вы всегда были таким невыносимым? — слова вырвались сами собой, точно давно готовая стрела из тетивы. Юноша обернулся. Пойманный врасплох упрёком со стороны незнакомца, он удивлённо вскинул брови. Но Мерлин заметил, как уголки его губ предательски дрогнули, пряча улыбку. Их взгляды встретились. Мир исчез. Или, быть может, время просто устало бежать и присело где-то неподалёку, чтобы выпить чаю и передохнуть. Ошибки быть не могло. Те самые глаза. Яркие, зелёные, как юная листва в первые дни весны. Мерлин чувствовал, как внутри него всё сжалось, словно рука, которую он давно считал отрубленной, внезапно стиснула сердце. — Простите, вы ко мне? — спросил юноша, нахмурившись, но в уголках его губ всё ещё жила эта непокорная, весёлая улыбка. — Нет, к вашему пирожку, — выпалил Мерлин. Слишком резко, слишком глупо. Он тут же пожалел об этом, но слова были сказаны. "Ты ждал этого момента сотни лет, и всё, что ты придумал, — это пирожок? Просто прекрасно. Великий маг, спаситель миров. Тот, кто не знает, как держать язык за зубами." Он едва сдержался, чтобы не закатить глаза и не приложить руку ко лбу. Великий маг, черт бы его побрал. Столько времени, столько веков — и именно в этот момент, когда он мог бы проявить достоинство, остался тем же глупцом, каким когда-то был. Но юноша рассмеялся. И этот смех был не тем колким и коротким, к которому привык Мерлин. Он был искренним, звонким, как колокольчики, звенящие на ветру в ясный день. Леонард — или его тень? Его иллюзия? Но смеялся он так, будто услышал лучший анекдот в своей жизни. — Вы странный, — заметил он, но в его глазах мелькнула тень интереса. — Хотя… кажется, я вас где-то видел. Сердце Мерлина сжалось, как умирающий цветок, и боль волной разлилась по его груди, заставляя дыхание сбиться, а глаза защипать. Он поднял взгляд, старательно скрывая за улыбкой тот гул боли, который он так привык носить с собой. "Ты видел меня, Леонард. Не здесь, не сейчас, не в этом городе, затерянном в моросящей серости, — мысленно прошептал он. — Ты видел меня таким, каким никому не было позволено увидеть. Тем, кто смеётся искренне. Тем, кто дышит полной грудью. Тем, кто любил." — Возможно, у вас просто плохая память, — Мерлин говорил ровно, но каждое слово давалось с трудом, как будто его вытягивали из ледяного склепа. — Или, может быть, это просто совпадение. Леонард снова улыбнулся — небрежно, почти по-детски, но его взгляд вдруг стал пронзительным, пытливым, как у того, кто на миг осознал, что за маской вежливости скрывается что-то куда глубже. Он смотрел на Мерлина так, будто видел его насквозь, пытаясь заглянуть в самую его суть — ту, где ещё живыми тлели остатки тепла и света. — Возможно, — протянул Леонард. Его голос был мягким, но в нём звучала непоколебимая уверенность, которая, казалось, выворачивала Мерлина наизнанку. "Ну же, скажи что-нибудь ещё. Скажи! Прошу тебя, Леонард, не молчи!" — внутри него всё кричало, взывая к милости, которой он не был достоин. Он жаждал этого голоса, этих ноток, этого воздуха, которым наполнялась пауза между словами. Он хотел услышать каждое невесомое «а», каждое «но», каждый шёпот и смех, чтобы впитать их, раствориться в них и больше не возвращаться в эту холодную, пустую реальность. Но Леонард молчал. Пауза, повисшая между ними, растянулась, словно вселенная, и даже площадь, бурлящая жизнью, казалось, инстинктивно отпрянула. Шум толпы, смех, спорившие продавцы и даже ветер, хлеставший по лицу, — всё это отошло на второй план, не выдержав тяжести молчания. Продавец пирожков отвернулся, словно решив, что не стоит вмешиваться в происходящее. — Почему вы так… грустно смотрите на меня? — наконец спросил Леонард, чуть прищурившись. Он попытался выдержать этот взгляд, но словно споткнулся о него, как о камень, не замеченный под ногами. Для него это было слишком тяжело. Слишком близко. — Просто устал, — ответил Мерлин, едва слышно. В этом голосе было всё: вековая усталость, отголоски войны и перемирия, хрупкость мгновений и нерастраченная любовь, которая цеплялась за его душу, как последний свет во тьме. Леонард смягчился. — Тогда пойдёмте выпьем чаю, — предложил он так просто, так обыденно, словно всё это не было чудом, ради которого стоило перешагнуть сквозь вечность. — Мой отец говорил, что чай помогает от всех болезней, включая старость. Я могу вас угостить. Мерлин едва заметно усмехнулся, мельком взглянув на своё отражение в мутной луже. Человек в старом, потёртом костюме, со шляпой, помнившей, кажется, ещё зарю времён, и плащом, что в другом мире служил бы символом величия, а здесь был всего лишь тряпкой, — именно он должен был показаться Леонарду тем, кому срочно нужен чай и покой. — Ты и правда невыносимый, — пробормотал Мерлин, пытаясь сохранить надменность в голосе, но это давалось с трудом. — Эй, я вообще-то вас угощаю! Могли бы и поблагодарить, — ответил Леонард, улыбаясь с таким солнечным теплом, что даже холодный дождь потерял свою силу. — А вообще, привыкайте. "Я уже привыкаю, — подумал Мерлин, глядя на него. —Слишком долго привыкаю. Целые века — и всё ещё недостаточно”. Пока Леонард болтал, рассказывая ему о пирожках, уличных артистах и каких-то нелепых деталях этого мокрого города, Мерлин вдруг остановился посреди улицы. Резко, как будто что-то невидимое дёрнуло его назад. Прохожие недовольно ворчали, толкались, обходя его стороной, но он не слышал их. Не замечал. Леонард обернулся, удивлённо приподняв бровь. — Что, всё ещё не привыкли к моему темпу? — Он ухмыльнулся, но в его голосе скользнуло что-то тёплое, почти домашнее, будто они и не расставались вовсе. Будто эти сто лет, наполненные тишиной и горечью, были лишь коротким миражем. Мерлин закатил глаза, выдыхая сквозь усмешку, но не смог сдержать слабой, едва уловимой улыбки. Она, как луч солнца, пронзила его лицо, исчезнув так же быстро, как и появилась. До него только сейчас начало доходить осознание всей ситуации — такой нелепой и такой невозможной, что её оставалось либо отвергнуть, либо обнять. — Нет, просто… — он осёкся на полуслове. Чувства застряли в горле, словно колючий холодный воздух, но затем он выдохнул, будто решившись наконец, что больше не будет прятаться ни за вечностью, ни за страхом. — Это же свидание? Леонард замер. Резко, как будто его тело и разум на мгновение перестали работать. Даже дыхание сбилось, а глаза расширились от удивления, словно он не услышал ничего подобного за всю свою жизнь. От былой уверенности не осталось и следа, только растерянность, что таяла на его лице подобно снегу. А затем раздался смех. Звонкий, искренний, чистый, как колокольчик в летний день. Мерлин вздохнул про себя. "Конечно. Что ещё я ожидал? Ты снова смеёшься. Я снова…" — Вы… вы сейчас серьёзно? — Леонард говорил сквозь смех, всё ещё не в силах остановиться. Его плечи подрагивали, а на губах играла та самая солнечная улыбка, от которой мир вокруг словно расцветал. — Абсолютно, — ответил Мерлин, не дрогнув ни на йоту. Он стоял спокойно, неподвижно, словно статуя, но внутри всё кипело. "Хватит, Мерлин. Ты прятался за вечностью слишком долго. Если сейчас он отвернётся, если он просто уйдёт… что ж, пусть так. Но ты попробовал." Леонард смотрел на него несколько секунд, прищурившись, словно пытался понять, шутит он или нет, а потом усмехнулся — уже мягче, теплее, как будто вся ситуация его изрядно забавляла. На его щеках, почти незаметно, проступил румянец, придавая этому мгновению почти юношескую наивность. — А вы быстрый, — протянул он с лукавым огоньком в глазах. — Только вот романтик из вас, как выясняется, никакой. А я-то думал, такая интересная личность! — Времени мало, — сухо парировал Мерлин, но уголки его губ всё же дрогнули в слабой улыбке, выдавая его. Леонард фыркнул от смеха и покачал головой. — Вам не кажется, что свидание — это слишком? Я же ещё даже не знаю вашего имени! — Клейн, — голос его прозвучал твёрдо, без колебаний, словно это имя — не просто часть его, а напоминание о всём, кем он был и что пережил. — А теперь, когда формальности соблюдены, назовём это свиданием? Леонард, скрестив руки на груди, с театральной задумчивостью посмотрел на него. В его взгляде плясал свет — тот самый, от которого темнота в сердце Мерлина отступала, даже если всего на секунду. — Ладно, — протянул он с притворной серьёзностью. — Убедили, Клейн. Если для вас это так важно, то пусть будет свидание. Но предупреждаю сразу: если у нас окажется разный вкус на пирожки, я этого не прощу. Мерлин кивнул, словно соглашаясь с самым важным решением в своей жизни. — Я готов к такому риску, — сухо заявил он, но внутри что-то дрогнуло. "Как же мне этого не хватало… твоего голоса, твоего смеха, этой лёгкости. Этих мелких перепалок, таких бессмысленных и таких дорогих. Я помню их каждую. Моя звезда… Мой дорогой поэт. Ты остаёшься им и вместе с тем, превращаешь меня в себе подобнобного. Эх, предупредили бы меня, что это заразно…" Леонард улыбнулся шире, сверкая глазами, и снова заговорил о чём-то лёгком и смешном: о продавце пирожков, о нелепых музыкантах на площади, о запахе корицы и дождя, который никак не переставал лить. Мерлин шёл рядом, молча слушая и вдыхая его голос, как лекарство, как воздух после слишком долгого погружения под воду. Он вглядывался в глаза Леонарда столь внимательно, что в какой-то момент поэт не выдержал. — Что? — спросил он, пытаясь прочесть что-то на лице Клейна. Тот не ответил сразу. Он просто смотрел на Леонарда — стоящего здесь, перед ним, живого и такого реального, что это почти причиняло боль. Его сердце сжалось и на миг пропустило удар. "Спасибо, Леонард. За то, что ты есть. За то, что ты — снова здесь." — Ничего, — наконец прошептал Клейн, а затем, всё так же улыбаясь, добавил: — Просто… спасибо. Леонард снова нахмурился, но в глазах его блеснула искра любопытства и тепла. — Вам стоит чаще говорить такие вещи. Пойдёмте, романтик, ваш пирожок остывает. Он снова засмеялся — звонко и по-настоящему. А Клейн, глядя на него, понял, что готов идти за этим смехом хоть на край света. "Как же долго я ждал этого момента. Как же ты долго заставлял себя снова родиться, Леонард." Мысль эта пронзила его, как молния, оставив за собой тонкий, дымящийся след. Клейн смотрел на Леонарда, а тот, будто уже смирился с таким вниманием, подошёл чуть ближе. Чересчур близко. Вторгаясь в его личное пространство так естественно, словно между ними не пролегали века разлуки, словно и не было той вечной темноты, что съедала его жизнь, пока он ждал. — А вы всегда такой напористый? — Леонард прищурился, уголок его рта дрогнул в лёгкой усмешке. — Или это только я такой везучий? — Он слегка наклонился, чтобы оказаться на одном уровне глаз с магом и убрал прядку непослушных волос с его лица. Мерлин знал, что должен был ответить что-то уклончивое, лёгкое, вписаться в ритм этой беседы, чтобы не разрушить тонкий ледок. Но что-то внутри сдалось, и слова сорвались сами собой: — Только с теми, кого не хочу снова потерять. Фраза повисла в воздухе, как перо, сброшенное с крыла птицы. Лёгкая и тяжёлая одновременно. В глазах Леонарда что-то дрогнуло. Улыбка, которая всегда была его верным спутником, исчезла на короткий миг, уступив место чему-то иному. Глубокому. Непостижимому. "Ты не помнишь, Леонард. И всё же ты чувствуешь, не так ли? Как будто душа твоя узнаёт меня раньше разума." Он не мог знать. Не мог помнить. Никакая судьба не была настолько щедра. И всё же эти слова, случайно сорвавшиеся с губ, достигли его — бесшумно, точно и больно. — Тогда не теряйте меня, — тихо ответил Леонард, его голос прозвучал почти робко, неуверенно, будто он сам не ожидал этих слов. Но тут же он встряхнулся, хохотнул, словно лопнуло напряжение, и вновь стал прежним — живым, непоседливым, с этим вечным огоньком в глазах. — Хотя для начала не потеряйтесь сами. Я же вижу: вы слишком таинственный для нормального человека. Клейн отвёл взгляд, разрывая ту нить, что связывала их сейчас, ту, что ему было страшно держать слишком долго. Слишком хрупкая. Слишком реальная. — И ты чересчур болтлив, чтобы сойти за вежливого, — пробормотал он, будто возвращая себе привычную маску. — Это не я болтливый, это мир слишком скучный, — махнул рукой Леонард с напускным равнодушием. — Пошли на свидание, мистер… Клейн. Покажите мне, что вы не просто чудаковатый маг из переулка. "Свидание?" — Клейн мысленно отметил эту фразу, позволив себе на секунду улыбнуться — искренне, по-настоящему. "Сто лет… Сто лет и ты пригласил его на свидание. Неплохой результат, если подумать, старик." Но где-то глубоко внутри он знал: это только начало. Да, Леонард смеётся, как и тогда, и улыбается так же широко, что хочется верить в чудо. Но память о прошлом, о прошлом, которое стало для Мерлина целой вечностью, — это утерянный ключ. "Если даже ты никогда не вспомнишь, кем был для меня прежде… это неважно. Я всё равно буду рядом." Клейн поднял глаза, посмотрел на Леонарда, такого живого, настоящего, тёплого. Его присутствие было как свет в бескрайнем холоде. Как дыхание после долгого погружения. — Пошли, — наконец выдохнул он, позволяя себе хотя бы это. Быть рядом. Просто быть. А насчёт пирожков он как-нибудь потерпит.