Для меня, чтобы остался

Гранат и черный чай. Запах, впитавшийся подкожно, пропитавший чёртову комнату так, что не вытравить и за всю жизнь. Что там жалких одинадцать лет и ни единой весточки. Лишь чёткое знание: жива. — Жива. — А как иначе? Объятья всё такие же горячие, как и холодные тонкие пальцы. Ростом едва достигает его плеча, а потому утыкается лицом в грудь, шумно выдыхая горячий воздух, вдыхая его собственный затравленный чужаками запах. А еще от Ди несло сигаретами. — Куришь? — Травила родственничков денно и нощно. Они так бесились, но сделать ничего не могли, — пожимает плечами, отступая. Трёт затылок и хищно усмехается, обнажая клыки. — Затрахали. Свалила, как только смогла, взорвав напоследок уличный сортир. Мерзкое зрелище. Стайлз хохочет, хватаясь за живот, и его отпускает. Впервые после обращения Скотта и убийства Питера. В воздухе до сих пор витает смрад палёной шерсти, забивая чувствительный нос. — Рассказывай. И Стайлз рассказывает, шутит, ворчит, размахивает руками, а, главное, смотрит как второй, после отца, важный человек в его жизни порхает по кухне, щёлкая чайником и выуживая кружки и чай, естественно, чёрный. Он покупал его время от времени, в надежде на её возвращение. Не зря. — Зря ты так о нём. Чувак, вроде, неплохой. Мне нравится. — Ой, да тебе все нравятся, чей эмоциональный диапазон, как у зубочистки. — Не-а. Нихренашеньки. Это, как раз таки, твой типаж. Вот его дохлый дядюшка очень даже ничего, если верить твоим рассказам. — Извращенка. Та лишь скалится в ответ и отхлебыввет кипятка, умильно морщась от пара. Стайлз невольно втягивает воздух и таращится на сестру, ожидая ответного рассказа о многолетнем загуле. — Говорю же, затрахали. Тренировки, учеба, снова тренировки. Перерыв на библиотеку и пожрать. Ночью сбегала в горы. — Нахрена? — Там тихо и ребята классные. Стайлз пожимает плечами, мол, как скажешь. Вздыхает и, подпирая щеку кулаком, спрашивает, как быть. — Молча в карьер с разбега. И ржёт. Идиотка. *** Никто не знал, почему в ту ночь Клаудия оказалась так далеко от дома, но, когда тело двенадцатилетней Ди изломило от настигшей её силы, стало понятно — уже не вернётся. Тело было найдено спустя неделю. К тому времени невысокая женщина в строгом черном костюме стояла на пороге их дома. Она не плакала, когда тело дочери опускали в сырую землю, лишь крепко сжимала плечо плачущей внучки и в мыслях корила себя за то, что не доглядела, за то, что стоит сейчас сжимая в руках ребёнка, чья сила отныне непостижимо велика, а сама она бесконечно одинока. — Ты должен был жить, а не я, — шептала она фотографии мужа, поглаживая застывшее навек любимое лицо, — ты бы спас нашу девочку. — Я забираю Диану, — говорит спустя два дня после похорон. — Клаудия не хотела бы, — начинает Ноа, но она лишь отмахивается. Конечно, не хотела. Она знает, лучше всех знает. Это ведь её ребенок, её кровь и плоть. — Эта девочка должна уметь за себя постоять, она должна стать той, кем не стала её мать. Я хочу, чтобы она жила, Ноа, — нежно проводит рукой по предплечью мужчины в немой поддержке. — И она вернётся, когда будет готова. Обещаю. — Но Стайлз… — Мечислав способный мальчик. У него хороший контроль и он сильный, даже несмотря на юный возраст. А ещё вы нужны друг другу, — грустная улыбка ложится на тонкие губы, но не касается глаз, карих с янтарными каплями, — я бы хотела забрать обоих, но мальчику будет лучше с тобой, как ни прискорбно это признавать. Они ушли на следующее утро, не прощаясь. *** — Ди? — Входи, пап, — садится на кровати, наблюдая за входящим отцом. Он выглядит уставшим, наверняка, только со смены. — Я скучала, — раскрывает руки и шериф подаётся вперёд, устраиваясь на краю кровати и заключая дочь в крепкие объятия. — И я, милая, и я. — Нам о многом следует поговорить, — начинает, когда они сидят на кухне, держа в руках по кружке чая, чёрного, так любимого дочерью. Она кивает в ответ, но не спешит начинать разговор, явно что-то обдумывая. Ноа не торопит, им некуда теперь спешить, лишь посматривает на дочь с неприкрытым любопытством, впитывая каждую чёрточку, словно боясь забыть. Её не было рядом слишком долго. — Знаешь, я все эти годы искала того, кто виновен в её смерти. Мы искали, — смотрит в глаза отцу, такие же, как её собственные, серо-голубые, словно затянутое облаками небо в преддверии грозы. Столько силы в этих глазах, столько боли. Ди тянет руку, накрывая ладонью ладонь отца, легонько сжимая. — Это как-то связано с Арджентами, — в глазах напротив загорается огонь. Ди отрицательно машет головой, — случайная жертва разборок охотников с оборотнями. Так говорят. Но она не могла оказаться там случайно. Кто угодно, но не мама. Ноа кивает, соглашаясь. — Будь осторожен, пап, мне не нравится то, что происходит. — Как и мне.

***

Они отличались от обычных оборотней. Отличный контроль, невосприимчивость к пеплу рябины и невозможность отличить их от обычного человека. Огромным минусом оставалась непредсказуемость — никогда не узнаешь, чего в твоём ребёнке будет больше: человека или же мифического существа и какого. Лисьи повадки матери передались Стайлзу практически в полном объеме, в то время как Ди переняла свой дар от бабушки — существо описанное в мифах, невозможность полной или частичной трансформации, за исключением клыков и языка. Даже глаза — алые с золотыми вкраплениями — упорный труд нескольких лет, дающий свои плюсы во время погони. Ди долгое время считала всё это бредом, а себя — бракованным товаром. Лишь спустя годы ей удалось найти в этом свои плюсы. — Он ведь может обращаться? — спрашивает, разглядывая стащенную из семейного альбома общую фотографию. На ней улыбающиеся родители держали за руки такого же счастливого Стайлза и хмурую Ди, мечтавшую в тот момент оказаться дома в теплой постели. Она не любила холод. — Может. Он лис, как и ваша мама. Ди кивает, мол, знаю, а после возвращает измятую фотографию обратно в небольшой чёрный рюкзак. — Я скучаю, — хмурит тёмные брови, обнимая себя за плечи. Холодный ветерок из открытого окна не добавляет ей настроения. Лишь грядущая тренировка немного примиряет с действительностью. Ди любила тренироваться, но ещё больше любила отца и брата, которых довелось оставить. — Ты вернёшься, когда придёт время, — качает головой ба, выходя из дома. Зови меня Аделаида, милая, говорит та однажды утром. Ди лишь моргает, недоуменно посматривая на старшую женщину, но продолжает упрямо звать её ба. Или каргой, когда та выводит девочку из себя, требуя невозможного.

***

Стайлз был наслышан о бабушке от мамы. Она никогда не говорила хорошо об этой женщине, но и плохо не говорила тоже. Звала её просто «та женщина». Но всегда говорила, что бабушка любит их. Стайлз ей не верил. Разве та женщина может любить? Он видел её лишь однажды, когда мамы не стало, но разговаривать с ней не спешил. Да и она не шла на контакт, ошиваясь всё время возле сестры. Она не плакала, когда хоронили маму, а после забрала у него сестру. Он тоже не плакал, выплакал все слёзы за предыдущую неделю, но, когда, проснувшись, не нашёл дома сестры, разрыдался, боясь, что и её у него забрали насовсем. Аделаида — так звали ту женщину, — лишь раз позвонила отцу, сказав, что с Ди всё хорошо. И Стайлз ей верил. Потому что это же Ди, девочка, которая била придурка Пирса игрушечной лопаткой, девочка, которой пятилетний Скотт признавался в любви, а она хохотала, называя друга глупым ребёнком. Скотт тогда обиделся и не разговаривал со Стайлзом целых три часа, а после оттаял, когда Стайлз стащил с дома ещё горячее мамино печенье. Скотт забыл, а Стайлз пробирался в комнату каждый раз, когда не мог уснуть из-за кошмаров, вдыхая родной аромат граната и чёрного чая. И печенья, которым всегда пахла мама.