Артёжные зарисовки

1.

— Пап, он милый, он высокий, у него прекрасные глаза и потрясающая улыбка! Я уверен, что он тебе понравится! — Я очень рад, Тём, что ты встретил своего человека, правда сильно рад за тебя, — Арсений оборачивается на него с улыбкой грусти, останавливаясь на красный свет, — но не забывай, пожалуйста, в какой стране мы живём. Я хочу, чтобы вы были счастливы, любили, чтобы мы собирались вместе дома по праздникам… — снова трогается, резко сворачивая на широкий проспект, и, глядя уже только в лобовое стекло, чуть тише добавляет, — но не хочу, чтобы вы в экстренном порядке мигрировали и просили политического убежища. — Я тебя услышал, пап, — слышится тихое спустя пару минут. А в голове Артём ставит пунктик «начать снова учить английский».

***

— Тём! — Тихие шаги в прихожей, бряканье ключей о тумбочку, — Тём? — звук скинутых кроссовок с курткой и снова приглушённые шаги, стук. Скрип медленно открывающейся двери, — Тёма… — И опять шаги, но уже быстрые и шумные. Голова раскалывается от каждого звука. И, видимо, это отображается в его болезненной гримасе, потому что его просто молча поднимают за плечи и ведут в ванную, включая лишь небольшой светильник на полочке у раковины, и стараясь как можно аккуратнее и тише открывать ящики и шебуршать в аптечке. Он закрывает глаза, расслабленно облокотившись на чужое плечо, полностью вверяя своё тело, но тут же дёргается от резкой боли в костяшках и запястьях. — Чш-ш… Надо ещё лицо сполоснуть и обработать, можно? — Так и не раскрывая глаз, Артём просто кивает на этот шёпот. — Только не отключайся, Тём. — Шелест воды, чужие мокрые ладони на лице, боль в правой скуле… поцелуй? Он распахивает веки и недоумённо смотрит на смущённо-сердитого парня перед собой. — Я же просил: «не отключайся», а ты чуть не грохнулся с бортика на пол. — В туалет хочу, выйди. — С ума сошёл?! — Артём морщится от звука голоса, — у тебя губы еле двигаются, да и ноги тоже. Если опять упадёшь, не то что встать, даже позвать не сможешь, — и, не спрашивая, с него снимают джинсы с трусами, помогая пересесть. И, разглядывая знакомый узор кафеля, усиленно стараясь при этом не закрывать глаза дольше, чем на секунду, Артём чувствует на себе пронзительный взгляд карих глаз. — Ну что? — Голос тихий, хриплый и как будто извиняющийся. В ответ тишина, но ощущение прикованного к нему взгляда не исчезло. — Ну… подрался чутка. — Подрался? Или побили? — Побили… — вроде, совсем тихий шёпот, но боль в голове снова начала пульсировать и резать. — Хочу обезбола и спать. — Нет, мы поговорим. — он одевает обратно Артёма и, как и привёл, за плечи уводит того в комнату. Удаляющиеся шаги. Боль в спине. Щелчок выключателем, вроде на кухне. Боль в ногах и пронзающая боль в ушах, словно от раскалённых игл, хотя откуда ему знать такие ощущения, скорее словно тебя отмудохали в какой-то подворотне и пару раз пнули в голову, вот скорее это описание подходит. Шаги где-то рядом. Прогнувшийся матрац. — Тём, надо таблетку выпить. Сидеть больно, «Пенталгин» никак не лезет в горло, вода противно-мокрая. Хочется просто отключиться. Ещё и неожиданно громкий звонок телефона. — Да, Арсений Сергеевич… — Серёжа старается говорить тише, чтобы не беспокоить Артёма, но тот всё равно дёргается от произнесённых имени-отчества и в силу возможностей машет руками. — Я не знаю ещё, он пока в основном молчит, дал сейчас обезболивающего одну таблетку, но по-хорошему надо бы ко врачу… и заявление, да, это конечно, побои снять обязательно, — Артём снова пытается махать, зажмуриваясь от боли, — он правда тут чего-то машет, мол, не надо к ментам, но… — Шевелев замолкает, слушая собеседника, и Артём осторожно открывает по очереди глаза, изучая эмоции на лице напротив, — Тём, а за что они избили тебя?.. — Молчание. Взгляд в пол, — за ориентацию? — Длинный тяжёлый вздох, короткое движение головой, снова боль в затылке. — Кивнул, АрсеньСергеич. Мг, понял, спасибо, если что — напишу, до свидания. Тишина. Артёму захотелось спрятаться, стать маленькой гусеницей, спрятаться в кокон, а потом воспарить бабочкой и улететь отсюда нахрен. Серёжу только бросать не хочется. А ещё бабочки живут всего ничего… да и сейчас холодно… а в коконе, наверное, тепло, мягко… — У тебя бред? Какие бабочки? — Морфо менелай… или я скорее обычная капустница? — Он сворачивается в позу эмбриона, пытаясь укрыться пледом, на котором лежит. — Ты самая красивая бабочка, Цёмк, красивее любого Махаона. — Серёжа нежно целует его в макушку и переворачивает обратно на спину, опять снимая джинсы, чуть подумав ещё и толстовку с футболкой, старается делать всё осторожно, без лишней резкости, но, увидев на животе и рёбрах растекающиеся чернильными пятнами гематомы, дотрагивается и получает в ответ тихое шипение, — сколько их было?.. — Вопрос тонет в тишине комнаты, и Серёжа продолжает снимать с него носки, браслеты, а потом дотрагивается до живота холодными и мокрыми пальцами. Боль от надавливания на синяки отдаёт во всё тело и промурашивает, сводя челюсть. — Терпи, я стараюсь не давить, но надо помазать. Артём не закрывает глаза, пытается, но это скорее от слова «пытка», потому что темнота приятно манит и обволакивает, успокаивает, а в реальности обеспокоенный и сердитый Серёжа, страшные сине-фиолетовые пятна на теле и такие правильные руки на животе и груди в такой неправильной ситуации. — Человека три-четыре… их было, — пальцы на рёбрах замирают, но потом снова продолжают свои методичные движения, — я где-то по Садовой шёл, они крикнули типа «эй, пидор» или что-то такое… я сначала просто напрягся, но продолжил спокойно идти, будто они не меня… — Артём жмурится, не понятно, от воспоминаний или от растирания мази по голеням. — А потом, когда услышал «слышь, пидорас» и ускоряющиеся шаги, просто побежал, но они быстрее оказались, как видишь… — Серёжа ничего не отвечает, только закусывает губу и чересчур сильно надавливает на крышку, закрывая тюбик. — Я попытался что-то сказать, мол «пацаны, чё вы привязались, вы обознались, наверное», но они просто ударили в живот, потом в скулу и мутузили несколько минут… Как в себя пришёл, поплёлся домой, благо недалеко было. — Они ничего не говорили больше? — Парень держал его за ладони, чуть сдавливая от нарастающих чувств, но сдерживался, не желая причинить боли. — Может обращались как-то друг к другу? — Ну… один сказал: «Кирюх, может его в рот выебать?», а ещё я скорее всего знаю одного из них… — выжидающий взгляд ставших практически чёрными глаз, — он был очень похож на того чела с потока. — Серёжа глубоко вдыхает, опуская голову, агрессия витает вокруг него невидимыми частицами. Он встаёт, подходит к шкафу и достаёт чистую футболку, не переставая бегать напряжённым беспокойным взглядом перед собой, зависает на месте, явно продумывая десятки вариантов мести, сначала разбивающиеся, но потом лишь усиливающиеся от тихого «это должно было произойти, вспомни, в какой мы стране живём».

2.

Стук в дверь выдёргивает из и так беспокойного сна, словно подкидывая тело над кроватью. Серёжа оглядывается на сопящего рядом Артёма и сползает с кровати, нервно выдыхая — предстоит разговор, и вряд ли он будет о рецепте синабонов, воспоминаниях с моря или разборе архетипов Смешариков по Карлу Юнгу. В скважине начинают шебуршать ключами и Серёжа просто останавливается в прихожей, опираясь плечом на стену и зевая. Дверь начинает открываться медленно, но потом её распахивают так, что до Шевелева долетает ветерок, созданных этим резким движением, вместе с обрывком фразы, похожей на «Серёг, ну может ещё раз позвонить?». На него из дверного проёма смотрят две пары глаз, обе выражающих лёгкое недоумение, в разных пропорциях смешанное с тревогой и гневностью. — Доброе утро, — спокойно отвечает Шевелев в ответ на эти взгляды и, понимая, что такой ответ не устраивает оппонентов, так же спокойно добавляет, — Артём ещё спит, — и, разворачиваясь на пятках, скрывается в кухне, начиная негромко возиться с приготовлением завтрака. Слышит, как гости о чём-то тихо переговариваются, снимая куртки и обувь, как чуть громче уже спорят, будить ли Тёму, решив в итоге «не трогать мальчика». — На нас чай найдётся? Серёжа спиной чувствует недовольный взгляд своего тёзки, наверняка уже развалившегося на кухонном диване, и старается сохранять доброжелательность. — Поищу, — сухо, но без явной агрессии, пока держится. А через несколько минут молча ставит перед гостями две чашки и разворачивается обратно к плите, убеждая в первую очередь себя самого, что он невероятно занят сложнейшим блюдом — французскими гренками, — а потому не может сейчас вести полилог. — Как ночь прошла? Спокойно? — Ладно, отцу Тёмы он готов отвечать, тот всё-таки волнуется сильно. Серёжа это увидел с первой встречи, что для того сын — самое важное и ценное в этой жизни, и за то, что Арсений Сергеевич доверил Шевелеву эту ценность, Серёжа был невероятно благодарен и старался оправдать оказанное ему доверие. — Да… В целом да… — А частями, блять?! — А вот с бывшим отчимом Тёмы у Серёжи как-то сразу не задалось. Вернее, сначала вроде было по-обычному никак, да и сейчас вроде нет открытой агрессии, просто холод, как будто говорящий, что не для этого «гомельского прынца» цвела их роза. — И частями тоже нормально. Всего раз просыпался от боли, я ему ещё одну таблетку дал, и вот спит до сих пор. — А почему не вызвали сразу скорую? Может там внутреннее кровоизлияние? — Всё сильнее закипает мужчина, — то, что он дошёл до дома, вообще не значит, что он цел и здоров! — Серёж… — Арсений аккуратно придерживает порывающегося вскочить с дивана бывшего. — Я понимаю, что ты за него переживаешь, я тоже. — Если с ним что-то серьёзное… — Матвиенко сдаётся, обмякая в чужих руках и понижая громкость голоса, — я всех их посажу. И этого тоже, — он стреляет взглядом в Шевелева, ставящего в этот момент тарелку на стол, и тот находится уже на грани, но сдерживается. Ради парня держится, понимает, что они все хотят помочь Тёме, просто по-разному выражают это желание. — Сергей Борисович, — Серёжа наконец подаёт голос и даже заглядывает в такие же карие, как у него, глаза, — мы все очень хотели бы наказать этих мразей, — в разговоре всегда важно уметь определять подходящую и допустимую лексику, как в зависимости от собеседника, так и исходя из ситуации. — Артём ни в какую не согласился бы вечером ехать в больницу и, я вас уверяю, там не такие страшные синяки, чтобы вызывать неотложку, я обработал все повреждения, оказал первую помощь и сейчас, когда Тёма проснётся, готов помочь отвезти его в травму, — он тяжело выдыхает, заканчивая тираду, и тихо добавляет, — мы все его любим и волнуемся за его состояние, но надо успокоиться. И тут в проёме появляются сначала тёмная макушка, потом хитрые глаза, хоть и в обрамлении ссадин и синяков, а после и остальное тело медленно выплывает из-за косяка. — Доброе утро, семья, по какому поводу решили собраться такой компанией в такую рань? — Он чуть жмурится от боли в мышцах, но старается улыбаться и даже, хоть и с усилием, самостоятельно садится за стол, чмокая после этого Шевелева в щёку. — Могли и не срываться из Москвы, я вон, жив, цел. — Артём, давай без приколов, когда дело касается твоих здоровья и безопасности. Мы отвезём тебя в больницу, проверим, так ли ты цел, напишем заявление, и вообще не важно, хочешь ты этого или нет, понял? Тёма сникает, но, спокойно глядя в глаза отцу, кивает.

***

Шёпот в аудитории почему-то стихает, когда Артём входит и уверенно направляясь к окну, за парту, где уже сидит Горох. — Ты чё, правда пидор? — Доносится откуда-то сзади, но продолжение предъявы обрывается нежным женским «завали ебало» в адрес выкрикнувшего. Горох обнимает осторожно, но крепко, проявляя максимально возможную нежность в отношении друга, и ничего не спрашивает, кроме простого «Ты в порядке?», а, получив утвердительный кивок в ответ, ещё шире улыбается, возвращаясь к изучению конспекта. Откуда только он такой хороший в Артёмовой жизни?) На паре Тёма честно старается слушать, даже что-то записывает и отвечает, но мыслями всё время как будто лишь на половину в аудитории, другая половина его где-то в галерее воспоминаний в его голове, причём двигается он по ней хаотично, ну или это экспонаты расставлены в рандомном порядке, но почему-то сразу после их первой совместной с Серёжей поездки в Беларуси он вспоминает, как в детстве папа взял его на съёмочную площадку, показывал ему костюмерные, гримёрки, даже договорился со световиком, и тот разрешил Тёме понажимать что-то на большом световом пульте. А затем, вполне уже логично всплывают воспоминания из того же театра, но уже с, кажется, второй Серёжиной практики, когда он, будущий великий режиссёр-сценарист, был нагло отвлечён от выполнения полученной руководителем задачи, зажат в чьей-то гримёрке и отпущен только выцелованный до звёздочек в глазах и с условием закончить дела раньше 10 вечера, потому что Артёму стало невыносимо с того, что его парень уже неделю возвращался в квартиру затемно (и это летом! в городе белых ночей!), до ночи засиживаясь в театре. Да, в его профессии практика очень важна, тем более когда выпадает шанс побыть помрежем в «Театре эстрады», а не где-то на кафедре сидеть бумажки заполнять, но Тёме скучалось ужасно, потому что Серёжа нёс свою практику и домой, постоянно что-то записывая, придумывая, читая, и ещё двух недель такой жизни Артём бы не выдержал, особенно когда на улице тёплое лето и пахнущий сиренью Петербург. Сейчас же за окном шёл какой-то колючий дождь со снегом и в голове решили всплыть такие же колючие воспоминания, как в своём начинающемся подростковом бунте Артём не поладил с новым парнем отца и решил сбежать «куда-нибудь», не учёл только, что бабушка с дедушкой далеко в Омске, денег на билет до которого у него явно не хватит, мать вряд ли приютит, раз уже пару лет не выходила на связь, но публиковала фотографии маленькой дочери и нового мужа, к друзьям тоже не пойти — они все, как и сам Артём, ещё несовершеннолетние, и их родители обязательно доложат всё как минимум отцу, а как максимум — в полицию, поэтому он три часа сидел в какой-то кофейне и словно загипнотизированный смотрел то на пустое блюдце от пирожного, то на метель за окном. Из головы почему-то напрочь вылетела концовка этой истории, он точно помнит, как сначала плакал, а потом сильно ругался отец, причём ругался и на него, и на того мерзкого Эдика, помнит, что установил какое-то приложение, отслеживающее геолокацию Тёминого телефона, а ещё помнит, что со следующим своим парнем отец знакомил его очень осторожно, раз пятьсот спрашивая, всё ли нормально и нет ли какого-то негатива.

Пап, а ты помнишь, как я сбежал из дома в 7 классе?

10:13

Насколько помню, это был 6й. Тебе только 13 исполнилось. 10:15 А что? 10:15

А как я домой тогда вернулся?

10:16

Вернулся? Тебя вернули:) Сидел на какой-то остановке, клевал носом, подошли пенты, докопались, сказали, что или ты называешь адрес и они везут тебя домой, или в обезьянник, а потом в детдом:) Ну ты и назвал адрес. По дороге, кстати, так и не рассказал им, почему поссорился с родителями, наврал что-то про двойки в школе и компьютер)) 10:18 А чего ты вспомнил-то вдруг? 10:23

Да просто вспомнилось…

10:23

И в правду, как мог вообще забыть, это же. по сути, его первая коммуникация с представителями власти была… Маленькому Тёме тогда стало почему-то очень страшно, что его действительно могут забрать в детдом, хотя он знал, что так не работает, что до лишения родительских прав следует уйма процедур и то, что он просто сидел один на остановке, не послужило бы причиной для детдома. Но, видимо, так действовали на него полицейские, потому что до сих пор он боялся их и боялся потерять семью и дом из-за какой-то незначительности, только теперь причины реально были, а под «домом» имелась в виду вся большая родина, потому что встречаться с человеком своего пола отчего-то считается преступлением, и, как и тогда в 13 лет, он это отчётливо понимает, и никогда ничего не скажет полицейским, как не сказал и позавчера, заполняя заявление, пробормотав только «возможно, потому что отец при деньгах» и указав, что это была группа лиц, действовавшая по предварительному сговору, слепо надеясь, что это примут во внимание и дадут нападавшим максимальный срок по 112 УК РФ, а восклицаниям однокурсника «Да он пидор!» не поверят, ну или по крайней мере это не послужит каким-то оправданием поступка. Хорошо всё-таки, что по сегодняшней дисциплине у них не экзамен, а всего лишь зачёт без оценки, иначе он точно не ответил бы ни на один билет.

3.

На дверь, наверное, опять кто-то небезучастный повесит дурацкую записку «Трахайтесь тише!», но как же кристалически похуй, когда под ним настолько любимый и желанный человек, который буквально плавится от касаний и поцелуев, прогибаясь и абсолютно не стесняясь стонать в полный голос, просто потому, что невъебически хорошо, потому что Артём снова входит полностью, параллельно кусая и тут же зализывая Серёжины шею, соски, давно уже изучив чужое тело, кажется, даже лучше своего, зная каждую эрогенную зону и каждую реакцию на то или иное действие, но пробуя новые и новые комбинации, не боясь экспериментировать, пополняя арсенал особых игрушек и приспособлений, чаще всего возвращаясь к классике, просто потому, что безумно соскучились друг по другу во всей этой рутине с работой, сессией и дипломом.

***

— Тём! — Серёжа кричит, чтобы парню было слышно на кухне, и отклоняется на стуле, закрывая ноутбук. — Давай, когда закончится вся эта учёба, устроим сначала секс-марафон, а потом марафон какого-нибудь хорошего кино? А то этот современный артхаус меня уже заебал. Да только он, к сожалению, меня и ебёт последнее время. — Эй, это в чей огород камень? — Артём тоже закрывает ноут, решая, что на сегодня действительно хватит, и направляется в комнату, однако столкнувшись с Шевелевым в коридоре, — меня вообще-то тоже последнее время ебёт только матстат. А должен ты, — Артём по-чеширски расплывается в улыбке и тут же с напором целует парня, сразу обвивая руками его корпус, не давая выскользнуть. — Цём… — воздуха не хватает, кровь приливает к паху и голова кругом, — А… Артём, пож-жалуйста-а… — слова о том, что завтра одному к первой паре, а у другого работа-практика с самого утра, путаются и никак не хотят произноситься, вырываясь из горла отдельными звуками, пока шею так желанно выцеловывают, слегка прикусывая кадык. — Помню, что пары, что практика, что надо выспаться, но я уже не смогу сегодня просто спать в тобой в одной кровати. — Он отрывается, тяжело вздымая грудь, и в расфокусе смотрит тёмно-синим бушующем морем в глаза напротив, — знаешь, очень хочется получить в коллекцию ещё один листок «Ебитесь потише». Лучшее начало завтрашнего тяжёлого дня, м? — И светло-шоколадные зрачки начинают темнеть от желания, сверкая в глубине непристойной похотью — сегодня наконец они используют и ошейник, и свечи, и лубрикант с коньяком, и много чего ещё, из-за чего завтра весь день придётся пить крепкий чёрный чай, а вечером вызывать такси, не в силах плестись до метро, и из-за чего каждый будет считать дни до окончания учёбы, желая вновь получить забавную записку на дверь и угрозы вызвать наряд за нарушение тишины.