О болтливых камнях, рыбных котлетах и любви.

      Начать следовало со следующего тезиса: Виктор никогда не был неряхой.       Он всегда был выбрит, чист, приятно пах, регулярно чистил обувь рабочим халатом Джейса, пользовался зубной нитью; словом, настоящий душка. Просто манера организовывать пространство у него была… э, специфическая.       Поэтому, наверное, в тот день он и был один: совершенно случайно (в четвертый раз) он утопил ключи мисс Янг в аквариуме. В кабинете ректора. В его резиденции. Загородной.       Вот так совпадение, а.       Жизнь в местах, где лучшей тактикой сохранности кошелька было решение сесть на него задницей (и то не факт, что тебя не унесут вместе с этим самым кошельком), научила Виктора относиться к вещам бережно и внимательно; однако Шило Гениальности, приятно покалывающее то мозги, то места гораздо более интересные, вносило некоторые коррективы в безупречное (по его собственной оценке, разумеется) поведение ученого, — впрочем, никто (почти) не жаловался.       — Ты как вода, — как-то заметил Джейс, — стихийно занимаешь все доступное пространство без разрешения. Эдакий… паводок, во.       Виктор его пассаж аристократично проигнорировал; он как раз был занят тем, что отковыривал прилипший штангенциркуль от огромного куска замороженной смолы, который заменял ему гирю в 7.5 кило на контрольных весах.       Следующее, что следовало знать о Викторе, достаточно ярко бросалось в глаза в первые же секунды знакомства: он плохо спал. И плохо ел. И, как следствие, был неимоверно плох в балете, — обычно на этой фразе шокированный собеседник таращил глаза, а Виктор, опирающийся на костыль, пакостно хихикал, довольный собственной остротой.       Впрочем, срабатывало не всегда: Джейс, первый раз услышавший эту шутку, подавился кофе, а потом осторожно уточнил:       — А что, недостаточно тянешь носки при поддержках? — и тут же получил костылем по печени.       Похожий на труп двухдневной закваски, Виктор вызывал в людях неоднозначную реакцию: кому-то хотелось его накормить, помыть (в скипидаре) и уложить спать, кому-то — добить, чтоб не мучался. Сам же Виктор на такие мелочи жизни, как сон и хотя бы разовое (в сутки) питание, не обращал существенного внимания; гораздо интереснее ему было узнать, что же будет, если все же уговорить Джейса отбелить зубы еще на один оттенок — признают ли в этом случае партнера стихийным бедствием, решится ли проблема плохого освещения на нижних улицах и как быстро советница Медарда сожжет себе глаза к ебени матери.       Потому что она только и делала, что смотрела Джейсу в рот, — пристально так смотрела, выразительно. Будто подумывала, к каким частям ее подлой тушки можно этот рот применить, — а рот-то был хороший, болтливый. И вместительный. И Медарде совать туда было нечего, — а вот ему, Виктору, очень даже было.       Так, стоп машина.       Ну и, конечно, факт номер три — в Джейса Талиса Виктор был… ну, можно сказать, что влюблен. Безответно, преданно, драматично. Театрально. Без всяких там пошлостей — хлюпал по ночам Виктор исключительно гайморитным носом, проливая горькие слезы по своей цветущей (в его случае — увядающей) молодости и так несправедливо обошедшемуся с ним року.       А вот чем он там хлюпал в душе — история умалчивает. Хотелось бы верить, что шампунем.       Джейса хотелось одновременно придушить, прикопать, приласкать, прикормить, прихлопнуть, приголубить, приструнить, приручить… Присунуть. Иногда — жестоко и беспощадно изнасиловать. Иногда — нежно поцеловать в чувственные губы. А потом точным ударом головы выбить три зуба — чтоб не втыкал.       Короче, это определенно была влюбленность. Или стремительно прогрессирующая эксплозивная психопатия. Одно из двух, в любом случае.       Беда была в том, что Виктор был уверен в абсолютной взаимности — собратья по науке, по призванию, по мозгам (полторы кривые извилины на двоих), по отрицанию морально-социальных комплексов (Джейс ел мороженое вилкой, а Виктор любил пиццу с анчоусами), по вере в истинный прогресс и светлое (голубое) будущее, — вот только советница Медарда кокетливо вильнула аппетитным бедром, и Джейс уплыл по реке из своих собственных слюней в далеко не светлые (и вообще не голубые) гетеросексуальные отношения.       А Виктор остался на берегу — с отвисшей челюстью и разбитым медным тазом, которым накрылись все его планы.       И с сердцем, — опечаленным, глубоко раненым сердцем.       Пару дней он честно примерял на себя амплуа страдальца и брошки-рыбешки (с его выразительными синяками под глазами он и вправду несколько напоминал слегка подгнивший палтус), но, к сожалению, Виктор был не из тех, кто способен просто так опустить руки: твердо решив, что идентифицирует себя как подбитый боевой дирижабль, он с головой зарылся в работу с вполне прозаической целью: помереть от нагрузки. Чисто назло Джейсу.       А то че это он, внатуре.       (Иногда из Виктора вырывались некоторые устойчивые выражения времен его шальной молодости; ему потом было стыдно, окружающим — неловко и любопытно, действительно ли упомянутое возможно…анатомически).       Помереть получалось, кстати, с попеременным успехом: только глас Жанны начинал взывать к его изнеможденной душонке, суля райские кущи и доступ к тайнам мироздания, как обязательно происходило что-нибудь интересное: то Нижний Город пытался поднять бунт, то под главой совета ломалось его (титановое) кресло, то в кафетерии давали рыбные котлеты, — словом, вообще не благоприятные умирательные обстоятельства.       Но и Виктор был не так прост, — в те дни, когда ему было по-настоящему плохо (а их становилось все больше), он позволял себе маленькие веселые эксперименты: будет ли от двух таблеток снотворного понос (будет), будет ли от трех таблеток снотворного понос (все еще будет), будет ли от двух таблеток и шота текилы…       А потом — в одно прекрасное утро в абсолютно пустой лаборатории — в голове раздался дружелюбный голос:       — Ке паса, амиго, — и Виктор понял, что все — пизда рулю. Фляга свистанула. Чайник потек. Крыша — под торжественно-похоронный марш, подозрительно напоминающий гимн Пилтовера, — тронулась. Гасите свет.       Он несколько раз обернулся вокруг своей оси, с подозрением покосился на надкушенную рыбную котлету (не, ну а вдруг) и тоненьким голоском уточнил:       — Пардон?       Ответом была тишина; Виктор чуть было не перекрестился и осторожно попятился к выходу — не иначе как потрогать траву (в январе), — как вдруг:       — Так, этого видел, — задумчивая пауза, — где второй?       Раздался подозрительный скрежет. Виктор попробовал прикинуться ветошью; не вышло, хотя навыком мимикрии он владел на высшем уровне. Оставалось только вооружиться.       — А че молчим? — поинтересовался голос. — Сделать вид, что ты меня не слышишь, не получится, — я знаю, что слышишь.       — Ты… кто? — перепугано спросил Виктор, прижимая штангенциркуль — самое тяжелое в лаборатории и единственное, чем можно было проломить чужаку череп, — к груди.       Голос прокашлялся.       — Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, — торжественно изрек он, и Виктор печенкой почувствовал, что это откуда-то бессовестно спизжено.       — А поконкретнее?       Голос измученно вздохнул.       — Шары разуй, — посоветовал он, — кто, по-твоему, это может быть?       Виктор просканировал настороженным взглядом помещение. Пыль, бумага, книги, записки, мел, чертежные принадлежности, кружки с покрытым коркой плесени кофе (возможно, одна из этих колоний как раз и вещала), металлические обрезки, стружка, гайки, болты, хекстек на подставочке. Просроченные купоны на скидку в местной мясной лавке, сигареты, пустые винные бутылки. Хекстек на подставочке. Старый календарь с грустным лупоглазым котенком. Хекстек на подставочке. Покусанная рыбная котлета, одинокая, забытая, брошенная. Хекстек. На. Подставочке.       И Виктора осенило.       — О, нет. Не-не-не.       — Ага-ага.       — Нет. Категорическое нет. Этого не может быть.       — Да что ты.       — Это… переутомление. Или передоз, — Виктор скосил глаза на пачку со снотворным, — или я сошел с ума.       Голос весело хмыкнул.       — Еще нет четырех часов дня, а ты уже ебанулся, — он восхищенно цокнул, — опережаешь график, Виктор!       Виктор зажал ладонями уши. Зажмурил глаза. Попытался провалиться под пол (или сразу в Ад, тут как повезет), но не проканало — законы физики пока работали.       Голос тем временем продолжал увещевать:       — Не надо так остро реагировать — со всеми это рано или поздно случается. Подумаешь, голоса в голове. В самом деле, я же не науськиваю тебя на массовый геноцид, — он вдруг как-то странно крякнул и чуть тише добавил: — С этим ты потом сам, без меня, как-нибудь разберешься.       Виктор упрямо продолжал его игнорировать, одновременно размышляя над формулой мгновенного самовоспламенения. Чтоб пшик — и с концами. Ни рожек, ни (его полутора) ножек, ни даже кучки пепла. Можно даже без могилки — прикопать его под во-о-он тем полудохлым фикусом и воткнуть штангенциркуль как назидание молодым ученым. Да, звучит отлично. Так и запишем.       Очевидно, отголоски мыслей (и пламени) отразились на его изнеможенном лице, потому что голос стал гораздо мягче.       — Виктор. Вик. Эй, ну в самом деле.       Виктор молчал. И потел. Пауза становилась неловкой.       — Слышь ты, суповой набор, — уже менее деликатно продолжил голос, — игнорировать разумное существо, пытающееся вести диалог, как минимум, невежливо. Где твои манеры?       «Господи, — обреченно подумал Виктор, — меня отчитывает моя собственная шизофрения».       Тем не менее, он расправил плечи и сказал:       — Ты не разумное существо. Ты — кусок камня, — и укоризненно взглянул на возмущенно искрящийся шарик, — а у меня, кажется, окончательно произошел сдвиг по фазе.       Шарик фыркнул.       — Вообще не новость, — едко заметил он, — более того, если мы говорим на таком языке, то ты — говорящий кусок кальция, обтянутый мясом, жиром и жилами. Не находишь несколько лицемерным свое предыдущее замечание?       Виктор, признаться, задумался. Устало растер лицо. Медленно опустился на стул.       — Почему я тебя слышу? — прошептал он.       — Неправильный вопрос.       — Зачем… зачем я тебя слышу? — попробовал Виктор еще раз, в который поражаясь нелогичности пилтоверского наречия.       — Вот, уже горячее, — шарик самодовольно завертелся, — я, Виктор, давно за тобой наблюдаю. Вернее — за вами.       Виктор аж через плечо обернулся. Похлопал глазами.       — Здесь никого, кроме меня, нет, — заметил он. И снова покосился на котлету — не так уж проста она, очевидно, была.       — Бинго, — шарик важно качнулся, — ты здесь один. Совсем один. Смекаешь?       Виктору показалось, что в него — достаточно болезненно, между прочим, — ткнули чем-то острым и горячим; он проглотил почти привычный ком в горле и изрек многозначительное:       — Мгхм, — как он делал всегда, когда не знал, что ответить. Или когда не слушал собеседника. Или когда Джейс внезапно — а у него, Виктора, сердце не железное, — наклонялся за чем-нибудь. Или когда он — в очередной раз — забывал слово «кофейник» (родное «khrenoten’» было гораздо ближе к телу).       Хекстек возбужденно подпрыгнул.       — Так вот, мой милый адепт бухенвальдской диеты, — продолжил голос, — я попробую объяснить доступным языком. Смотри: у нормальных людей крыша плотно прикручена к чердаку, — иногда настолько, что ни одна мысль туда не может просочиться, хоть ты тресни. А что же до тебя…       Виктор печально вздохнул, готовясь к унизительной правде.       — А вот у тебя крыша — это тип движимого имущества, — подытожил голос, — тревожно-избегающий тип имущества, если быть точнее. Как сквозанет в лучезарные дали, так все — ищи ее потом в трех соснах. И не говори, что это не так, — напомнить, как ты поступал в Академию? Поэтому, — прозвучало довольно и как-то масляно, — нам жизненно необходим спокойно-догоняющий, м, стабилизатор. Клей. Большой и толстый…э, болт.       Виктор оскорбленно сморщил нос.       — Фу. И у меня, между прочим, с крышей все замечательно — лучшие мозги в Пилтовере, — заметил он, но его беспардонно перебили:       — Мозги-то, бесспорно, хороши, но, во-первых, пользоваться ими на постоянной основе тебе запрещает, очевидно, религия и перманентная жажда приключений на свой тощий зад, — голос выразительно фыркнул, — а во-вторых, некоторые девиантные наклонности в твоем поведении вызывают ряд закономерных вопросов, — например, что тебя так связывает с этим штангенциркулем, раз ты в него так вцепился.       Виктор вздрогнул, выругался и отпустил железяку; не зная, куда деть руки, потянулся за рыбной котлетой, но голос вдруг вкрадчиво предупредил:       — Не советовал бы. Кто знает, возможно, понос был вовсе не от снотворного.       Виктор снова выругался. Устало растер лицо.       — Итак, — произнес он, — о чем мы?       Голос прокашлялся.       — Виктор, — гораздо строже сказал он, — это уже не звоночки, это — чертов пожарный набат. Поверь мне: ты сотворишь хуйню галактических масштабов, — и ты знаешь, что тебе под силу сотворить хуйню галактических масштабов. Тормози. Иди к врачу, заканчивай мешать кофе с энергетиками и, — вздох, — поговори с Джейсом.       Виктору показалось, что ему прописали по почкам; он скривил лицо и выдавил:       — А причем тут Джейс?       Хекстек завертелся на месте; голос, сдобренный ощутимой толикой раздражения, процедил:       — При том, что даже сейчас, тупорылая ты креветка, ты не можешь отрицать очевидного: Джейс — единственный, кто может разобраться с твоими бедами с башкой. И ты это знаешь.       Виктор, сжираемый противоречивыми чувствами — ему было стыдно, больно и тоскливо, — молчал; голос, нагоняя градус неуместного пафоса, распалялся все больше:       — Потому что он единственный, кого ты к себе подпустишь, — торжественно изрек он. — Да, Джейс далеко не святой, но, прости, ты тоже не образчик невинности и порядочности; так что работаем, с чем есть. Поэтому, — вздох; кстати, зачем камню дышать?.. — будь бодр, собери рудименты своих яиц в кучку, вытащи изо рта член и поговори с ним. Словами. Через. Рот.       Виктор молчал, опустив глаза. Потом — почти шепотом — произнес:       — Джейс Талис всего лишь мой партнер по исследованиям, — он сглотнул вязкую слюну, — ты существенно переоцениваешь его роль в моей жизни.       Хекстек вдруг покраснел, затрясся и замигал как диско-шар; стены лаборатории затряслись, книги и бумаги посыпались со стола и полок. Голос, отчаянно напоминающий пароходную сирену, завопил:       — Да сам себе-то не пизди, ты!.. Да у тебя в жизни вставало всего на три вещи: на закон всемирного тяготения, на гипотезу Римана и на булки Джейса Талиса в атласных брюках! Виктор, напряги свои гениальные извилины — ты любишь, мать его, Джейса!       Виктор внезапно обозлился: в самом деле, скоропостижно оживший кусок кристалла в пыльной лаборатории пытался провести ему сеанс психоанализа. Кому скажешь, не поверят. И, к слову, очень агрессивного психоанализа, почти оскорбительного — у Виктора внутри все дрожало. Осклабившись, он рявкнул:       — Черта с два! — захотелось пройтись по комнате, но нога в последнее время пошаливала. Он с трудом поднялся. — Я восхищаюсь Джейсом Талисом, я уважаю Джейса Талиса, я, признаться, заинтригован некоторыми…э, частями тела Джейса Талиса, но я не люблю его, — потому что тех, кого любят, не отпускают просто так, а я Джейса отпустил!       — И, позволь узнать, зачем? — поинтересовался голос. Тряска прекратилась.       Виктор подавился воздухом.       — Потому что я… я… я… — он запутался в словах. Пару раз моргнул. Плечи его обессиленно поникли, голова стала тяжелой. — Потому что я хочу его сильнее всего на свете. И этого желания боюсь.       Хекстек пару раз покрутился на месте, задумчиво сверкнув бочком.       — Виктор, — сказал (боже) камень, — в одиночестве нет ничего постыдного, когда оно не в тягость. А тебе, болван, оно в тягость с того самого дня, как ты встретил Джейса. Разве это не так?       Виктор побежденно фыркнул. Хлюпнул носом. Шарик мелко завибрировал.       — Какая разница, — тихо бросил Виктор, — если Джейсу хорошо и без меня?..       И все-таки Виктор соврал: амплуа пиздострадальца ему ой как шло. Вот и сейчас, остро ощущая момент, он принял Позу: взгляд в пустоту, чуть подрагивающие губы, выразительно-изломанная (ладно, тут не совсем его заслуга) позиция умирающего (от колик) лебедя, — вот только сраный болтливый булыжник ни капли не проникся:       — О, старая любимая песня, — заметил он, и вдруг — к слову, очень похоже, — принялся передразнивать грубоватое произношение Виктора: — Ах, Джейс Талис счастлив и без меня! Ах, я недостоин его! Он же такой мясистый секси-мачо с адекватной самооценкой, а я — палочка без ноля и тщедушный задохлик! Ах, я инвалид-ножка-болит! Не смотри на меня, Джейс, вдруг ты чихнешь и меня к херам собачьим сдует в Нижний город! Ах, Джейс!       Виктор вышел из себя: заскрипел зубами, схватил хекстек голыми пальцами и несколько раз ощутимо — под пришибленное «ой-ой-ой-ой» — его встряхнул.       — Ты учти, я далеко не в Версале рос, — низко прорычал он, — могу, знаешь ли, и в глаз дать.       Камень не выглядел… э, впечатленным. Вообще-то, он никак не выглядел, — ну, разве что как камень, если не считать исполинской ауры самодовольства и ехидства, его окутывавшей.       — Ты бы, между делом, лучше бы не мне в глаз давал, — тонким голоском заметил камень, — а просто давал. Джейсу. Желательно, на регулярной основе, — во-первых, тебе полезны физические нагрузки, а во-вторых, ритмично-поступательные движения очень неплохо возвращают мозги на положенное им место. Если ты понимаешь, о чем я.       Виктор, позорно покраснев, взвыл.       — Да не хочет меня Джейс, не хочет! Что ты ко мне пристал?! Меня вообще мало кто хочет, — ни как человека, ни как партнера, ни даже как ритуальную девственницу — говорят, мяса не хватает! Не то что бы он был прям в этом уверен, однако справки наводил; и все же–       Хекстек вдруг подло — Виктор готов был в этом покляться — ухмыльнулся:       — А ты сам у него поинтересуйся, — и Виктор, внутренне холодея, медленно повернул голову.       Джейс стоит в дверях и переминается с ноги на ногу с очень сложным выражением лица: будто в элитном дорогущем ресторане ему вместо печени трески подали говна на лопате с карамельной посыпкой. Он, как всегда, безупречно красив. За его плечом маячит ладное личико Мел Медарды, — ей, судя по выпученным глазам, досталась не лопата, а совочек, но тоже с вполне незамысловатым содержимым.       Будь Виктор в менее патовой ситуации, он бы эти эмоции на ее холеной хлеборезке даже на чем-нибудь бы запечатлел, — из чувства прекрасного, разумеется.       Джейс неловко прокашливается.       — Мы гуляли неподалеку и услышали шум, — говорит он, — а потом все странно тряслось. У тебя все в порядке?       «Неподалеку, — вдруг говорит голос точно ему в мозг; Виктор подпрыгивает на месте, — это полчаса подслушивали на карачках под дверью. Это я так, для справки».       Виктор трет переносицу; косит глазом на окно, прикидывая, сможет ли выпрыгнуть так, чтобы сломать шею моментально, — однако, к сожалению, расстояние небольшое и ему грозит лишь повышение степени инвалидности до уровня «очень-умный-овощ-гриль» (был шанс упасть на домны кузни); а потом Джейс, очевидно, овладевший языком его тела на уровне «С1», предусмотрительно преграждает своим роскошным телом путь к долгожданной свободе, и Виктор сдается:       — Да, — устало говорит он, — у меня все, м, хорошо. Просто немного… рассуждений вслух, — и, не зная куда себя деть, снова тянет руки к полудохлой рыбной котлете, надеясь, видимо, спрятаться за ней; у Джейса сверкают глаза.       Медарда, расправив плечи, делает шаг вперед.       — Отрадно слышать, — высокопарно говорит она, — однако у нас еще много дел, Джейс. Нам нужно идти… — она кладет свою тонкую ручку на плечо Талиса, а у Виктора звенит в висках:       «Виктор, полундра: она уводит у нас мужика. Въеби ей», — но Виктор лишь надсадно пищит.

      Джейс вдруг оказывается совсем близко, заглядывая ему в лицо:       — Как ты себя чувствуешь? — негромко спрашивает он, и Виктор, обезоруженная влюбленная сопля, доверчиво пялится в эти зеленые, лучистые глаза; время, кажется, останавливается.       А вот поток сознания хекстека — нет.       «До чего же он хорош, а, — изливается соловьем камень точнехонько в его перегруженные извилины, — ты только посмотри: и глазки, и носик, и губки! А как мощны его ручища, а как широки его плечища! И шея это просто создана для того, чтобы на нее сесть и свесить ножки. И ведь не тупой, что редкость, а. Член там, кстати, тоже очень даже ничего, — это тебе на будущее. Ну просто пряник, а не человек, ну же, Виктор! Чего тебе не хватает? Его же заводи за угол и прям там рожай от него детей, — я бы даже ради такого икру метать научился, чтоб генофонд не пропадал, что скажешь, а?».       Виктор с трудом собирает глаза в кучу.       — Я не могу родить детей, — вслух шепчет он, а Джейс, смущенно крякнув, отвечает:       — Не беда, усыновим. Или в пробирке вырастим, там не сложнее, чем с грибками, — и, напрочь забыв про Мел, улыбается Виктору той-самой-улыбкой, от которой становится тяжело дышать.       Но у проклятой каменюки открывается второе дыхание.       «Виктор, он тебя хочет. Очевидно же. Ты только посмотри на него, ну. Хочет, как пить дать — вот прям щас бы тебя рядом со штангенциркулем разложил и как следует бы отодрал. Ну же, Виктор, что ж ты так тупишь? Я жопу (твою) ставлю, что у вас все взаимно. Давай же, парень — словами через рот. Скажи ему. Скажи. Скажи-и-и-ы-ы-ы!!!».       — Ы, — продолжает мысль камня Виктор, дурея от чужой близости. Глупо моргает. Решается. — Джейс, мне нужно тебе кое-что рассказать. Это очень важно.       Талис снова тепло улыбается:       — Я весь твой.       Слышится фырканье и отдаляющийся цокот каблуков; Медарда бросает:       — Так, понятно. Джейс, догоняй; я пошла…       — Мне кажется, — не обращает на нее внимания Виктор, с трудом подбирая слова, — что последние полчаса я разговаривал с хекстеком, который уговаривал меня безвозмездно отдаться тебе на ближайшем верстаке.       Виснет гробовая тишина. Потом шокированный женский бас произносит:       — Хуясе, — и тут же прокашливается, — в смысле, кхе-кхе, вот так-так.       Виктор замирает, отчаянно надеясь, что обширный инсульт с летальным исходом случится у него вот-прямо-сейчас; Джейс, бессмысленно таращащийся перед собой, вдруг спрашивает:       — И как, — он шумно втягивает воздух, — ты поддался на… м, уговоры?       — Почти, — быстро отвечает Виктор и краснеет как маков цвет.       За спиной слышится взволнованное «етить, бог простил». Цокот каблуков возобновляется. Становится громче. Потом по полу скрипят ножки стула, который определенно точно подтаскивают поближе; Мел, возбужденно сверкая глазами, сообщает:       — Пожалуй, задержусь на пару минуток, — она хихикает, ерзая на сидении, — свою двадцатку я уже проиграла, надо хоть будет откупиться всеми подробностями.       Джейс медленно, выразительно моргает. Кладет руку Виктору на лоб. Хмурится.       — Что еще сказал тебе… хекстек?       Виктор взволнованно мнет пальцами жилет.       — Сказал, что я слепой и тощий кусок мяса, безрезультатно силящийся совершать интеллектуальные потуги, — говорит он негромко, — что моя глупая влюбленность очевидна и, черт подери, взаимна. Что я должен перестать ныть и взять быка за рога, а тебя — за яйца. Он сказал, что мир схлопнется, если мы не потрахаемся, — Виктор сглатывает, — а сейчас он говорит, что ты «огромная скотина с вонючими пятками» и что тебе следует отпустить бороду, потому что «так сидеть на этом идеальном лице еще веселее».       У Виктора только пар из ушей не идет; Мел, издав придушенное «яба-да-ба-ду!», прыгает вместе со стулом на месте, и, кажется, сейчас лопнет от восторга; Джейс же подозрительно молчит.       Виктора накрывает волной паники.       — Джейс, послушай, — он прижимает руки к груди, напрочь забывая, что все еще держит в ладонях погрызенную рыбную котлету, — мне надо было сказать тебе намного раньше, но я трус. Я такой трус, Джейс! Я не знал, что ты ко мне чувствуешь, и боялся все испортить; я так люблю наши вечера в лаборатории, наши разговоры, наши совместные открытия, я так люблю слушать тебя и на тебя смотреть: мне кажется, ты единственный, с кем я могу быть на равных, единственный, кто видит во мне человека, единственный, кто не считает меня калекой или… уродом, — и тут Виктора перебивают:       — Вообще-то, на твое безупречное лицо дрочат все вторые, третьи и четвертые курсы Академии и даже некоторые преподаватели, — Мел возмущенно расправляет плечи, но быстро тушуется под стальным взглядом Джейса: — Все, молчу-молчу. Продолжайте.       Виктор откашливается.       — Короче, я по уши в тебя влюблен, — обреченно признается он, — и устал мучиться один, так что живи теперь с этим знанием и ты.       Талис молчит. Виктор вздыхает.       — Джейс, я хочу, чтобы ты был счастлив. Пусть даже и с… — он жестом показывает на Мел, и та быстро кивает, мол, да-да, вот она я, не отвлекайтесь. Виктор обреченно опускает голову — «Пиздострадальческая Поза умирающего (от колик) лебедя», версия 2.0. Ждет.       Джейс молчит. Очень, очень долго молчит. Потом прикрывает глаза и тяжело вздыхает.       — Я начну издалека, — и берет Виктора за руки, поднимая сцепленные ладони на уровень своей груди; так они и стоят — слева Виктор, справа Джейс, между ними — обслюнявленная пожухлая рыбная котлета. Романтика.       Джейс начинает рассказ, кажется, с момента зачатия своего прадеда; Виктор честно старается слушать и слышать, но в голове вдруг становится гораздо теснее, чем было раньше. — Вик? Что ты делаешь? — Э… ничего такого, честно говоря. Режиссирую. Мотивирую. Вдохновляю. — Что? Погоди, ты опять подглядываешь за нами в других реальностях?! Тебе не надоело?! — Честно — нет. В этом Безвременье жутко скучно, чтоб ты знал. А возвращаться домой я не хочу — мне там настучат по лицу и закроют в холодной и страшной камере, а я против — слишком привык к утреннему сексу и полноценному ортопедическому матрасу.       Виктор хлопает глазами; Джейс в реальности переходит к перечислению родословных всех 16 коней, принадлежащих Дому Талисов.       — Вик, — новый голос звучит чуть устало, — мы сто раз это обговаривали: я не дам тебя в обиду. Любому, кто на тебя не так посмотрит, я порву очко на британский флаг и сто лимонных долек. Ты мне веришь?       — Мгмх, — произносят в ответ, и в голосе слышится улыбка, — кажется, ты нахватался от меня всяких гадостей. Помыть бы тебе рот с мылом, мистер Талис.       Виктор в реальности округляет глаза; его Джейс ему улыбается и гладит большим пальцем — который весь в котлете, — по скуластой щеке.       — Но, согласись: мы тупые во всех мирах, — говорит один из голосов, — я сколько не смотрю, все одно и то же: недомолвки, молчанка, обиды и постоянный стресс. Только там, где мы были девочками, все было чудесно: они как-то сели, поговорили, поцеловались, взяли на воспитание саламандру. Красота.       — И ножницы в их исполнении были ой как хороши, — отвечает второй, — как вспомню, так рот слюной наполняется.       Сердце Виктора начинается биться чаще; глаза сами собой прикрываются, губы Джейса находят его, и поцелуй получается нежным, глубоким, чувственным.       Мел на фоне уходит на ультразвук.       Голоса в голове хмыкают.       — Ну, смотри — у этих все получилось, — говорит второй, — нам пора.       — Эх, чтобы они без меня делали, — говорит первый, и Виктор наконец понимает, почему тот был так груб — к самому себе у него не было ни капли пощады. — Слушай внимательно, тростинка: Джейс у нас нежный, хрупкий, ранимый. Береги его. Схема проста: сначала вы орете друг на друга, потом трахаетесь, потом разговариваете еще раз. Словами. Через. Рот. До секса никаких решений не принимать, — себе дороже. Понял?       — Да, — выдыхает Виктор вслух, и глаза Джейса — его Джейса, — счастливо вспыхивает.       Голос хмыкает.       — Живите долго и процветайте. И счастливых грядущих ПА!       — Половых актов?       — Панических атак. Но, в вашем случае, можно и совмещать, — и ощущение чужого присутствия в голове пропадает.       Виктор громко выдыхает; он вдруг понимает, как устал. Джейс бережно — предварительно обтерев руку об штанину — подхватывает его под локоть и притягивает к себе; жар и мощь его тела пьянят Виктора не хуже крепленого вина.       — Как ты?       — Потрясающе, — бормочет он, — лучше не бывает. Я, кстати, ни слова не услышал из того, что ты мне говорил. Повторишь?       Джейс ласково улыбается, открывает рот и набирает воздух, как его прерывает истошный вопль:        — Нет, во имя всех святых, нет! Никаких «повторишь»! Пощадите мои уши, я больше не могу слушать про «томление плоти» и традиционные семейные заговоры в унитаз на благополучный брак! Все, Джейс, у тебя с этого дня лимит: не больше 50 слов за раз! — Мел устало растирает лоб. — Ладно, хрен с вами, совет да любовь-морковь, к делам насущным: для церемонии выберем Нефритовый Зал или хотите под открытым небом?..       Последнее, о чем следует сказать, это судьба многострадальной рыбной котлеты, — ее злополучные приключения заканчиваются в желудке одной небезызвестной, но очень впечатлительной Советницы, которая, в попытках вернуть двадцатку, приукрашивает момент признания некоторыми интимными деталями, — но это на ее совести. И да — виновато было не снотворное.