От семи к трём

      Отрезвляет. И опьяняет разом. Минхо рассеянно моргает, рассматривая снующих то тут, то там людей. Осмысление пока доходит до него с трудом. Он всё смотрит на зелень газона, на высокие стеклянные коробочки зданий, уходящие вверх, на вывески, на подозрительно чистый небосвод.        Выдыхает. Охуеть.       — Наконец-то, — Сынмин с удовольствием потягивается, и, стянув с лица солнцезащитные очки, вместе с ними всовывает руки в задние карманы. Опять заляпает стёкла пальцами, балбес. — Не могу поверить, что это закончилось.       — Сам в ахуе.       Минхо наконец-то позволяет лёгкой усмешке скользнуть на свои губы, слыша довольный хмык Сынмина, стоящего по левую руку от него. Наверное, им стоит посмотреть друг на друга, но надо ли оно им в действительности? По-моему, вот так стоять рядом и молча втыкать в городской пейзаж — вполне неплохо.       Они были бы просто гениальными мошенниками. Боже, Минхо кажется, что они смогли бы даже ограбить какое-нибудь крутое казино — он ничего не знает о казино — или, может, маленькую, но именитую картинную галерею. Что-нибудь с изыском, чтобы хоть какую-то безделушку оставить себе, но при этом неприлично дорогое, чтобы лишнее продать, конечно же.       Жаль, что всё, что они смогли провернуть — фальсификация их счастливой супружеской жизни. Хотя, это тянет на аферу получше, чем ограбление. Наверное. Потому что обманывать собственные семьи, так верящие в их идеальное счастье, так сующие во всё нос, на протяжении нескольких лет, а потом сообщить о разводе одним звонком — тоже своего рода кража. Ну, всяких там счастливых эмоций, времени, которое вся многочисленная свора родственников потратила на написывание им сообщений и всякие звонки, да и всего прочего.        Хорошо, что им обоим так сильно поебать.        — Чем займёшься?       Минхо наконец-то переводит взгляд на Сынмина, что так и стоял неподвижно всё это время. Тот небрежно жмёт плечами в ответ:       — Знаешь, у меня сейчас столько бабла, что я, наверное, просто сниму пиздецки дорогой номер где-нибудь в Париже, и сделаю набег на пару-тройку модных бутиков.       — Ох, милый, ты наконец-то проникся романтикой Франции и богатой жизнью? — Минхо воркует, разворачиваясь к бывшему мужу всем телом, и давит самую издевательскую из своих ухмылок, что только есть в его арсенале. Сынмин закатывает глаза. — Я думал, что тебе не понравился наш медовый месяц там.       Интересно, он сможет заставить однажды его глаза остаться где-то внутри черепа? Ощущается так, словно ответ «да», потому что Сынмин снова закатывает глаза. Определённо, ещё сильнее, чем до этого. Хотя, взаправду, ответ «нет», ведь за последние семь лет его глаза ещё ни разу не остались внутри. Жаль.        Конечно, они оба знают, что Минхо в курсе о цели поездки в Париж. Они же не чужие друг другу люди — после стольких лет, прожитых рука об руку, уж точно.       — Передавай Хёнджину привет. И ни за что не води его в тот уродский бар, где мы были.       — Это было семь лет назад. — Сынмин стопорится, с какой-то особой жадностью вдыхая воздух носом. И Минхо точно знает, почему же он так реагирует; внутри свербит от желания сделать также. Сынмин бросает на него короткий взгляд, молчит недолго, а потом добавляет, спустя эту долгую паузу, нечто нелепое: — Может, там уже не так и плохо, типа…        Подумать только… семь, блять, лет.        — Неплохим был только номер. Балкон там был шикарный, — Минхо мечтательно вздыхает, преувеличенно сладко улыбаясь. — И развлечение у нас тоже было невероятное. Надеюсь, с Хёнджином развлекаться иначе будете?       Сынмин бьёт его в плечо. Несильно, конечно, но ощутимо. И всё равно смеётся.       Да, развлечение было отличное. Они, паникующие, не знали, что им вообще делать в блядском медовом месяце, когда весь этаж отеля забит роднёй, что только и ждёт подтверждения скрепления союза, наверняка приникнув ушами к стенкам номеров, а союз… союз, на самом деле, скрепляться взаправду не хотел.        Минхо так хорошо помнит их красные от тщательно сдерживаемого смеха лица, когда они раскачивали кровать и преувеличенно громко стонали такую чепуху, что любое второсортное порно бы смущённо отошло в сторону, уступив свой пьедестал. Сынмин до сих пор — семь блядских лет прошло, семь — ему иногда припоминает тот слишком страстный и агрессивный тон на словах «держись крепче, моя омега». До сих пор в хохот бросает. Сынмин так старательно пытался не засмеяться в голос тем вечером, что уткнулся носом в постель и скулил. Ну, вышло даже в тему их спектакля — скулёж это, вроде, показатель не самого плохого секса.        Хуже были только последующие попытки доказать, что у них всё серьёзно.       Побеги по всем специализированным магазинам Парижа, бессонные ночи на то, чтобы научиться правильно пользоваться всеми этими гримёрскими приблудами, испачканный в искусственной крови любимый халат Минхо… кому вообще придёт в голову делать фальшивые брачные метки?        Ну, им пришло.        И ведь получилось. Всегда, кстати, получалось — все семь лет. И пока первые дни их родня, делающая вид, что совсем не бросает взгляды на заживающие шрамы, пребывала в эйфории, Сынмин с Минхо старательно придумывали план за планом, сидя в номере вечером, и, прикусив языки, друг другу делали грим. Выгодные ракурсы, расстёгнутые вороты слишком свободных рубашек и широкие горловины на футболках — всё, лишь бы точно заметили их укусы. Всё, лишь бы, радостно хлопая в ладоши, шёпот звучал без конца, а рты без конца повторяли «они поставили брачные метки».        За все те годы, что они провели вместе, за бесконечное количество раз, в которые они друг другу вылепливали и старательно прокрашивали гримом их фальшивые брачные метки — в самых разных состояниях: новые, зажившие, даже обновлённые — они, пожалуй, могли бы уже сойти за профессиональных гримёров.        Нет, правда, им всё-таки нужно было провернуть какую-то крупную аферу. Минхо хотел бы красивую статуэтку из какой-нибудь пафосной коллекции на свою прикроватную тумбу. Обязательно спизженную.        — Эм… Слушай…        — М?        — Будь на связи, ладно?       Минхо чуть приподнимает брови в удивлении, слыша этот тон. Неуверенный Ким Сынмин. Сдержать лезущую изо всех сил на губы улыбку просто не получается — рот растягивается буквально сам по себе. Мило. Чёрт, как же мило. Есть вещи, к которым не всегда получается привыкнуть, и вот такое проявление омежьих повадок Сынмина — одна из них.        — Буду. — он с готовностью кивает головой, внимательно изучая глазами лицо бывшего мужа. Тот всё смущается, мнётся и мнётся, в чём-то неуверенный, поджимая губы. — Эй, Сынмо. Это всего лишь я. Как и все семь лет. Ну, и сколько-то там до этого. Сюда давай иди.        Минхо тянет омегу к себе за запястья сам, зная, что он будет медлить ещё целую вечность, если позволить ему решать самому. Тянет уверенно, но без лишней грубости, лишь демонстрируя, что можно, что он не оттолкнёт. Сынмин с готовностью обхватывает его руками, утыкаясь головой в плечо, и замирает.       Подумать только. Они и правда справились.        Минхо привычно трётся носом о чужой висок, тянет носом знакомый запах эвкалипта, что внезапно стал чуть более резким, горчащим — и ни грамма пачули. А ведь он говорил, что не будет скучать и чувствовать все эти глупые грусть и печаль, чуть ли не клялся в этом, закинув тогда ноги на их кофейный столик. Минхо с трудом давит смешок, проводя ладонями по чужой спине. Наверняка, он сейчас и сам не очень презентабельно пахнет.       — Воняешь.       Да, именно так. Минхо молча закатывает глаза, усмехаясь самым уголком губ.        — Ага. Ты тоже.       — Знаю. — Сынмин фыркает, всё бубня ему куда-то в плечо. Сжавшийся, сгорбившийся — ему это ничуть не идёт, с его-то ростом и долговязостью, с его умением себя держать и с обычно ровной осанкой. Минхо снова трётся носом о висок, пытается хоть немножко омегу успокоить, рукой осторожно гладя по голове. Женщина, что разводила их буквально с полчаса назад, странно косится на них, когда сбегает по ступенькам вниз.        Будто это её вообще ебать должно.        — Ну, я же не умираю, Сынмо.       — Лучше бы помер.       Минхо слышит подозрительный мокрый шмыг. Да ладно…        — Ты чё, плачешь там что ли?        Сынмин чуть не каменеет в его руках. Вот же балбес. Сейчас ещё и отнекиваться начнёт, и это всё затянется, и…        — Плачу.        И внезапно мелко дрожит, сильнее сжимая его в руках. Минхо чувствует, как его заливает волной терпкого, холодного запаха, проходящего по всему позвоночнику — он забивается, кажется, в каждую клеточку тела, затекает в каждый карман и складку его одежды. Такая концентрированная грусть и тоска, что самому невольно становится тяжело.       Иногда он и правда забывает, что Сынмин, несмотря ни на что, всё ещё омега. И не какая-то там случайная омега, а тот человек, с кем он провёл семь лет в браке, притворяясь, прикрывая друг друга перед всем их маленьким миром, тот, кто ещё с детства был его частым собеседником и другом, что вносил немного воздуха и — чего греха таить — свободы среди нудных ненужных разговоров родителей и родни.        И в носу всё-таки тоже щиплет.       — Я тоже буду скучать, — Минхо чуть покачивается из стороны в сторону, чувствуя, как его опасно кренит из-за того, как неудобно сжимать в объятиях кого-то, кто выше тебя, — Ну же, не начинай свою свободу с рыданий, а то я решу, что ты жалеешь о нашем разводе. Слушай, ЗАГС всё ещё рядом…       — Да замолчи уже ты, — Сынмин шмыгает, медленно отстраняясь, и утирает нос прямо рукавом какой-то безумно дорогой рубашки. Щурится, будто прикидывая, нужно ли ему снова ощетиниться, но сдаётся почти сразу же — вздыхает и качает головой, — Хотел сказать, что не буду по тебе скучать, но оно не лезет. Я и правда буду.        — Ого, как честно. Наверное, сегодня снег пойдёт…       — Боже, как же Джисону не повезло, — он закатывает глаза, фыркая, и хлопает Минхо по плечу, — Ему, кстати, тоже передавай привет.       — Он и сам его словит. Я весь эвкалиптом провонял.       Сынмин пожимает плечами, словно его вообще не волнует, что он с минуту назад окатил своим запахом Минхо с ног до головы:        — Я тоже жасмином воняю наверняка. Мы квиты.        Ну, в этом он прав. Минхо ухмыляется, щуря глаза, и кивает. Да, они снова провоняли одежду друг друга, но теперь тогда, когда в этом нет нужды. Больше нет.       — Как сменишь номер — черкани мне куда-нибудь. А то иначе я засру Хёнджину его рабочую почту.       — Ты её даже не знаешь.       — Похуй.       В конце концов, они и правда не по могилам расходятся, а значит обязательно встретятся. Сынмин стоит ещё пару десятков секунд, смотря своим странным взглядом прямо в глаза, а потом, вздохнув, разворачивается и сбегает с коротких порожков ЗАГСа, на ходу вытягивая из кармана солнцезащитные очки. Наверняка маякнёт на радарах не раньше, чем пропахнет весь — от макушки до пят — розовым перцем и… чем там ещё?       Не столь важно. Просто будет счастлив.

*

      Дед у него был престранный. Нет, просто ужасно ебанутый на всю свою голову, а ещё не чурающийся проявлять жестокость и клацнуть клыками, когда только вздумается. Он всегда говорил, что альфы — правители этой жизни, те, кому должны подчиняться, и те, кто должен всегда под рукой иметь омегу. И это было главным условием, чтобы он вписал своих родственников в завещание.       Чтобы у всех альф обязательно была омега.        Варварские, старые устои, на которые стоило плюнуть, да и махнуть на безумного деда рукой, но количество цифр на его счетах было таким привлекательным, а бизнес столь успешным — что уж говорить о количестве недвижимости, — что пришлось всё же приостановиться и задуматься.        Ну, не Минхо конечно — ему было девятнадцать, когда дед впервые за столом напомнил семье своим скучающим, но не терпящим возражений тоном, что ему есть кому отписать всё, что у него есть, если он не увидит перспективы в собственной семье. И Минхо, конечно, мальчиком был умным, но раздумывать над какими-то невероятными аферами, лишь бы дед вписал его имя лишней строчкой в завещании, ему совсем не хотелось. А вот чего ему хотелось, так это деда послать куда подальше.        Вот только его папа так отчаянно хватал его после ужина за руки, что стало не по себе. Просил, умолял, всё бормотал, что Минхо надо поторопиться, одуматься, а то они всей семьёй останутся ни с чем, когда дед помрёт, оставив им сплошное ничего. Блядский безумный старик. Ну, так его папа, конечно, не называл, но дорисовывалось само.       Минхо звать под венец было отчаянно некого.        И, конечно же, его родня, явно насмотревшись дорам, придумала что-то. Не сразу. А два года спустя. Наверное, все эти пару лет они просто выдумывали эту хуйню, обсуждая всем семейством.        — Ну и хуета.       Сынмин тогда выглядел реально мрачно, всё почёсывая Дори — единственного, кто шёл к нему на руки — за ушком. Равнодушный и обычно спокойный омега, которого Минхо знал, кажется, всю свою жизнь, источал такой терпкий запах эвкалипта, что хотелось чем-то прополоскать рот, а потом как-то недовольно съязвить в ответ. Вот только Минхо молчал, чуть покачиваясь в своём компьютерном кресле.        Да, и правда хуета. Папа пригласил семью Ким на праздничный ужин, где и предложил свой приговор.        Ну правда. Никак иначе это назвать нельзя было.        Поженить своих достаточно взрослых детишек, чтобы потом поделить крупное наследство. Отдавало каким-то безумным средневековым сюжетом с почти что продажей породистой омеги кому побогаче — Сынмину как раз всего девятнадцать было. И правда, словно в какие-то варварские времена и в какой-то идейной семье, а не там, где Минхо ещё пару лет назад шутливо издевался над папой, что найдёт себе альфу вместо омеги или, хотя бы, беты и будет на него вешаться, лишь бы больше не мыть полы. И папа ведь смеялся.        И где смех сейчас?       — Слушай, — Минхо, как сейчас, помнит, что подкатился на стуле поближе, стукнувшись коленями о чужие, и протянул Сынмину руку ладонью вверх, — А давай согласимся.        Омега посмотрел на него — и его руку тоже, кстати — как на ебанутого. И, конечно, не промолчал:       — Ёбнулся?       — Ну разве немного… Но! — Минхо поднял указательный палец вверх, плотоядно ухмыляясь. — Дед сдохнет, а мы останемся с деньгами.        Сынмин казался абсолютно невпечатлённым, всё возясь с Дори на своих коленках. Но обвинять его было нельзя — Минхо бы тоже ни за что в жизни не согласился в девятнадцать выйти за человека, с которым дрался в детстве за игрушечных динозавров до соплей и слюней. Звучало как ужасный кошмар.        — Ты понимаешь, что это может случиться совсем нескоро, а родители будут ждать… чего-то… — Сынмин замялся, зябко ведя плечом.        — Да, но разве сейчас есть выход лучше? — Минхо протянул руку ещё ближе. — Мы что, не сможем раскачать кровать, когда нужно, и чмокнуть друг друга в губы, если припрёт? Эй, не строй такое лицо! Я помню тот Новый год два года назад!       — Это было на спор!       — Да речь не об этом, Сынмо, — Минхо раздражённо фыркнул, закатывая глаза, и снова тряхнул рукой. — А о свободе и независимости.       — Ты чё, в революционеры заделался?       — Какой же ты заёбывающий, а.       — А ты отбитый.       Но свою руку он, в конце концов, в чужую вложил. Ещё не зная, что они проведут в ожидании семь долгих лет, не зная, что им придётся тереть запястья и шеи друг об друга перед каждым семейным сборищем, а порой и просто перед случайным выходом из дома, не зная, что придётся найти, чтобы наверняка себя обезопасить, максимально похожие на запахи друг друга парфюмы, не зная, что дед проживёт намного, блять, намного дольше, чем обещался.        Он и не мог этого знать, но зачем-то вложил свою руку в руку Минхо.        Как и вложил намного позже, когда Минхо, улыбаясь абсолютно торжествующе, снова ему протянул свою ладонь, едва оторвав от уха телефон. Всего жалкий месяц назад.       Ну, не сразу вложил, конечно. Сначала сощурился подозрительно, удобнее утягивая Суни на свои коленки, а потом приподнял бровь в ожидании объяснений.       — Дед сдох. Погнали на развод подавать. Всё закончилось.       Закончились их прятки, хитроумные планы, тайные встречи с теми, кого они действительно любили. Впереди маячили только крупные цифры на карточках, родители в блоке, а ещё многое-многое другое. Оставалось прожить месяц. 

*

      — Джисон? — Минхо останавливается на пороге, медленно стягивая с себя кроссовки. Он дома, конечно, простоял под душем добрые минут сорок, но эвкалипт, наверное, с него до конца ещё не выветрился — едва ли было приятно его ощущать в их квартире, но, по сравнению с тем, что было обычно, это было почти ничем. Минхо оправляет воротник, открывая вид на чистую шею, и вдыхает поглубже. Его просто разорвёт сейчас. — Хан Джисон. Иди сюда.       В глубине квартиры раздаётся глухой звук опустившейся на стол чашки, а после, спустя долгие полминуты — может, меньше? Минхо не смотрел на часы — в дверном проёме возникает и тот, кого звали. Джисон выглядит невпечатлённым, почти скучающим, привалившись к дверному косяку, и даже вздёргивает для верности бровь, скрестив на груди руки. Весь такой «и что тебе нужно, что ты меня вытянул с кухни?», делано недовольный.        Только Минхо чувствует то, как сквозь спокойный запах мускатного ореха то и дело пробивается взволнованный кислый, цитрусовый, что буквально расплывается чем-то нервным на языке. Джисон ждал.        Когда-то Минхо сказали, что любовь живёт всего три года, но его любовь, пройдя эту отметку, всё продолжала быть живее всех живых. И, кажется, всё становилась сильнее, затягивала в свою пучину глубже.        — Была какая-то причина, что ты решил позвать меня аж по фамилии? — Джисон хмурится, недовольно ведя бровью. Минхо сосредотачивается на его пальцах, что беспорядочно перебирают ткань футболки. Волнуется, чёрт возьми. Так волнуется, что сейчас здесь всё пропитается кислым нервным запахом, заместо спокойного и привычного мускатного ореха.       — Я теперь свободный мужчина.        Джисон вздрагивает, недоверчиво щуря глаза, но отталкивается от дверного косяка, медленно выпрямляясь. Поджимает губы. Кислый запах мягко отступает, переходя во что-то иное, более любопытное. Что-то, что ощущается как заинтересованность и надежда разом.        Только, несмотря на запах, сам Джисон так легко не сдаётся:       — Тебя и до этого никто в клетке вроде не держал.       Минхо сдержанно ему улыбается, медленно двигаясь ближе. Подходит почти впритык, опуская руки на плечи, и мягко их разминает, пытаясь снять с беты напряжение. Хотя он, наверное, никогда одним только массажем здесь не обойдётся. Не спустя три с лишним года, что Джисон всё ждал и ждал.        — Я теперь разведён.        Джисон шумно выдыхает, невольно распахивая глаза шире, как совёнок, и снова дрожит. Минхо чувствует, как в нос забивается насыщенный привычный запах мускатного ореха, родной, спокойный, но абсолютно сшибающий тем, сколько в нём облегчения. Едва ли Джисон не знал о разводе — Минхо сообщил ему первым после Сынмина, но, кажется, совсем уже не верил в то, что это случится.        — Это уже точно?       — Свидетельство у меня дома осталось, но можешь потом глянуть. — Минхо довольно улыбается, придвигаясь ещё ближе, но теперь не трогает бету, убирая руки в карманы джинсов. Это, на самом деле, трудно — отказаться от касаний, но теперь первый шаг в этой игре должен быть не за ним. Не ему дано это право — насладиться спавшими оковами, коснуться совсем иначе того, кого ждал три долгих года.        — Я… — Джисон, запинается, чтобы набрать больше воздуха в грудь, — Пиздец. Минхо, это пиздец.        И тянется руками, чтобы тут же обхватить ими лицо Минхо за щёки и притянуть к себе. Целует жадно, отчаянно, как путник, дорвавшийся спустя долгие блуждания до воды, приникает к источнику. Минхо отвечает сразу же, руками, тут же выскользнувшими из карманов, скользит по телу, изученному вдоль и поперёк, чтобы прижать к себе ещё ближе.        Напряжение лопается звонко и ощутимо, как проколотый иголкой шарик, разлетающийся на ошмётки.       Минхо готов поклясться, что влага, касающаяся его щеки, ему не чудится, и что когда он раскроет глаза — увидит размазанные по лицу Джисона слёзы. 

*

      Джисон был случайностью. Красивый задорный бета, смущённо улыбающийся ему у стойки с мангой. Он спросил у Минхо, листающего томик «Магической битвы», стоит ли это читать, а Минхо в ответ поражённо фыркнул и ответил, что вопросы тут излишни.         Это не было любовью с первого взгляда, но Минхо точно знал, что это всё не просто так. Джисон прочно засел ему куда-то в череп, словно распрыскав всюду аромат мускатного ореха, который в какой-то момент даже стал мерещиться и на языке. Пробивался даже сквозь эвкалипт, которым он действительно опрыскивался каждый божий день.       — Это просто ужас, Минхо, — Сынмин ныл, прижимая к животу грелку. Хёнджин тогда был ещё слишком застенчивым, чтобы напроситься на течку к омеге, но свою толстовку отдал. Так что Минхо лицезрел на диване не просто недовольного мужа, а недовольного мужа, зарывшегося в пахнущую розовым перцем толстовку. По всем законам жанра он должен был сейчас покрывать омегу, но Сынмина воспринимать в таком плане ну никак не получалось уже, наверное, лет пятнадцать — кажется, именно столько они и были знакомы. И слава, блять, Богу, что так. — От тебя же разит бетой. Это меня сбивает.       — Беты могут успокаивать омег своим запахом, разве нет?       — Это и сбивает, дебил. — Сынмин поморщился, меняя положение бёдер на диване — Минхо, на всякий случай, тактично отвёл глаза, — Я не привык, что у нас пахнет ещё кем-то… И ты чё, прям тёрся об него что ли?        Вообще-то нет. Хотя очень-очень хотелось. А вот сообщать об этом Сынмину совершенно не хотелось — он жил с ним в одной квартире, он смог бы подкалывать его круглосуточно. Будто до этого поводов не хватало. Джисон просто… был Джисоном. Был открытым и радовался так ярко, что его запах, спокойный и уютный, оседал на всём вокруг. Не раздражал, не раззадоривал оскалить клыки. Просто был.        Был и не знал ни о чём долгие полгода — ровно настолько хватило выдержки Минхо и нервов Сынмина, которому альфа вечно капал на мозг. Признаваться было странно, но облегчающе. Конечно, знал не только Сынмин, напрямую замешанный во всей этой заварушке — знал Хёнджин, его парень, знал Феликс, их хороший друг, знал Чанбин, парень Феликса, но это всё… это всё почти не облегчало ноши.        Разговор с Джисоном же облегчил всё, но при этом и, как бы это по-дурацки не было, усложнил. Минхо помнит, как сейчас, с какой силой гудело в его голове от пустоты после долгого рассказа, эмоционального и выматывающего, но помнит и другое — то, как сердце сжалось под внимательным встревоженным взглядом глаз напротив.        — Ты же понимаешь, что я не смогу… Ну, ничего… Я не знаю, Минхо. Это неправильно, даже если ваш брак — подделка. Это ведь только для вас так. Не для других.        Это было здраво. В этом был весь Джисон. Переживающий нежный Джисон, что боялся показать Минхо изменщиком, оставив на нём слишком много своего запаха, показавшись с ним где-то не так и не в том положении, не перед теми людьми. Ведь он был прав: про фиктивность брака знали единицы, а вокруг были любопытные глаза, что видели на пальце Минхо кольцо, а ещё знали о долгом счастливом браке с другом детства.        Разрушить всё было бы глупо и неосмотрительно, а ещё обрушило бы в прах все прошедшие четыре года. Это бы подставило Сынмина, когда-то принявшего протянутую руку. Но это было… словно как-то неважно? Минхо боялся сам себя, когда с ужасом осознал, что, на самом деле, в голове мелькнула мысль, что ради Джисона — можно.       Сынмин тогда треснул его по голове, раздражённо цыкнул, а потом полез за соджу в холодильник.        — Ты полный кретин, если хочешь нас так подставить, но я счастлив, что ты теперь тоже не один.        — Сказал тот, кто провёл со мной бок о бок последние четыре года в одном помещении, — Минхо поморщился, уворачиваясь от ещё одного подзатыльника, — Эй! Ну правда! О каком ты одиночестве говоришь, неблагодарный? Я что, не твой законный муж, живущий в нашем общем супружеском гнёздышке с тобой?        Хотя, конечно, Минхо знал о чём речь.        И одиночество, вопреки всему, будто только множилось. Джисон бросал на него долгие взгляды, касался иначе, смелее, но всё ещё недостаточно, чтобы Минхо мог вдохнуть проще и легче. От этого хотелось позорно скулить, потому что Джисон был слишком хорош — опасался так, словно взаправду мог сделать что-то запретное, словно действительно склонял к измене чужого мужа.       Будто не этот самый чужой муж к нему пришёл с признанием о несуществующей брачной связи.        Он сам явно не был в восторге от всего, но держался сразу за них обоих — так он был выдержан, так цеплялся за свои собственные принципы. Стоило ли сказать, что это было чертовски привлекательным? Минхо за малым не лез на стены, выедая маленькой чайной ложечкой все мозги Сынмину, а после — Хёнджину, Феликсу, Чанбину, своим любимым пушистым деткам и даже тому шикарному раскидистому фикусу в комнате Сынмина.        Ему так сильно хотелось Джисона. Как человека, как близкого по духу, как своё самое надёжное «завтра», которого у него не было последние четыре года. Хотелось до сводящих зубов и до безумных спазмов в животе в гон — душой и телом, всей своей сущностью. Даром, что Джисон даже не был омегой — лишь бетой. Его животная сторона всё равно билась в безумии. Это сводило с ума.       Спустя два года Джисон не выдержал сам. Поцеловал его в самый уголок губ у себя дома, а потом вымученно выдохнул и, прижавшись лбом к плечу, тихо заплакал. Уставший и разбитый. Говорил долго, задыхаясь, захлёбываясь своим признанием, что нихуя он не сильный и принципы его — та ещё хуйня. Зачем они ему, если его так от них выкручивает? Это казалось простым: целовать, касаться, прижиматься ближе при любом удобном случае, ведь, на самом деле, они никого не обманывали и ничего не нарушали — у Минхо не было взаправду брачной метки, а Сынмин сам жал Джисону руку с одобрительной улыбкой и наливал чай на кухне.        Но было так погано. Кольцо всё ещё блестело на безымянном пальце, а метка — пусть и фальшивая, — мозолила глаза каждый раз, стоило Минхо надеть что-то с открытой шеей.       — Я так больше не могу. Ты блядов магнит, Ли Минхо — вот ты кто. — Джисон тогда обессилено ударил его в плечо, шмыгая носом и истекая соплями прямо на его рубашку, — Я такой слабак перед тобой. Можно мы будем целоваться хотя бы у меня?       Минхо погладил его по голове, тихо посмеиваясь. С облегчением, с зарождающейся в груди надеждой.       — Джисон, я никогда против вроде не был.       — О, смотрите на этого самодовольного альфу, — он отстранился, недовольно вздыхая, и утёр воспалённые глаза. Красивый, неземной, даже после получасового пускания соплей в чужое плечо, — Знает как он хорош и как глупы все остальные. Пошёл ты, придурок.       А потом всё равно поцеловал.        Он был осторожен, легко ударяя Минхо по рукам, если те лезли не туда, когда они были на публике; целовал со всей нежностью, но так, чтобы не оставить лишнего запаха — всегда обходил запаховые железы стороной, не притирался, почти не касался висков и запястий, где обычно липло сильнее всего; просил не оставаться на ночь, потому что так точно бы укутал всего Минхо в мускатный орех.        Минхо было больно от мысли, что он вёл себя словно случайный любовник, а не тот, кому хотелось, рыча, словно дикое животное, загнать зубы в местечко у шеи — в самую запаховую железу.       — Ну, я по сути и есть любовник, нет? — Джисон лукаво улыбнулся, легко закидывая в рот чипсы, увлечённый просмотром какой-то документалки. Кажется, в тот день они смотрели про китов. Но это не очень точно — Минхо обычно запоминал больше Джисона, чем что-либо ещё, — Видимся мы редко… На моей квартире… Ещё и бета как раз.        Он увлечённо загибал палец за пальцем, мимолётно облизывая их от специй, а Минхо всё думал — хочет он его больше треснуть за это всё или поцеловать.        —…Таких обычно и заводят в любовники, м? Ай, не дерись! Ли Минхо, я не буду тебя целовать, если ты наебнёшь тарелку с чипсами на диван… Блять…       Тарелка и правда тогда оказалась на диване из-за их шутливой потасовки. Минхо не помнит, убрали ли они их сразу же или нет, но точно помнит, что чипсы были сырные. По крайней мере, именно такой привкус был у их поцелуев.        Последние полгода они даже оставались вместе спать. Может, Джисон что-то чувствовал — что скоро всё подойдёт к концу, а может просто уже не мог выдерживать их расстояния. Минхо вот, на самом деле, и правда уже не вывозил. Чуть что, он сразу же тянул бету к себе, вжимая в своё тело, и лежал так, ткнувшись носом в волосы. Словно вокруг последние шесть с лишним лет не происходило безумие с ним в одной из главных ролей. Словно он правда имел право легко и просто прижать к себе Джисона, не заботясь ни о чём.       Было глупо, что, не имея никого другого в своём сердце, он права этого не имел, чтобы не разрушить случайно всё то, что было тщательно выстроено им с Сынмином вместе за все эти годы. Разрушить крепость одним неудачным движением — звучало безумно. Не для этого они, юные балбесы, раскачивали кровать в Париже, далеко не для этого.       Поэтому Минхо, напоминая себе о своём положении, стягивал с утра домашнюю одежду, складывал её на уже законное место в квартире Джисона — уже ставшей их общей, по ощущениям, — а потом тщательно вымывался до скрипа кожи в душе и обливался духами с эвкалиптом.       Никакого мускатного ореха. Только его родной жасмин, отдающий последние пару месяцев чем-то гнилым, и бесконечное количество эвкалипта.        А потом дед умер. Вроде, тромб оторвался, а может ещё какая срань — Минхо было наплевать. Он чувствовал только то, что свобода была близка и что грудь расправилась так широко, как не расправлялась за последние семь лет даже в квартире у Джисона с ним самим под боком.        Сынмин, конечно же, узнал первым, а потом Минхо, не думая, сорвался и уехал туда, откуда только с утра ушёл. Это было рискованно, это было безрассудно, ведь история ещё не завершилась своей логической точкой — они даже не успели подать тогда заявление на развод, но было плевать. Джисон должен был узнать.        Оказалось, что Джисон умел плакать и смеяться от облегчения разом. 

*

      — Ты пахнешь бергамотом… с ума сойти. — зарываться в чужую шею, тереться об неё, словно кот о кошачью мяту — всё кажется таким естественным, таким правильным. Минхо целует снова и снова, облизывает каждый сантиметр кожи, сжимая в руках талию сидящего на нём Джисона. Изучает тщательно всё то, до чего не мог добраться раньше.       — А у тебя ваниль пробивается, — Джисон хмыкает, с абсолютно шалым взглядом играясь с отросшими волосами на затылке альфы. И, возможно, ещё внюхивается в запястье свободной руки, о которое Минхо тёрся, как заведённый совсем недавно, но смотреть страшно — возможно, ему окончательно снесёт крышу от такого вида и от осознания, что… всё. Ничего больше нет. — Грозный альфа, бу-бу-бу. Ванилька и только.       Минхо подрыкивает, прикусывая чужую шею, и, боднув головой подбородок, всё же поднимает взгляд. Джисон, ожидаемо, ухмыляется. И это он совсем недавно выглядел потерянным и затопил всю квартиру кислым цитрусом? Верится с трудом.        — На что нарываешься, м?        — Ни на что, — он легко жмёт плечами, склоняясь ниже, чтобы оставить долгий поцелуй на губах, — Просто хочется… всего разом, что ли. Не ебу, Минхо.       — Я тебя, к сожалению, пока тоже.       — К сожалению.       Они глупо хихикают, как напившиеся подростки, абсолютно сбитые тем, как рассеялось напряжение, так сильно сковывавшее их столько времени. Минхо замирает, рассматривая лицо беты, такое любимое и родное, и кончиками пальцев отводит с глаз в сторону чёлку. Можно. Теперь это всё можно.        — А ещё чего хочется? — шёпот доверительный и вкрадчивый, потому что говорить в полный голос совсем не хочется. Хочется вот так — осторожно и на цыпочках, чтобы не спугнуть.       Вот только Минхо видит в глазах напротив, что никаких таких их маленьких тихих пузырей здесь не будет — Джисон приподнимает брови, играя ими, и наклоняется ближе, почти сталкивая их носами.        — Хотелось бы быть под тобой, знаешь.       Минхо смешливо фыркает, всё же сталкивая их носы, и трётся кончиком о кончик, прикрывая глаза. Пусть шутит сколько вздумается. Главное, что теперь — можно. Джисон притихает, пальцами сползая к плечам, и медленно гладит кожу, наконец-то не скрытую тканью одежды. Тепло, открыто, близко.        — Ну, раз так… — Минхо утекает ладонями с талии вниз — гладит мимолётно бока, ягодицы, сползает к бёдрам, крепко подхватывая под них Джисона, и подтягивает к себе ближе.        Джисон улыбается абсолютно обескураженно, даже на мгновение теряя всю свою спесь — выглядит просто счастливым, как никогда, да и всё. Никаких его игривых взглядов и играющих бровей. Почти.       — Слушай… — он кусает нижнюю губу, заинтересованно ведя взглядом по шее вниз, к груди, и туда же, где задержался взгляд, кладёт и ладонь, кажется, пытаясь прислушаться к биению сердца под ней, — А ты теперь получается неприлично богатенький альфа, что нарасхват?       Невыносимый.        — Хорошо, что ты меня раньше расхватил, да?       Джисон деловито кивает, удобнее усаживаясь на бёдрах.       — Да, я вообще у тебя замечательный.       У него.        Да, точно, у него.        Минхо жмурится, пытаясь совладать с эмоциями, что рвут его грудную клетку изнутри. Он завтра проснётся здесь же, с Джисоном под боком и, скорее всего, им отчаянно искусанный, а ещё насквозь пропахший мускатным орехом и… всё. Просто проснётся и, может быть, пойдёт готовить им обоим завтрак, а может лишь уткнётся в волосы Джисона, подтянув его поближе, и продолжит спать.       Всё, что угодно. Никакого душа до скрипа и половины флакона эвкалиптового парфюма.              — Эй… — Джисон осторожно касается губами его век, безмолвно прося их разомкнуть, и трётся виском о висок. Заземляет. Минхо раскрывает глаза, пару раз глупо моргая, чтобы заставить их перестать блестеть от влаги. Наверное, получается у него отвратно, потому что Джисон улыбается ему не своей шалой улыбкой, а той, что тоньше и нежнее. — Всё хорошо.        Не вопросом. Утверждением. Как хотелось уже давно.       — Да. Просто не могу осознать.       — Да, это… тяжело, — Джисон медленно кивает, рассеянно водит раскрытой ладонью по его груди, кажется, совершенно потерянный в своих мыслях. Минхо бездумно гладит его бёдра. — Тяжело менять семь лет брака на всего три года отношений с любовником, м-да. Или тайным бойфрендом? А, неважно. Ну да ничего…       И хихикает, мать его.        — Хан, блять, Джисон…       Он его закусает всего. Обязательно. У них ведь теперь есть всё время мира.