what you want!

он просыпается под звук слива. продавленная подушка под щекой настолько нагрета теплом его потного лица, что тошнота подступает к горлу, и духота закрытого помещения с зашторенными окнами ситуации никак не помогает. темень в комнате стоит полная, единственный источник света – желтый шрам из под закрытой двери в уборную, подарок тамошней лампочки. ряды бутылок жадно жрут подношение скупого света, мерцая бликами. бутхилла все еще тошнит. аргенти, судя по новым звукам, умывается, как обычно набрызгивая целые лужи на пол, пропитывая водой видавший виды коврик.  в желудке больно и холодно, в горле сухо. наверное, будь он сейчас в ванной комнате, он бы вылизал от жажды эти лужи, но даже таких почестей бутхиллу не светит – и он поступает совсем не мудро, вслепую шаря ленивой, свисающей с кровати ладонью, пока рука не сожмется на горлышке хоть какого-то пойла. удивительно, но ему везет – это кола. теплая и уже без газа, сахаристая и странная, но лучше привкуса кошачьей мочи на желтом языке. удача сменяет улыбку на пинок довольно скоро – и через пару минут мозг бутхилла раскалывается на тысячу кусков остробокого болезненного конструктора, стоит аргенти пинком открыть дверь и ударить бутхилла по глазам божественным сиянием тухлой дешевой неэкономной лампочки – почему-то в памяти скользят эпизоды уроков литературы, мифы про богов, на которых нельзя смотреть, иначе испепелишься. что ж, новый век deus ex machina, но вместо механизмов – умирающая лампа накаливания.  – иу, – аргенти картинно морщит нос, веет приторным душком зубной пасты для дошкольников, со вкусом розовых жвачных пузырей. – знаешь, я думал ты проветришь и уберешься, пока я привожу себя в порядок.  бутхилл беззлобно мычит что-то типа «иди нахуй», перекатывая лицо с одной щеки на другую, отворачиваясь от источника света и шума и запаха зубной пасты. оказывается, на этой стороне кровати лежит его телефон. на разблокированном, затемненном режимом энергосбережения экране какая-то побочная информация, мусорные уведомления, пугающая отметка красного на сдыхающей батарее и время – почти шесть вечера. еб твою мать. поспал.  – э-эй, - аргенти ноет, ложится рядом, закидывает ногу на него, руку на него, ласкается губами в его затылок. приятно пахнет, правда. чистотой и сладостью, «вампирской кровью» от bath and body works. на аргенти лосины в дырочку и большая черная футболка с какой-то готической белолицей куклой из аниме, красные носочки. вымытый, в порядке и домашний, обнимает бутхилла-развалюху и вжимается в отвратительный запах его перегарного, изнеможденного тела, гниющего на кровати до самой ночи. – не умира-ай сейчас, я только что заказал поесть. алло? ты живой? алло-о. голос как вертящееся сверло с алмазным напылением, врезается в барабанную перепонку и причиняет боль, и глушит любые мысли в гудящей осиным гнездом взьерошенной голове. бутхилл вытягивает одну руку, чтоб вцепиться в чужие свежевымытые волосы у корня, а затем дергается от наигранного визга, скрывающего в ноте сердца задушенный и взволнованный полустон. это старый трюк. они оба любят путающиеся в их волосах пальцы, резковатые подёргивания, массажные движения по скальпу. этот один-единственный сокровищно запрятанный стон пробуждает в потраченном бутхилле волю к жизни. он снова поворачивается к аргенти, пусть от таких частых верчений башка кружится на раз-два. за лежащим аргенти все еще сверкает прямоугольный нимб включенного в ванной света. красные жженные волосы с белым тарантулом ладони бутхилла в них, русые корни закрашены свежо и хорошо, их не разглядеть. аргенти жмурится как испуганный. его горло судорожно сглатывает слюнявую пустоту. бутхил немного играет так, тянется вонючим ртом к свеженькому, начищенному, пробивается сквозь хлипенькую броню чужих возмущений, оставляет жаждущий поцелуй и пачкает кислотой собственной слюны, но их языки по итогу трутся, и вибрация чужих стонов резонирует в голове, катится вниз по горлу, как сладкая таблетка. руки аргенти тоже гладят его затылок, вцепляются в заднюю часть его шеи, словно руководят. пара-тройка секунд нелепого игрища в удушение, его шея в чужих ладонях, задушенная истома в его стенаниях, смешки и покусывания. они лижутся как щенки.  внизу живота пульсация настолько сильная, что там будто второе сердце. бутхилл чуть дергает вниз его черные лосины, высвобождает одну выпирающую бедренную кость и гладит её жадно-жадно-жадно, как зубами можно гладить куриные косточки, сдирая остатки мяса. но аргенти как-то вертится, как-то морщится – подожди. и подтягивает резинку штанов обратно. читает вопрос в глазах раньше, чем непослушный тяжеловесный язык бутхилла успеет выпалить «что не так?». в ответ бутхилл получает надушенный ополаскивателем целомудренный поцелуй в висок и тихое обещание «я сейчас приду». аргенти опять пропадает в ванной и закрывает дверь. это время, меньше минуты, бутхилл проводит в каком-то странном, давящем со всех сторон параличном полуприходе – темнота и одиночество ощущаются по-другому, резко и жгуче после только что испытанных света и близости. когда аргенти возвращается, бутхилл вцеловывается в него так, словно не видел вечность.  что-то острое вжимается в его прелую кожу, распаренную духотой. что-то холодное жгуче скользит по теплой плоти его предплечья, когда аргенти слегка отталкивает, чтоб сделать глоток зернистого углекислого воздуха и отвести взгляд к окну, которое явно следует открыть. когда он это делает, то от вечернего ветра по бутхиллу вздымаются полчища мурашек. он пялится в освещенную уличным светом фонаря бритву для бровей, розовый пластик которой зажат в плотной хватке аргенти. нечаянная рана горит и жжется, сочащаяся полупрозрачным, полурозовым соком застенчивой сукровицы, неуверенной в том, хочет ли она выпускать наружу насыщенную кровь.  – я и тебе принес. не хочу играть в одни ворота.  на прикрытую футболкой brokencyde грудь бутхилла приземляется точно такая бритва, только с рукояткой цвета леденцового ментола вместо сахарной ваты как у аргенти. закатывая глаза, чтобы лучше отрыть в черепушке ночные события, бутхил вспоминает, как жгуче клялся совершить нечто подобное и одобряюще потакал сексуальным девиациям аргенти, включающим вампиризм и тягу к причинению и получению боли. ясно. ночью он наговорил лишнего, и аргенти вцепился зубами в открывшуюся возможность. хорошо-хорошо, черт с ним, бутхилл все-таки решается быть человеком слова и держать его до конца. по крайней мере, ощущения рассекаемой лезвием кожи для него не новы, хоть он и «чистый» от самоповреждений уже три месяца.  со сломанным, ржавым кряхтением, бутхил полусадится, ища у смятой подушки опоры, и хватает непослушными пальцами скатившуюся к подвздошной кости бритву. все в ауре аргенти сейчас игривое и дразнящее, как газировка с обилием пузырьков. он возвращается на кровать и мягко проводит бритвой по приоткрывшемуся низу чужого живота – гладит, а не режет.  его мягкие губы тепло выдыхают на ухо, успевшее немного окоченеть от проветривания: – я надеюсь, тебе понравится. ты ведь не против, да? можешь резать меня в отместку, я разрешаю. это так горячо, я- ай!  аргенти дергается скорее от неожиданности, чем от боли, потому как через секунду после ранения на его лице расцветает ликующая улыбка. что-то типа «я знал, что ты не отступишь и исполнишь мое желание».  – я думал у тебя стремный фетиш на кровь, а не на то, чтоб языком молоть. принимайся за дело, пока я добрый и мало что понимаю.  эволюция улыбки аргенти из ликующей в кровожадную немного напрягает и бутхилл лижет свое свежеиспачканное лезвие, чтобы обозначить территорию – он такой же равный, хоть и менее охваченный энтузиазмом участник данной игры. кровь на вкус как кровь, не горькая как слезы, маслянистая что ли, но через микробное месиво на языке эти полутона вообще пробиваются очень слабо – уж простите, бутхилл не сомелье! что такого особенного аргенти нашел в этой затее ума сложно приложить, но он наносит ответный удар – порез – холодит острым ощущением, жалит, и бутхилл старается сжимать зубы и не дергаться, абы ненароком не впить свою плоть плотнее в лезвие, не насадиться на сталь мясом сильнее, глубже.   целью становится середина его запястий. аргенти намерен вскрыть его старый бугристый шрам, мягкий, пухлый и бело-розовый. вроде нельзя так делать, может возникнуть келоидный рубец и все такое, но на бутхилле в целом проблематично найти живое место, так что он смиряется с участью быть помеченным на раннее использованных участках своей видавшей виды кожи. лезвие вспарывает мягкие податливые ткани, и не успевает бутхилл зашипеть и зажмуриться в болезненном легком отвращении, как аргенти напоминает действием, что его желания не ограничивались резьнёй – его пальцы раздвигают две получившиеся мясные складки, края свежей раны, и бутхилл погружаются в ощущение, словно его рвут на маленькие кусочки, отщипывают мякоть. аргенти кладет самый кончик языка в получившееся кровавое лоно и бутхилл стонет, откидывая голову назад, стукаясь затылком об изголовье. это странное ощущение. склизкий ожог, как мокрый огонь, как лава, лижущая внутри – аргенти подбирает шелушащимися губами резвые струйки крови и сглатывает их с голодной и детской жадностью, с неутолимым голодом, будто оставшиеся на руках капли растаявшего, уже съеденного мороженого. ненасытный, надо ещё-ещё – но бутхилл напоминает, что аргенти сказал «не хочу играть в одни ворота». напоминает и режет тоже – и к этому моменту до них доходит, что надо бы раздеться, чтоб открыть больше кожи.  скрывавшаяся под футболками кожа бледная практически до серости, мышцы живота подчеркнуты истощением – трупы и скелеты, но живые и дышащие, испытывающие столько, сколько вообще возможно, и явно больше, чем эти двое могут уместить в свое понимание.  – мило, – выдыхает аргенти ему под челюсть, целуя там же, оставляя невидимый отпечаток его крови вместо следа красной губной помады.  уже тянет трахаться, если честно, но условие есть условие, и бутхилл показывает намерения, трахая лезвием рану: неглубоко, на шишечку – тухлое выражение. аргенти шипит сквозь зубы и выгибает спину, проглатывает «достаточно», потому что этого недостаточно – он ненавидит это и хочет продолжения, боль слаще искусственных подсластителей, естественней цикла самой жизни. он не должен сдаваться первым в своей затее. он выпьет бутхилла досуха, залижет насухо, заштопает зубами, выест как спелую мякоть из горькой кожуры, оставит лишь оболочку, раз уж на то пошло – но не сдастся первым.  бутхилл боится делать это, он слишком несмышленый в расположении жизненно важных артерий – себя он резал не особо-то глубоко, да и если дело доходило до настоящего мяса, то ему везло – он не портил ничего безвозвратно, его запросто штопали и отправляли восвояси, снабдив религиозными брошюрками о том, как любит его бог. он не хочет касаться потенциально опасных зон, бродить по телу аргенти как по минному полю, но что-то нашептывает на ухо, напевает песню сирены: вонзи сюда свою бритву, в это сладкое, ждущее, жаждущее место, целься в его шею. перережь ему горло, в конце-концов. бутхил стряхивает позывы – он бредит, нельзя прислушиваться к себе – но белая шея, даже не испачканная укусами и засосами, будто напрашивается сама быть истерзанной и изрезанной.  на шее свободно висит потертый шипастый чокер. бутхилл гладит его шипы, выпускает очередную парочку вздохов в уже давно заиндевевший воздух в ответ на влажные хлюпанья рта аргенти, присосавшегося к новому ранению как пиявка, и спрашивает потусторонним голосом, наглухо шокированный собственной наглостью: – можно мне порезать твою шею? – и быстренько добавляет, будто это способно сделать ситуацию лучше. – я сделаю лишь маленький надрез сбоку. действительно крохотный, ты сможешь спрятать его под пластырем.  к его удивлению, ебнутый фрик аргенти лишь хохочет, а не обзывает его неразумным безответственным ублюдком, не мыслящим о последствиях.  – я так смотрю, кое в ком всё же расцвел азарт? не успевает бутхилл ни дать ответ, ни даже его придумать, как аргенти снимает чокер и подставляет шею, склонив голову к плечу, откинув волосы с доступной к мучению стороны.  – сделай это, – его губы вновь растянуты в сдержанной подбадривающей усмешке, но глаза горят, горят нехорошим огнём, горят и в них можно прочесть самыми доступными словами требование, а не просьбу «сделай это, сделай это, сделай это сейчас».  он прижимает губы к намеченному взглядом месту словно в качестве репарации за дальнейшее. на поцелуй вместо языка отвечает загнанный, возбужденный пульс. так рядом что-то важное, нужно действовать аккуратно – порез не глубже пореза от бумаги, давай, давай, ты захотел, ты сможешь – и его сердце бьется в стократ быстрее, чем даже пульс под его губами.   – я делаю это, – бутхилл предупреждает и ему отвечают высоко звучащим согласным мычанием, перерастающим в раскрыторотый стон от момента первейшего касания острого края стали и до рассекания кожи, когда вокруг раны расцветают красные подтёки. его слюнявая пасть не может себя удержать от этого, и бутхилл жадно впивается в зазывающую испробовать себя рану.  аргенти издает частые, пульсирующие стоны, ошалевшие и ошарашенные, впивается ногтями в заляпанную простынь и подаётся бёдрами наверх, жалко и бессильно, нелепый, такой нелепый, и его кровь пьется как вода.   пожалуй, на таком моменте люди просят себя трахнуть. аргенти же не просит ничего, лишь вцепляется в чужое плечо, не отталкивая и не прижимая, не держит, а опирается, стонет имя абсолютно беспричинно, и его бритва бесполезно торчит в сжатом кулаке. его рану жрут, дербанят и выпивают, и он не против, совсем не против, он бы и дальше давал поедать себя, если бы бутхилл не пришел к полному осознанию происходящего первым, очнувшийся после кровожадного ража. бутхилл смотрит обеспокоенно, шлепает по щеке и спрашивает «ты как?» и снова находит вместо ответа лишь очередную радостную улыбочку.  – лучше и не придумаешь, – зубы в улыбке сжаты, глаза зажмурены. будто очень сильное опьянение, эйфория. разве он потерял настолько много крови, чтоб парить в облаках?  бутхилл кривит губы. не сказать что ему не нравится это – ему слишком нравится это. но аргенти сейчас такая тупая кукла, что страшно с ним играть – ну а вдруг сломается? с тяжелым вздохом, приходится отказаться от продолжения.  бутхилл мысленно дает себе оплеуху – а ведь изначально он держал всю эту идею под сомнением.  – ладно, – он аккуратно вытаскивает лезвие из плотно сжатой руки аргенти, будто вырывает цветок с корнем. сбрасывает обе бритвы за кровать, чтоб не наступить на них, пусть лучше валяются в пылюге, потом как-то найдет и выбросит. – мы оба липкие и отвратительные, а я так вообще не мылся после пьянки. как насчет принять ванну вместе? потру тебе спинку и обработаю твои раны, всё включено!  аргенти виснет на его шее, устроив лицо на его плече и потираясь щекой, издавая странные звуки, то ли плаксивые, то ли довольные. приходится гладить его голую спину в холодном поту и говорить глупые утешения в его волосы, пока он не отлипает сам и не говорит: – пошли.  *** мыльная вода жжется, целуя раны. погружаться в неё одновременно приносит облегчение и наполняет отвращением; чистой и яркой, обновленной и жгучей болью. аргенти гладит воду, опираясь спиной о теплую грудь бутхилла, пока бутхилл берет на себя обязанность опираться о холодный край ванны. все еще ищет способ загладить вину за жадность. фантомный вкус аргенти не покинул его ротовую полость даже после чистки зубов и полоскания. после мытья все раны следует залить хлоргексидином – хорошо, что его осталось много после недавнего пирсинга. потом надо укутать аргенти и себя в бинтах и пластырях. забирать пиццу с порога, наверно, уже бессмысленно – бедняга промерзла насквозь, скорей всего. хотя, всегда можно разогреть, так что- – это было так хорошо, – аргенти соскальзывает под воду, будто бы бутхилл горка из аквапарка. только сбитые колени торчат над рябящей поверхностью в линялых клочках мыльной пены.  – поумерь свою кровожадность, я не собираюсь делать это опять, алло-о.  – да кто бы говорил о кровожадности! – аргенти выныривает и плещется водой.  каждую его свежую рану хочется зашить и распороть, исследовать и поглотить, нажимать на эти болезненные клавиши, рождающие звуки болезненных скулежей – бутхилл отводит взгляд.  лучше уж думать о разморозке пиццы.