Чизкейк готов, Данечка

В чем главная проблема маленьких городов? В том, что по часу приходится морозить жопу на остановке, ожидая автобус? В том, что власти десять лет подряд ремонтируют центральную улицу города, забив на все остальные? В низкой зарплате? Все это есть, безусловно. Но самый изюмный изюм заключается в том, что здесь все друг друга знают. Здесь не работает теория шести рукопожатий, это скорее большая деревня. Куда бы ты ни пошел, везде можно услышать: «Мы вместе учились», «Это мой дальний родственник», а ещё лучше — «Мы раньше встречались». Существует особая категория людей, которую я называю «бывший коллега, который свел с ума и исчез из моей жизни». Она касается только одного человека, которого я одновременно хотел бы увидеть снова и не вспоминать никогда. Кто знал, что Катя, которая пригласила меня на празднование своего дня рождения, знакома с Максимом? Никто. Ведь люди в здравом уме не чекают списки друзей своих коллег по работе. И лучше бы я был не в здравом и все же проверил связи. Допиваю коктейль, про себя отмечая разводы на стекле бокала, но прикрываю на это глаза – не самая чистая посуда, но и не самая грязная тоже. Максим. Его я помню как раз по соцсетям. Когда-то давно я прочекал всю его страницу, все фотки, где вечно была толпа ребят, часть из которой сегодня также здесь обитала, будто они все склеенные. Не подумайте, что я маньяк или сталкер – конкретно на этот ресерч был веский повод, но веским он был только для меня. И цель – не Максим вовсе. Его лицо и правда тогда примелькалось: дурацкая борода, которая с его детским лицом смотрелась просто смешно; его извечная любовь закидывать свои руки на чужие плечи, которые не хотелось, чтоб кто-то трогал; его улыбка – она, в целом, была ничего – обычная идиотская улыбка. Он ею светил даже сейчас, подтанцовывая под легкий бит чего-то клубного, отражающегося в волнах на дне бокала и давящего на уши. Я бы и не напрягся, увидев его сегодня, но спустя примерно час безудержного клубного веселья, он подплыл ко мне сам, конечно, в компании именинницы – похоже, она представляла друг другу всех своих друзей. А то вдруг кто-то кого-то еще не знает? — Привет, я — Макс! — он дружелюбно протянул мне руку, и в ответ я назвал свое имя. Катя объяснила: — Мы раньше с Максимкой учились в одной школе, считай с детства дружим! — Приятно познакомиться, Макс. – улыбнулся я больше из вежливости. Катя взяла со стойки коктейль, размазывая по покрытию конденсат, и наклонилась поближе, чтоб я расслышал: — Надеюсь, ты тут не скучаешь! Трудно наверно, когда знакомый только один? Я замотал головой. Один. Зато знакомых знакомых тут целая толпа. — Все супер, Кать. Иди веселись. У тебя как-никак праздник! – я даже подмигнул для уверенности. Катя в ответ улыбнулась, а статуя Максим рядом вдруг подал голос, и смотрел при этом на меня: — Слушай, у тебя какое-то знакомое лицо. — Уверен? – я пожал плечами и вернулся поближе к стойке бармена. Сел на стул. Максим сел рядом. — Да, или может, кого-то напоминаешь! — Ну, городок все-таки маленький. Может просто на улице пересекались. Этот коктейль был слаще и даже вкуснее, я протолкнул трубочку к самому дну, ощущая, как по горлу разливается горьковатый привкус вермута. Сойдет. Еще немного, я дойду до разговорной кондиции и сам подсяду кому-то на уши, подобно Максиму. Буду социализироваться. — А ты Катю откуда знаешь? — Работаем вместе. — Давно? — Да не сказал бы. – пора бы эту историю заканчивать. Как назло, вариантов слиться, не находилось, и я даже прикинул, что можно отправиться на поиски туалета и никогда не вернуться. Прям как батя, но не за хлебом. Не успел я сделать хотя бы шаг, как диджей до минимума сбавил музыку и в центре зала, звеня включенным микрофоном, возникла Соня – лучшая Катина подруга. Началась поздравительная речь на добрых 10 минут, под которые гости успели как следует пошуметь, покричать поздравления, даже пустить пару слез. Меня самого едва не проняло, а вот Максим рядом шмыгнул носом – я услышал, и следом шмыгнул в небольшой коридор, который, по ощущениям, должен был привести к уборной, и привел. Знаете тот момент на вечеринке, когда вы остаетесь один на один с зеркалом в туалете, и выясняете, кто сейчас здесь самый бухой? Я выяснил это достаточно быстро: немного шаткая стойка, блеск в глазах, румянец на щеках и растрепанная прическа. Кажется, сейчас я уже почти готов танцевать в середине танцпола или ворваться на сцену. Правда, ключевое слово здесь «почти». В каком бы я ни был состоянии опьянения, у меня нет функции «забыть случившееся» и, честно, я бы не хотел умереть от кринжа в 23, вспоминая все это на утро. В большом зале музыка загремела снова и все вернулось в движение, чуть более ритмичное, чем до этого. Катю я заметил в вип ложе, и протолкнувшись через потную толпу, проследовал туда в обнимку с коктейлем. Она общалась с девчонками, парни тоже активно что-то обсуждали, пока Соня не начала перекрикивать музыку: — Ребятки, а давайте сыграем во что-нибудь? О нет. Я не в той комнате. — Если это «бутылочка», то идея провальная – первой отозвалась, кажется, Таня,– брюнетка с милыми чертами лица и в ярком платье. – Я не хочу чтобы мне попался, например, Максим. Понимаю, Таня, как же понимаю. Я сжал рукой бокал, снова отпил, и привалился к небольшой гладкой колонне, которая, видимо служила разделением двух зон. Парни заржали, пока Максим показывал Тане средний палец. Она показала ему язык и теперь я припомнил, что и она была из той самой компании с фоток Максима. На душе стало как-то тревожно с этого. Если она, то вдруг еще и..? — Да хрен с вами! – Катя вылила в себя коктейль и даже не поморщилась. Я улыбнулся ее задору и решил, что готов поддержать любую ее идею, которую она сейчас, несомненно, вывалит. И она вывалила: – Давайте сыграем в что-то типа крокодила или как его там! Поделимся на команды, один будет показывать загаданный предмет, другие отгадывать: и кто проебал вспышку – пьет залпом шот! — Только делимся на команды, где и девушки и парни! – поддержала ее подруга, чье имя затерялось в ненужном хламе на задворках сознания. Соня повернулась ко мне: — Ты с нами! Давай, садись! – она похлопала по месту рядом с собой. Максим подал голос: — Подождите пять минут, еще парни придут, и, в принципе, можно! Внутри снова что-то неприятно ухнуло. Какие нахуй парни, Максим? Двое туловищ отделились от соседнего дивана и под крики собравшейся компашки отправились за новыми напитками, так как старые на столиках рядом уже почти опустели. К тому же и призовых шотов тут не было. Катя затянулась вейпом и поделилась с подругой. К нам присел еще один чел со смешной надписью на футболке, судя по движениям рук на чужой талии – парень Тани. И все мы немного подсобрались плотнее на тесном диванчике. Я поддался алкогольным парам, но выходило из рук вон плохо. Что-то неприятное скреблось в глубине души, и я не мог залить это противное чувство ничем. Ребята рядом смеялись. На танцполе тела сливались друг с другом в сине-лиловых лучах прожекторов. Катя притянула меня за плечо, минуя Соню, явно собираясь что-то интересное сказать, как внезапно компания взорвалась счастливыми воплями и смехом. Кто-то соскочил с мест в ту же секунду. Я повернул голову ко входу синхронно с Катей, утеряв сразу и без того некрепкую нить разговора. Глаза бегло прошлись по новопришедшим: бритая Никитина башка – еще одного кореша Максима. Двое типов со знакомыми лицами и неизвестными мне именами, девушка с белыми волосами в красивом приталенном костюме, которая сразу же подскочила к Кате обниматься и вручать красивый праздничный конверт. Один. Два. Три. Четыре. Теория маленьких городов. Уравнение, где 1+1=2. Два означает двух старых знакомых, которые непременно столкнутся, как бы ты ни хотел обратного. Вокруг словно опустился огромный купол, и музыка мгновенно перестала проникать в мои уши. Пять. Острые плечи, длинная шея, немного вьющиеся волосы – я узнал его прежде, чем успел подумать. Хотелось бы не узнать, да. Прикинуться, например, незнакомцами. Я пару раз проворачивал такое с бывшими одноклассниками или коллегами, когда не было настроения здороваться. Но с ним... с ним бы так не вышло, даже если очень захотеть. Бегло оглядев его фигуру, я вновь вернулся к его прекрасной верхней половине: стоял он полубоком, здоровался с девчонками и обнимался, улыбаясь, как всегда ярко; той улыбкой, которую я когда-то успел запомнить и впитать. Он пожимал парням руки, явно что-то увлеченно рассказывая, я тупо следил, как шевелятся его губы, застыв, будто передо мной возник призрак, и когда заметил, что он перевел взгляд на меня – было уже поздно. Для побега, как минимум. И до игры в незнакомцев тоже. Для всего, блядь. Я выдыхаю, стараясь незаметно привести себя в чувства, хоть и ощущаю, как ноги налились ебучим цементом. На лице напротив появляется легкая улыбка, чуть удивленно приподнимаются брови, и я понимаю, что Даня все еще смотрит именно на меня. Кивает. На фоне недавних бурных обниманий с девчонками выходит натянуто, видимо, он и сам не ожидал со мной встретиться. А может, дело в чем-то другом, кто его знает? В уши снова начинают проникать посторонние звуки, разговоры и смех, музыка; в легкие возвращается кислород. Я киваю в ответ, улыбаясь, и разворачиваюсь к бокалу. Таня берет все в свои руки и мы, наконец, начинаем играть, разбившись на две команды. Даню позади усаживают девчонки, за высокую спинку диванчика, разделяющего наши команды. Я слышу его голос – все эти до неприличия знакомые вибрации, которые я все еще способен вычленить в ужасном шуме вокруг, и меня от этого мурашки бегут по коже. Угадать "стол", "аппетит" и "подарок" не сложно, а над новыми словами мы много тупим и смеемся, пока Таня выгибает пальцы, чтобы обозначить задуманное. Я вкидываю пару предположений и делаю глоток из бокала. Вокруг все становится гудко, и я замечаю, что и сам начинаю громче говорить и смеяться. Таня и Катя урывают момент, чтобы командно сбегать в туалет и прерваться, и хоть на диване становится свободнее, Соня, что все время сидела рядом, не отлипает. Залезаю в телефон, чтобы проверить, как же тупо – время, и Соня наклоняется ко мне ближе: — Не хочешь уединиться ненадолго? Поворачиваю лицо и вижу, что Соня готова. Прям сильно готова к отправке домой и принятию полисорба, чтобы хоть как-то минимизировать получаемый от алкоголя урон. Ну и, видимо, дать малознакомому челу в клубе тоже готова. — Сонь, ты извини, но– — Да брось. Это на десять минут. – Соня случайно-специально касается моего колена рукой. Я раздраженно вздыхаю, но Соня, похоже видит в этом дыхании зеленый свет. — Может быть все-таки рассмотришь другие варианты, Сонь? — Не-а, хочу тебя. Катя показывала твой акк, и я очень рада, что ты пришел сегодня. – у Сони на губах блестит бордовая помада, алеют от алкоголя щеки. Ее уложенные локоны уже почти касаются моей груди. Она наклоняется ближе, а я пытаюсь найти за спиной пространство для отступления. И о ужас, врезаюсь в спинку дивана затылком. — Может посмотришь за соседним столом или на танцполе? Соня упертая. Соня тянется губами к моим губам, и я борюсь с желанием улизнуть отсюда без лишних объяснений. Позади звучит его голос: — Вань, там тебя Катя звала, у нее какая-то беда с телефоном. Можешь к ней подойти? Даня. Лицо так близко, наверное, ближе Сониного. Я сглатываю, касаясь взглядом Даниных губ, и отлепляю от себя руки своей эротически настроенной соседки. Иду в зал – искать Катю. Наверное, она где-то тут? От Даниного голоса по телу вибрации идут – недобрый знак. На плечо ложится рука, поворачиваю голову и снова – он. — Где Катя-то? — Понятия не имею. – бросает Даня равнодушно. И перекрикивает музыку, добавляя: – Я просто подумал, тебя надо спасать. Соня. Да. Реально от Сони? — Спасибо за заботу. – отвечаю максимально сухо, насколько способен язык пьяного человека, который противоречиво желает раствориться сейчас в пространстве, отдалиться насколько это возможно, но еще сильнее желает контакта. Причем, сука, любого контакта. Прямо как Сонечка тридцать секунд назад. У Дани на лице снова улыбка. А я хочу выпить еще. Нахожу у стойки пустое место. Даня садится рядом и делает заказ. Бармен суетит туда-сюда за стойкой в явном пятничном ахуе, а Даня выдает: — Видать, запара. — Ага. — Рад тебя видеть, Вань. Сука, убейте меня. Бармен, подмешай мне в коктейль яда. — Взаимно. Кончики пальцев уже пронзает колючками. — У тебя все в порядке? Звучишь как-то печально. Я впиваюсь ногтями в ладонь и ловлю на себе Данин взгляд – глаза, такие же красивые, как и раньше. Более строгие черты лица, чем я успел когда-то запомнить. По-другому уложенные волосы, едва заметная щетина - обычно Даня вылизывал ее дочиста из-за рабочего дресс-кода. Чуть повзрослевшая версия человека, который когда-то разбил мне сердце, сам того не осознавая. — Все ок. Ты как? Бармен ставит перед нами коктейли и я отпиваю, чтобы себя занять. Даня обнимает бокал руками и хмыкает: — Ты не рад меня видеть? — С чего вдруг такие мысли? — Твое лицо... – он прикрывает рот рукой, чтоб не рассмеяться. – недовольное. — Ой, ну ты серьезно? А вот и они: рабочие шуточки про злое лицо. За долгие годы наслушался этих приколов – и больше всего именно в рестике. Ну а дальше что? Перетрясем общие воспоминания, поболтаем как ни в чем не бывало, а потом по домам на одном такси, как раньше после сменки? Я знаю, чем закончится этот разговор, даже если прекратить все сейчас. Лишь моя голова коснется подушки, мне снова приснится Даня. Даня на бывшей работе, Даня смеющийся, Даня друг, Даня классный и близкий, Даня, Даня, Даня. — Давно хотел с тобой поговорить. Коктейль застревает между горлом и солнечном сплетением, я впиваюсь свободной рукой в поверхность стула, и спрашиваю: — О чем? — О том что скучал, например. Да и много еще о чем. Не надо, нет. Не нужно мне твое «скучал» в том смысле, в котором ты можешь мне его предложить. Мне больше не из чего себя клеить. — Как мило. – хочу уйти, вдохнуть свежего воздуха, но вместо этого ощущаю лишь Данин парфюм. И какого хера он наклоняется ближе?! — Звучало не искренне. — Ну а что ты хочешь? – в упор поворачиваюсь к нему. Колено касается его. Память сразу обжигает вспышкой: как Даня сидит бок-о-бок со мной, учит барную карту, а я его проверяю, будто у меня нет дел – потому что если дело касается Дани, то идите вы нахуй со своими заказами. Умело делаю вид, что не замечаю, как плавлюсь от касаний к чужой одежде, как чувствую Данину руку, касающуюся моей, пока я в руках держу листы с рецептурами. Как гляжу на плавные движение его грудной клетки, пока моя ходуном от близости ходит. Даня, видимо, теряется, чуть скашивает в сторону взгляд, и спрашивает: — Ну а ты разве не скучал? Давно ведь не виделись. — Ты мог написать, если хотел, например. Интернет пока еще не отменили. — Не мог. Надо было в живую. Да и я все случая ждал. – улыбка у Дани выходит натянутой. Он потирает рукой шею, выдавая несвойственную ему скованность. Я был знаком с такой Даниной версией в первые три дня его стажировки, а потом он освоился и отбросил все это "извините" и "подскажите пожалуйста, а когда будет готов заказ?" Я делаю глоток, потом еще один. И еще. Внутри звучит голос разума «Ваня, не надо тебе это все, вали домой. Миссия "повеселиться" провалена. И я слушаю этот голос. И сверху Данин, который мне в грудную нож вхуяривает: — Вань, я много о тебе думал. И кое-что понял о тебе, ну то есть, кажется, понял уже давно, но... в общем... – пока Даня мнется, в груди дыра все шире и шире. А я-то, придурок, думал, что пережил это все и оброс броней. Смотрю в Данины красивые глаза и понимаю – что против такого взгляда любая броня не имеет силы. — Я в туалет отойду. Выхожу из клуба, одной рукой уже вызывая такси. Глаза скользят по пьяным веселым толпам, что кучкуются у входа, деля сигареты между собой. Клубная вывеска чуть расплывается перед глазами, и я понимаю, что я тупо сейчас от бессилия слез не сдержу. Какое же я ничтожество. Кусаю губы, обновляя приложение на десять раз, будто от этого тачка приедет быстрее. Замечаю движение сбоку, и глаза закатываются сами собой – последняя защитная реакция измотанного организма. — Я наверно тебя расстроил? Ровно двумя вещами: когда оборвал все общение еще тогда, и когда сегодня заявился на вечеринку со своими ебанутыми вопросами. — Ты это так называешь? Расстроил? – иду в наступление я. Глаза у Дани вспыхивают. Я трясусь, как сука, от мороза и злости, а он предлагает с таким лицом, будто эта невероятная светлая мысль спасет человечество: — Давай сыграем в две правды и одну ложь? — Иди нахуй, Даня. Даня только усмехается в ответ: — Это когда-нибудь работало? Ты сто раз меня в запару посылал! — Нихуя, я тебе такого никогда не говорил, – только в мыслях – ты бредишь, что ли? — Но сто раз хотел. У тебя по лицу было видно. — Чего тебе нужно? – запихиваю руки в карманы куртки подальше, сжимаю в одной руке ключи с брелком в качестве заземления. Даня никак не успокоится: — Сыграть, я же уже сказал. — Че нахуй за игра такая? Даня вздыхает, будто только что скинул с плеч тяжелую ношу, топчется на месте и выдыхает: — Две лжи, одна правда. Суть в том, что у нас одна ночь, две возможности спиздеть и один раз – сказать правду. Мы сами решаем, что говорить. — Ночь уже скоро закончится. – ворчу. По ощущением уже часа четыре, но кто его знает. — Хуй там, ночь закончится, когда ты захочешь. Набираю полную грудную клетку воздуха, оглядываюсь через плечо: вдруг кто-то смотрит? Словно сорваться в ебучую бездну хочу, пока Даня мне подсыпает поводов для нового витка моей депрессии. Вокруг всем курящим, дышащим, употребляющим беспросветно похуй на наши игры, на меня, и на Даню в частности, наплевать на подъезжающее такси. Застываю и правда будто перед прыжком. Я все равно окажусь на дне пропасти, так почему бы ни сделать это изощреннее? Добавляю насильно веселость в голос: — Ок, давай сыграем в твою херню, все равно я ненавижу ебаные клубы. —Смотрю на машину: номер нужный. Спрашиваю: – какой адрес назвать? Не хочу торчать здесь. По Дане вижу, что мнется тоже. Думаю, хоть секунда промедления, и я все нахрен пошлю, особенно Даню, куда подальше, туда, где он тусовался последние три года. — Надо закрыть один гештальт, так что до круглосуточного. — Это ты о каком гештальте? Мы вроде никогда с тобой не мечтали тусоваться в магазе, как парочка беспризорников. Даня обходит тачку и садится, хлопая дверцей, будто это он такси вызвал, а я уже взвыть готов – если упущу хотя бы это, сука... никогда же себе не прощу. Через минут двадцать мы уже втыкаем около прилавка с блядским творожным сыром. — Маскарпоне или рикотта? — Че? Даня подкатывает глаза: — На чизкейк какой лучше подойдет? Ты же у нас повар! — Ой, иди ты! Уже не повар. – освобождаю из кармана вспотевшую, мать ее, руку, и беру с полки две банки маскарпоне, на автомате изучив срок годности. Что бы не затеял этот ебучий бес, я готов принять правила. Гештальт? Ладно. Он и сам уже мог догадаться, что я поползу за ним, как сучонка, что бы он ни предложил. Даня, тем временем, спрашивает: — Ты же не уснешь, пока мы не приготовим? Думаю: я не усну еще недели две. Как и каждый раз после нашей встречи. Трудно спать, когда во сне приходишь ты, и вынимаешь из груди то, что еще не сломано. Изрекаю: — Мы же закрываем гештальт, так что нет. — 30% берем, 10% подойдет разве что для кофе. Даня кивает и тянется своими бессовестно длинными гитарными пальцами за бутылочкой сливок. Я проглатываю ком в горле и то, что еще не успел проглотить, и двигаюсь к следующему ряду витрин: собираю по пути десяток яиц, сливочное масло, ванильный сахар и всякую мелочевку. Даня застывает посреди прохода с наитупейшим видом: — Надо че-то еще? Откликаюсь мгновенно: — Ну а ты как думаешь? Вроде бы все. С ароматом лимончика чизкейки любишь? Сука, конечно любит, а я просто тут из себя дебила строю. Никогда не забуду, как ты лимонные тарты уминал на своем ебучем официантском обеде, длящемся 4 с половиной минуты. — Да. Люблю. Сходишь за лимоном? Я пока на кассу. Огрызаюсь: — А че, боишься, что ночью на кассу толпа таких же долбоебов набежит? Не знаю, зачем эта заминка Дане, но стараюсь идти к фруктовому отделу спокойно, хотя так и тянет сорваться бежать. Из магазина, из города, из своей идиотской головы, которая все еще не может переварить происходящее. Кого я обманываю? Я это полоскать в своем котелке буду еще как минимум месяца 4 – и ровно эти 4 месяца Даня мне будет регулярно сниться. К кассе подхожу, когда часть продуктов уже отправилась в пластиковый пакет в Даниных руках. Кладу на кассу лимон и прошу «Приплюсуйте к его чеку». На улице Даня достает ебучий вейп и затягивается, в легкие пробивается запах ментола и какой-то сладкой примеси. — Ладно хоть не твои айкосы вонючие. – Комментирую. Даня усмехается. И говорит: — До моего дома отсюда минут 7 ходьбы. Удобно Даня забрался, в самом центре, недалеко от набережки – думаю. Всегда плюс съебаться из дыры, которую называют моим районом. Предупреждаю, скашивая на него взгляд: — В 6 рук я не собираюсь готовить. Нахуй мне сдались дополнительные помощники. Подразумеваю другое: Даня, блять, отступи. Брось это нахуй, как уже 10 раз сделал. Заюзай ингредиенты, приготовь с утра глазунью, сделай тосты с сыром: если сверху положишь рыбку или шпинат порубишь, вообще охуенно будет. Ты же знаешь, что я смалодушничаю и не сольюсь, попрусь к тебе домой, даже если он будет на другом конце света. Даня выдыхает дым в сторону, губы его дрожат в усмешке: — Не очкуй. Будет только 4 руки. Никто не помешает. Перевожу в шутку, как будто я для этого и создан, клоуничать тут: — Любые две не мои могут помешать. — Бля, вспомнил, как ты разъебывался со стажеров твоих. – смеется Даня. — Ты ржешь, а я тогда реально весь нахуй выгорел. — Как та пицца, которую твоя стажерка просто до угля сожгла? – Смех становится громче, знакомые нотки терзают душу. Как же давно я этого звука не слышал. Во снах Даня часто смеялся и улыбался, но во сне, как в вакууме – нет звуков. — От меня даже угля не осталось, только пепел. За месяцы стажировки дебилов я расплатился несколькими годами своей жизни. Мне теперь ментально лет 50. Разговор затягивается почти что легкий: про работу, про бывших коллег, про офиков-долбоебов и поваров-дрочеров. Это огромная часть нашего прошлого, от которой все равно никуда не деться. Ненавижу рестик всем сердцем, но только потому, что покидал я совсем не то место, в которое пришел девятнадцатилетним новичком с нулевым знанием о готовке. За разговором не замечаю, как мы уже сворачиваем к падику. Ключи звенят в Даниной руке и этот звук напоминает мне не размякать тут, как сучонка. В квартире немного оглядываюсь: светлые стены, теплый свет, что зажигает Даня сразу же, явные признаки недавнего дорогого ремонта. Он стягивает кроссовки и куртку, останавливается, чтобы принять в руки мою. Смотрю на него как на дебила: — Че еще за ухаживания, блядь? — Как мама заставляла. Смеемся оба. Вспоминаю, как припиздил в старую Данину хату ни свет ни заря, чтобы встретиться с его мамой: она должна была мне сшить охуенные брюки в клеточку – когда-то они были модными. Договаривался я через него и, собственно, из-за него, но по тупому сонному выражению лица, когда он выпизднулся из своей спальни обмотанный одеялом, понял, что про эту встречу он напрочь забыл. — Как она, кстати? Даня рассказывает про маму, про ее нового хахаля, который, вроде, лучше предыдущего и я киваю, мол, рад за нее. Она прекрасная женщина и я всей душой ей добра желаю. В кухне начисто мою руки и одергиваю Даню, когда он пытается засунуть в холодос покупки. — Яйца должны быть комнатной температуры, лопух. — Ну ок че. – Хлопает дверцей. – Сливки тоже? — Сливки всегда должны быть холодные. В морозилку закинь. Данины глаза закатываются теперь с каким-то излишним драматизмом, но это не мешает ему выглядеть как самый красивый чертила. В аду бы все обзавидовались. И в раю тоже. Сливки он убирает. Кидает мне кухонное полотенце, чтобы я не вытирал руки о брюки. И бросает многозначительно «Щас!», убегая в комнату. Я, как дома, присаживаюсь к тумбочкам, чтобы откопать форму для выпекания, по пути достаю рулончик фольги пристроенный сбоку, прочую хуйню-муйню и миксер. Потрошу пачку печенек в миску, чтобы затем их для основы пробить. Даня возвращается обратно через несколько минут. В руках – че то тряпичное. Вздергиваю брови, мол, че еще? Он расправляет и я понимаю, что передо мной самый настоящий, блядь, фартук в голубую незабудку. У типичных обывателей такого не бывает, моргаю, как придурок, глядя то на фартук, то на Данину ухмыляющуюся мину. Ткань почти не мятая, будто новенькая, или... — Мама твоя сшила чтоль? — Ну. — И че ты им, типа пользуешься? — Типа нет. Это же ты у нас на фартуки дрочишь. Достаю последнюю печеньку из упаковки и споласкиваю руки. В моменте ощущаю, что уже не чувствую себя бухим. Бабки на коктейли – тупо на ветер. — Ну извините, не люблю херней вещи свои пачкать или ходить мокрым от воды. — Извинения приняты. – ухмыляется. – Ну я ж говорил – дрочишь. Он его протягивает мне в руки, впихивает насильно. В башке прорезается мысль: ну не, если это лично её, то нахуй – похожу мокрым. Даня видать залазит в мою голову, не спрашивая разрешения: — Фартук прям новый. Мама как-то давно уже сшила. Я так тебе и не отдал. Им никто не пользовался. — Че? – беру, не веря ушам. Даня пожимает плечами: — Она его сшила перед твоим др, но мы тогда уже не виделись. Расправляю фартук, перекидываю ремешок через шею, завязываю сзади. Ну, хорош. Жених прям. Даже смешно. — А че незабудки-то? — Да хз, она просто спросила, че ты любишь, я от пизды ваще сказал. А она потом вот это сшила. – голос у Дани веселый, а глаза печальные. Как в кривое зеркало смотрюсь. Говорить-то весело, но я уверен, что глаза мои тоже грустные, как у псины побитой. — Все равно она бы вряд ли где то нашла принт со Звездочкой баттерфляй, блядь. Или на чем ты там помешан был? Гравити Фоллз? Совиный дом? Усмехаюсь, делая вид, что не удивлен, что Даня помнит. Думал, стер уже давно все из памяти. Стараюсь на него не смотреть, достаю миску, и терку, хозяйничаю, думаю даже напакостить – душу отпустить. Пусть его пассия видит, что Даня тут не один тусовался. Из души рвется: а где она вообще? Как бы ни пытался усмотреть следы ее пребывания, ничего подходящего не нашел, но с бухих глаз наверно выдаю желаемое за действительное. После её появления в жизни Дани и сошло на нет наше общение. Может, у Дани не осталось на меня времени, может желание отвалилось, может что-то еще. Да и писать ему стало неприятно, потому что периодически отвечала она. Что вообще за бред? Залог счастливых отношений – жить в соцсетях друг друга? А как же доверие, блядь? — Натри пока масло, я заблендерю печеньку и ты потом перемешаешь. Надо прям чтоб до однородной массы. Прям песчинка к песчинке. Даня кивает, принимая правила. Моет руки, вытирает их, стоя от меня в каком-то шаге, окает: — О, щас музыку включу, а то уныленько как-то. — У тебя соседи ментов не вызовут? — Слева выехали недавно, справа похуисты живут. Снизу меня ваще не интересуют. Да и прям громко не буду включать, а то вдруг твоих поручений не услышу, не хотелось бы погибнуть на собственной кухне от руки злого повара. Брендерю печеньку, понимая, что тут и без музыки шума будет много, но если хозяину похер, мне как бы тоже. Даня прям светится, ковыряясь в спотике своем, предупреждаю сразу: — Если песни разведенок будут типа Асти и прочей херни, я сворачиваюсь сразу и ухожу. – предупреждаю. Даня даже смеется своим охуенным смехом. Ни до ни после не слышал чего-то более приятного. И меня только от этого звука крыть начинает. После восхода солнца можно будет такси до рехаба вызывать, мол, пустите мне по венам хотя бы что-то седативное вместо Дани. — Не буду тебя таким пытать. – он включает, в колонке слышатся знакомые нотки, че то типа Нервов. Да, точно, Нервы. — Если ты воронов включишь, мы тогда оба можем сразу убиться. – и этот самый человек жаловался на «уныленько»? — Да ладно тебе. Я на рандом нажал, короче. Будем охуевать. Он занимается своим, и трек нервов сменяется Аrctic monkeys, потом вообще Ланой. Бью яйца в полусферу, параллельно вслушиваясь в слова песни. Даже петь хочется. Петь, пить и Даню. Сука. Он старательно замешивает печеньковую крошку с маслом, выминает, получается вполне себе неплохо. — Слишком охуенно для офика. — Бывшего офика, слава богу. – Даня поднимает голову, улыбается. Изнутри меня выжигает. Стискиваю зубы, пытаясь сконцентрироваться на ебучих яичных желтках. Лана поет че то дохуя тоскливое, попадая в самую точку. Под этот печальный хитец Даня моет руки и зажигает духовку, спрашивает: — На сколько? 180? — Не. 170 максимум. И снова – Аrctic monkeys. I wanna be yours, серьезно? У них че, две песни всего? Неужели эту нельзя просто скипнуть? Впрочем, если там будет строчка «Я хочу быть пылесосом», то я не против. Ворчу, делая вид, что на сыр, который не хочет выниматься из упаковки, а самому в голову только слова песни лезут – оригинальная оказалась. И хули Даня-то молчаливый такой? Вроде бы хотел поговорить. — Цедру натри, Дань. — Ок. На мелкой? Киваю. Даня снова встает рядом. Раздражает тем, что какого-то хрена, не мешает ни капли. Раньше на работе бы любого уебал, если бы подошли так близко. Даже локти соприкасаются. У меня от такого под футболкой уже настоящий потоп, а это еще духовка даже не разогрелась. — Откроешь окно? — Че тебе, жарко? — Нет, блять, замерз, поэтому хочется ночной прохладой отогреться. — О, амбассадор сарказма сейчас в студии. – хмыкает Даня. Открывает окно, встает также рядом. Даня, что же ты, блядь, делаешь. Тут же хватит места, чтобы не соприкасаться. Запах цедры проникает сразу до самых легких, чихнуть хочется, поэтому тру носом о плечо, чтобы все вокруг не завалить своим разбрызгивателем. Скашиваю взгляд в сторону Дани: бьющаяся не тонкой шее артерия, волнистые волосы, дурацкие широкие брови, губы, наверняка мягкие – как во снах. Из головы меня вытаскивает музыка. Хренов микс песни из смешариков про пилота и еще какая-то хрень. Мы с Даней в голос смеемся. В воспоминаниях проносится: ебучая запара на работе, гора заказов, беготня, суета, духота, а мы с Даней будто вне этого всего – по одному наушнику в ухе, на двоих одна песня. Смех в глазах при столкновении взглядов. И мира вокруг не существует. Я же тогда вытащил сам у него один наушник, сам виноват, сам смотрел на него, как помешанный. Сам этот путь выбрал. — Мы уже играем? — Во что? – беззаботно отзывается Даня, все еще покачивая головой в такт музыке. — В твою тупую игру. — Да, ок. — Тогда мой ход. – закусываю губу на секунду. – Ненавижу эту песню. — Да я и сам ее терпеть не могу. – подхватывает Даня. Кусаю губы сильнее, шумлю миксером, взбивая яйца с остальными ингредиентами. На душе хорошо и больно. Если бы в жизни хоть когда-то меня спросили: есть ли у тебя песня, которая только твоя и еще чья-то? Это была бы она – тупой микс про пилота. Она только моя и Данина. Скидываю венчики от миксера в раковину и Даня их сразу моет, пока я беру другой, чтобы замешать сыр с сахаром и сливками. В колонке играет новая песня. И вот мой совет: если вы в три часа ночи торчите в квартире человека, от которого вас поломало и перемололо – хотя бы не вслушивайтесь в песни. С остывающим градусом, взвинченные, вы обязательно найдете болючие строчки абсолютно везде. Все-таки ищете? Мазохисты. Какое совпадение – я тоже! Даня снова закуривает свою дудку, а я смотрю, как красиво он дым выдыхает. Наклоняюсь к нему чуть ближе: — Дай затянуться. Даня протягивает мне дудку, вдыхаю, сглатываю, и затягиваюсь снова. Нравится, что Даня застыл, пока держит эту ебучую дудку в руках для меня. На мизинце вижу родинку, которая пару сотен раз мелькала в моих снах. Думаю: не сплю ли я? А то слишком уж все охуенно. Но я, как и всегда, не желаю просыпаться. — Не переусердствуй. – Даня отнимает дудку, и дым приходится по его лицу, впрочем, это точно случайно. — Еще дай. — Ты же не любишь. — Вообще обожаю, Дань. Взгляд у Дани темнеет, прикрытый россыпью ресниц – они мелькают перед лицом все чаще. Губы вытягиваются в трубочку, выпуская в меня порцию дыма: — Что на счет пассивного курения? От тебя любое. Ты уже мог давно догадаться. Солист надрывается: сгораю на губах твоим бардовым цветом Тяну дым снова, пусть он застрянет поглубже. И ломай меня как ломят сигареты Залипаю на Даню открыто, как не позволял себе ни разу до – все урывками, осторожно, часто через экран телефона. Даня сглатывает – я вижу это по блуждающему кадыку. Таймер на духовке пищит, будто нас притормаживая, я из ступора выхожу. Отправляю внутрь форму с основой и прикрывая дверцу, наконец, говорю: — Скоро уже рассвет будет. — Да не, пара часов еще есть. — Где твоя? – наконец, с силой выпихиваю из себя. Имя ее никогда не нравилось – по понятным причинам. Вспоминать о ней не нравилось. Не нравилось осознавать, что эта и ее квартира тоже, и здесь я в качестве исключения. Даня все еще играет. У него одна ложь и одна правда осталась, по моим подсчетам. — Понятия не имею. На сколько таймер ставить? — На 10 минут. — Часто вы так тусите со своими бывшими коллегами ночью после клуба? — В душе не ебу, чем она занимается и с кем тусит. – Бросает Даня, настраивая таймер. Взгляд у него какой-то беглый. А я понять не могу, я ослышался или я просто снова бухой. Даня варварски окунает пальцы в миску со сливками, и облизывает. Мне становится жарко. Мне, блядь, из кожи хочется выскочить. Пальцы натруженные, бледные, хренова эстетика с пинтереста. Я уже не дышу, когда он их снова погружает в сливки. Роняю тупое: — Охуенно, потом с твоими слюнями чизкейка навернем. – говорю так, как будто я против. — Или просто сливок с сахаром. – он поворачивается, сливки стекают дальше к запястью, пара капель падают на пол. В глазах у него плещется настоящий адский пиздец, ухмылка вырастает на лице. Протягивает мне. – Как думаешь, сахара достаточно? — Ты гонишь? – заземляюсь руками о тумбу сзади, чтобы хотя бы часть себя деть куда-то. Мы сотню раз встречались вот так с тобой в моих снах. Но реально... не было, черт возьми. Капля снова падает на пол, будто подгоняя. — Ну, если не хочешь, тогда я– Вбираю пальцы ртом, слизываю сливки, сахар, что-то Данино, вслушиваюсь в его дыхание – сбитое, громкое. Веду губами ближе к кончикам пальцев, отрываюсь от них. На Даню я смотреть не могу, у меня на это, сука, не хватит сил: — Н-нормально сахара. Щеки буквально выжигает. Даня откашливается, вкидывает: — Вспомнил, как ты меня на смене бананом с рук кормил. – я тоже помню и никогда не забуду. Тогда мне казалось, что ты забайтил меня на это не из лени, что тебе якобы не хочется самому его раскупоривать. И что дефиле с бананом во рту ты не просто так устраивал. Внутри теплилась надежда на что-то большее, не на коллего-дружеские отношения, а на... Так много времени прошло с тех пор. Мы долго не общались, будто никогда и не были близки. Хоть что-то в этой жизни я сделал правильно: не околачивался рядом, когда ты со своей девчонкой познакомился, терпеть ее общество я бы все равно не смог. Видеть вас вместе для меня через чур как-то. —Ага, охуенно. – руки движутся сами по себе – заливают смесь в форму, запечатывают ее надежно в фольгу. Слоев больше, чем нужно, но похуй. — Теперь сколько? — Час и двадцать минут. Даня тычет на клавиши таймера и кивает, мол, готово. Его волнистые пряди на глаза падают. Он достает из холодильника вино, открывает пробку, как-то слишком просто, разливает по бокалам. Чокаемся, а я уже чокнулся – выпиваю все залпом. Даня кивает и говорит: — Пошли в гостиную. Гостиная обычная: диван напротив плазмы, ковер на полу, несколько ламп и шкафов с книгами, на столике вчерашняя кружка, пара фантиков, к стене привалена гитара. Он берет ее, сразу перекидывая ремень через шею. Вырубает колонку и я понимаю: сейчас будет погружение в Даню. Полное. Полное и окончательное. Мне точно пиздец. — Недавно песня у этого исполнителя играла. Вот другую у него недавно выучил, понравилась. – Пальцы скользят по грифу, настраивают струны, слышатся первые слабые нотки. Я пристраиваюсь на полу у стены, чтобы подальше, если подойду ближе – сгорю снова, как ебаный феникс, но после такого у меня уже не будет сил возродиться. Да и на Даню отсюда пиздатый вид. Хотя на него как ни глянь – всё пиздато. Внутри зарождается жгучее предвкушение, дрожит все тело, я ощущаю на языке фантомный привкус сливок с Даниных пальцев и чувствую себя настоящим извратом. Даня зажимает аккорды, и я слышу его нереальный хрипловатый голос. Мне страшно что я здесь один И тебя тут вовсе нет Ты для меня – мелатонин Мой идеальный силуэт А тело просит о любви И руки молят о тебе Ты хочешь меня приручить Давай же прикоснись ко мне Пальцы перебирают аккорды и вместе со струнами трогают, сука, душу. Я пялюсь так открыто, словно если перестану – все исчезнет. Хочу и не хочу одновременно, чтобы Даня оторвался от разглядывания струн и посмотрел на меня. И он смотрит. Смотрит прямо на меня, что не удивительно, ведь я единственный слушатель. А я только успеваю терзать свои губы. Даня улыбается, чрезвычайно тепло, так, как только способен, так, как я хотел бы, чтобы он мне улыбался. Он явно настроен меня уничтожить сегодня. А я настроен гореть. Взгляд на гриф, и снова – на меня. Вообще, ты мой любовный шлейф Твой взгляд — мой свет Я горю, и ты сгораешь за мной вслед Пьяный режиссёр или плохой поэт Дай мне выпить всё в тебе А мысли становятся слаще Целую тебя такую изящную Ты по моей шее губами горящими Текут ощущения, Боже, ты настоящая Музыка смолкает, потому что Даня пересаживается ближе – на журнальный столик, фантики летят куда-то нахер. А я чувствую, как у меня пересохло в горле. Сердце колотится так, что в висках отдает. Сжимаю ткань штанов, чтобы прийти в чувства, но, кажется, я так давно от них бегал, что они меня догнали. Момент – и он продолжает: Нежные планы Залезу в твою душу и спальню Здравый смысл рушит желания Помни, я тоже знаю твои тайны, да Нет, не смотри так. Не разрушай меня еще сильнее. Стирай меня Прямо до потери сознания Языками тела и пламени Соединяй чувства с горьким вкусом риска Внутри все гудит и бунтует, отзываясь на каждую ноту, на звук Даниного голоса. И вместо пустоты и тишины после последнего аккорда слышу только внутреннее зарево и сталкиваюсь с ебучим заревом в Даниных глазах. Один рывок на полуватных ногах – поднимаюсь с пола, Даня уже скидывает с себя гитару, толкая ее подальше – она валится на ковер с минорным звуком. Хватаюсь за чужую футболку, притягиваю Даню к себе ближе, впиваюсь в нереальные губы, как делал это сотню раз во снах. Если уебет, то будет за что – плевать я хотел на эту точку, полоску, линию невозврата. Мне сейчас ничего больше не надо. Даня тянет меня на себе так, что я еле успеваю перекинуть ногу через его колени. — Сученыш, че же ты творишь. – я серьезно смог что-то выговорить внятно? — Заткнись. Иди ко мне. Данины пальцы вместо струн перетекают по моим ребрам, срывают футболку. Поцелуи шумные, глубокие, влажные. Даня нереально целуется. Как ты там пел «Бери меня всего?» Данины волосы мягкие, я зарываюсь в них так, словно вкладывая в этот жест всю ту ебучую жадность, что я испытывал сколько? Года три? Нихуя. Четыре. И три из них пытался его забыть. Даня притягивает за подбородок, сминает губы, спускается к шее, оставляя поцелуи и там. Его футболка тоже летит куда-то нахрен. Шарю руками по его торсу, по атлетичному телу, выдающему в каждой клеточке бегуна. Дыхание у нас смешивается и я уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается Даня. Даня смотрит в глаза абсолютно пьяным взглядом: — Хочу полностью раздеться. Приходится оторваться, встать с его колен, нащупать дрожащими руками пуговицу на его джинсах, спустить свои. Даня отбрасывает последние вещи, стягивает мои боксеры. И опускается на колени, целует в живот, ведет языком по тазовой косточке. И прижимается – щекой к стоящему члену. — Бляяядь, Даняяя. — Я попробую. – Даня касается языком головки, и кто я такой, чтобы не смотреть на то, как буквально сбывается самая моя горячая мечта? Снова перебираю пальцами Данины прядки на голове, стараюсь дышать, хоть и через силу. Даня погружает головку в рот, захуяривая по мне высоковольтным разрядом. Двигает головой. — Где научился так, Дань– Обрывает на полуфразе, выпуская изо рта член и возвращаясь обратно. В голове ревниво мельтешит мысль: наверно, научился, пока наблюдал за своей. Толкаюсь неосознанно глубже, Даня откашливается, отрываясь: — Ты у меня первый, еблан. – Хрипло так. – Поаккуратней. — Мы все еще играем? Даня поднимается, сгребая меня в охапку, толкает на диван. Я приземляюсь на задницу, Даня шарит руками по полке с книгами, достает упаковку презервативов, как же удобно: почитал – потрахался. Бросает на диван рядом тюбик со смазкой. — Сам как думаешь? — Я думаю, что мне похуй на игры. Даня снимает свои боксеры, усаживается сверху, кожа к коже. Губы к губам. Глаза в глаза. — Я не умею, так что давай сам. — Дань. — Что? – у Дани блестящие губы, трепещущие ресницы, на щеках краска. Как же красиво, божепомоги. — Ничего. – оговариваюсь. Открываю смазку одной рукой, пока второй хватаю Даню за упругую ягодицу. — Хочу тебя. — Так бери. Сука, как же у него все просто. Даня плавится от моих прикосновений, как до этого в его руках плавилось блядское масло. Такой податливый, такой близкий. Вход у него пульсирует, ввожу палец неспеша, под Данино пыхтенье на ухо. Он его целует, кусает мочку и за мочкой – тоже. Притирается к животу своим членом. Я хватаю его рукой за подбородок, сталкиваюсь с ним взглядом, поцелуями, пока ввожу еще один палец. Даня шипит. — Если больно – остановлюсь. — Сука да только попробуй. — Я точно сейчас не сплю? — Если так, то надеюсь, ты не проснешься. Даня сдвигает красивые брови, оставляю на его щеках поцелуи, продолжая растягивать, вторую руку устраиваю на бедре, поглаживаю. — Тоже надеюсь. – шепчу. Стеночки растягиваются вокруг пальцев, Даня подается чуть назад, намекая продолжать. — Я подумал, ты захочешь быть сверху. Ввожу сразу три. Даю Дане привыкнуть к ощущению. — Еще успею тебя отъебать, не волнуйся. – бросает Даня сквозь сжатые зубы. А у меня внутри мед и пламя. Что же ты делаешь, Даня? А Даня выгибается в спине и начинает себе надрачивать: настоятельно так, сжимая пальцами и без того бордовую головку. Надавливаю свободной рукой ему на подбородок, врываюсь в горячий рот с новым поцелуем. Он теперь мною со всех сторон зажат. Приоткрываю глаза и млею от его личика. Хочу довести его до пика одними руками, но Даня шепчет в полубреду: — Войди уже. — Что? — Пожалуйста. Я горю и ты сгораешь за мной вслед, да? Подставляю головку ко входу, аккуратно распределяю стекающую меж пальцев смазку. — Уверен? Глаза у Дани потемневшие, на виске выступает испарина. Он смотрит в мои глаза с немым упреком и кивает. Ввожу головку внутрь, стараясь не сорваться и не толкнуться целиком. В Дане так же охуенно, как и отвратно без Дани. Даня оставляет на плечах вмятинки от ногтей и закусывает губы. — Ты такой узкий, Дань... Даня будто не слышит. Приподнимается на коленях, опусткается вниз и я чувствую каждый гребанный миллиметр. Даня тоже их чувствует – у него в глазах уже стоят слезы, и я останавливаюсь. — Дань, живой? — Как будто во мне поезд, блять. — Мне вынуть? — Если этот поезд вдруг с рельсов сойдет, я нахуй умру. Так доходчиво? Улыбаюсь ему в ключицу, даже посмеялся бы, не будь я так заведен. Хватаю Даню за талию и позволяю опуститься еще немного ниже. Даня мычит мне на ухо, и позже – в губы. Слышу, как ему хорошо, но хочется еще лучше и больше. Толкаюсь навстречу, сначала медленно, потом – более ритмично. Даня выгибает спину и стонет. И этот звук приятнее всего, что я от него слышал. Толчки становятся резче, так же как и Данина хватка. Кожа шлепает о кожу, звучно так, вкусно. — Дань, я– Даня подает признаки жизни, немного приподнимаясь, и шипит, когда я член достаю полностью. Пальцы впиваются в плечи – укором, я улыбаюсь, вгоняя член обратно. И так несколько раз, сначала медленно-медленно, затем быстро-быстро. Не знаю, как ему может понравиться, и очень хочу узнать. Даня сказал, что я первый. Причинно-следственную связь от Дани – гетеро до Дани – би вычислить не могу, хоть и вертится это на подкорке. У него натружены ноги и плывущий взгляд, хочу развернуть его к себе спиной и на колени поставить. Подхватываю его под коленом, чтоб сменить положение, но ебучая духовка начинает издавать истошные звуки. — Кто пойдет? Даня мотает головой: — Пусть сгорит нахуй. — Нет уж. – ухмыляюсь – его настрой мне очень нравится, но ведь зря мы со стряпней сегодня дрочились. – Хватайся крепче за шею. Данины руки впиваются жестче, он стонет, стоит мне только оторвать себя от дивана и подхватить его под бедра. Угол меняется, входит глубже, хотя куда бы уже? Не могу удержаться и вдавливаю его спиной в свободную стену в коридоре, он крепче сжимает бедра, подтягиваясь руками повыше и звуки духовки сливаются с резкими влажными шлепками. — Охуенно звучишь. — Мгх– Делаю над собой нечеловеческие усилия, пару шагов и мы с ним на кухне. Усаживаю Даню перед собой на кухонную тумбу, выкручиваю блядскую духовку, вырубая ее, а Даня ругается, ударившись башкой о кухонный шкафчик. Целую распухшие губы, толкаюсь, возобновляя влажные шлепки, выдыхаю в губы: «Чизкейк готов, Данечка». Даня хрипит, по коже табунами мурашки бегут. В глазах у него слезы стоят: — Как же хорошо, бляяять. — Это ты о чизкейке? — Конечно о нем. – толчок. Еще один. Данин короткий стон. – типа, ну, итадакимас? На столешнице брянчит посуда, на которую мы дружно забили хуй. В шкафчиках кружки брякают о кружку. Под руками извивается Даня, которому явно стопроцентно охуенно. Цепляю языком его бойкую артерию на тонкой шее, слизываю соленые капли. Даня стонет все громче и громче, не стесняясь никого, нахрен. — Даня. Даня поднимает красивые глаза, облизывет губы, и вдруг спрашивает: — Вань, ты простишь меня? — За что, блядь? — За все плохое. — Даня. – вхожу снова. Целую его идиотский изгиб между бровей, выдыхаю в губы, толкаюсь и говорю одновременно: — Никогда не мог всерьез на тебя злиться. Прижимаю его к себе за талию, надрачиваю твердый Данин член, пока он бормочет что-то дохуя неразборчивое. От каждой фрикции у самого звезды плывут перед глазами. Даня кончает сильно, будто долго терпел, и, наконец, себя отпустил. Сперма пачкает животы, стекает на столешницу и дальше – капает на пол. Даня целует меня, так горячо и жарко, что я заканчиваю следом. Утыкаюсь в Данины ключицы и мне кажется, что мы мокрые насквозь. Несколько секунд по кухне разносится только хриплое дыхание. Позже шумит вода – Даня набирает ее в бокал из под вина и пьет залпом. Лицо с полуухмылкой. Довольный отъебанный Данечка, которого я никогда не видел во сне, ведь все заканчивалось раньше и в основном – плохо. Выхожу из него, мазнув по шее губами, стягиваю презерватив. Восстанавливаю дыхание и выжидаю с минуту: — Ты... о чем-то хотел поговорить около клуба. — Тебе это важно? — Конечно. Даня задумывается, словно собирая в кучу все мысли. И изрекает: — Ну, во-первых, я не даю в жопу всем подряд. — Я знал, что Данечка правильный. И потом мы оба прыскаем со смеху. Даня спускается ступнями на пол: — Бля, ноги дрожат. — За комплимент сочту. — Вся кухня в конче. — И это тоже. – не сдерживаюсь, утыкаюсь в его шею. У Дани все еще мурашки, приятно. Хмурюсь, потому что кое-что меня до сих пор нереально беспокоит, и хмыкаю, хотя не хотел вслух. — Че такое? – реагирует Даня, не раздраженно – просто устало. — Пиздец, совпадение. Я, конечно, понимаю, что в нашем Залупограде все друг с другом так или иначе знакомы, но все равно не ожидал я увидеть тебя на дне рождении моей нынешней коллеги. — Об этом ее др весь белый свет знал. Даня поворачивается, наклоняется к столешнице, устраиваясь на ней локтями и мне открывается невероятный вид на его влажные бедра, вжимаюсь в них так, будто Даня может сейчас испариться, если его не придавить своим весом. — Я офигел, когда тебя там увидел. — Рад за тебя. – хмыкает Даня, запуская длинные пальцы в посудину из под сыра и сливок. А у меня вопросов становится только больше, потому что Даня лукавит – он таким голосом рассказывал истории о ебанутых гостях в ресторане, которым просил плюнуть в блюдо. Я этого никогда не делал, но думать об этом в тяжелые смены было приятно. — Подожди. Ты заранее знал про днюху? Даня звучно слизывает сливки с пальцев, пока я заглядываю в его лицо через плечо, пытаясь найти ответы. Он облизывает губы и кивает, а я носом в его шею утыкаюсь, снова, нравится мне тут. — А про меня, что я там буду, типа тоже? — Угу. Даня трется задницей о мои голые бедра и член снова в полуготовности. В голове не укладывается это все. — Не рад? – спрашивает. — Скорее в ахуе. — Я хотел увидеться. — У меня еще больше вопросов. Даня поворачивается лицом ко мне и медленно пожимает плечами. Гладит рукой мой бок, плавным движением перетекает на живот, который по прежднему в его сперме. — Давай тогда по одному. — Ну, на вскидку так, как давно ты вообще не гетеро? — О чем ты? – улыбается Даня. – Я самый натуральный натурал. Натурал сейчас царапает мои тазовые косточки так, что я этого натурала готов взять снова и не один раз. — Блядь, ну допустим. – подкатываю глаза. Слышали мы такие байки про гетеро с членом в заднице. — А про меня как понял? — Ну то что ты би, давно уже знал. Сначала казалось, что ты просто любопытный и ну, тактильный. Потом понял, что ты со мной только так. Вертелся в моей голове постоянно, хотя я тогда уже в отношениях был. Я... не понимал, что вообще со мной творится и гнал это все от себя. Потом стал две наши тупые фотки с корпората пересматривать, сто раз хотел написать, но думал, что ты нахер пошлешь. Спровадил Дашу, чтоб ей голову не ебать еще дольше. И вот когда узнал от Макса про Катину днюху напросился. – Даня говорил так, будто каждое слово от сердца отрывал. – Уверен был, что ты там будешь. У входа в клуб сомневался, решил, что какой-то хренов фантом преследую, что навертел себе иллюзий в голове, ведь ты же никогда ничего не говорил? И просто решил проверить. А потом по твоему взгляду все понял. — Что понял? — Что че бы ты ни испытывал ко мне в прошлом – никуда не делось. — Самонадеянно, Данечка. – Прикрываю устало глаза на его тихую исповедь, веду носом по Даниной венке на шее, а он продолжает исследовать мое тело руками – только теперь еще осторожнее. — Ну так, мой девиз: слабоумие и отвага. – хмыкает он. Вдыхаю запах Даниных завитушек у макушки, и дыхание его слышу: оно учащенное и хриплое. Либо Данечка не отдохнул, либо Данечка снова заводится. — У тебя еще вопросы есть? — Миллион. Сколько раз еще сможешь? Как думаешь, сможешь ли кончить, если я запущу в тебя только свои пальцы? Мне отнести тебя в душ или ты меня донести захочешь? Как ты относишься к тому, если я буду иногда кусаться? В какой бы позе хотел меня снизу? Думал ли ты об этом или подкинуть тебе тысячу моих идей? — Задавай когда хочешь, я никуда не ухожу. – вздыхает Даня на ухо, обнимая меня, и я чувствую, что он тоже снова готовый. Даня меня целует, глубоко и жарко. Толкается языком так, будто хочет меня им вытрахать. Прижимаю его к тумбе, рассчитывая на продолжение. Когда развожу в стороны его ноги коленом, в голову вдруг осознание ударяет: — Мы зафокапили чизкейк, кажется. — Че, блядь? Почему? — Я про водяную баню забыл, растрескается потом, как пиздец. — Охуенно, че. – не сильно расстроено тянет Даня, вжимаясь в меня своим возбуждением. Сперма уже подсыхает, стягивая неприятно кожу. – Пошли в душ. — Уверен? — До рассвета почти не осталось времени. — А мы еще играем? Даня горячо дышит в губы, с ума сводит, сучонок: — Прости, я тебя наебал. Я не играл сегодня. Смотрю в Данины глаза и по-ребячески улыбаюсь, сердце все еще в висках колотится. Даня смотрит с немым обещанием – будто бы соберет меня заново и так, что станет лучше, чем до поломки. Не так как во снах, что я видел раньше. — Это точно реальность? – глухо спрашиваю я, боясь, что обрадуюсь слишком сильно, обманусь, и обнаружу себя на утро в одиночестве в своей постели. Голос Дани веселый, дразнящий: — Как минимум конча на животе и пересохший чизкейк в духовке – настоящие точно. Шлепаю Даню по упругой заднице, подталкивая к выходу: — На реальность с запахом кончи и чизкейка я согласен. — Лимонного чизкейка с привкусом закрытого гештальта. — Да, правда. Самое важное упустил. – смеюсь я. Губами рисую на его загривке поцелуй – первый из тысячи тысяч, что я планирую оставить в этой реальности.