Возвращаясь к тебе

      Золотистые кристаллы скинта пронизывали пространство вокруг Эграсселя, напоминая застывшие лучи угасшего солнца — безжизненные и холодные, несмотря на их тёплый цвет. В их мертвенном свечении его облик казался высеченным из алебастра — прекрасный и утончённый. И всё же в этой статичной картине Лололошка улавливал нечто… очень знакомое. Нечто, заставлявшее сердце сжиматься и перехватывавшее дыхание.       Окружающая тишина давила на плечи, и каждый стук сердца напоминал Лололошке звон колокола на вершине церковного собора. Здесь, за первой печатью, само время, казалось, становилось вязким.       Голова готова была взорваться: каждый удар пульса отзывался болью, будто кто-то планомерно разбивал преграду, за которой скрывались обрывки воспоминаний. Тех, которые он позволил себе забыть, — или которые отняли у него? Теперь он сомневался, было ли забвение его решением. Возможно, такова была плата? Или защитный механизм, созданный его разумом, чтобы не сойти с ума от потерь?       — «Ты никогда не умел отступать», — всплыл в памяти чей-то мягкий голос, заставив Лололошку пошатнуться. Воспоминание было таким ясным, таким живым — золотистые волосы, разметавшиеся на его коленях, негромкий смех и близость тёплого тела. Аромат полевых цветов и что-то неуловимо родное. Ощущение, что всё наконец вернулось на свои места.       Каждая новая картинка из глубины сознания приходила вместе с волной боли — не физической, но гораздо более жуткой.       — Эграсса, — имя слетело с губ раньше, чем он осознал это. Такое простое и родное — как ключ к дверям прошлого, которое он не должен был забывать. Имя, что когда-то шептал в минуты близости, произносил с лаской и берёг как самую большую драгоценность, и выкрикнул в отчаянии в их последнюю встречу.       Позади Джон что-то говорил — о вселенской важности момента, о том, что времени не осталось и нужно действовать. Но его слова терялись в шуме крови в ушах, превращаясь в невнятный гул. Весь мир сузился до того, кто стоял перед ним, до этого безмятежного лица, которое он когда-то знал лучше собственного. Которое целовал и держал в ладонях, обещая вечность.       Лололошка сделал шаг вперёд, входя в скопление кристаллов. Их холод касался кожи, но он почти не обращал на это внимания. Кончики пальцев на миг скользнули по щеке Эграсселя, и его руки задрожали, когда он коснулся прохладной кожи.       Где-то на краю сознания билась мысль, что он должен был что-то сделать. Что-то очень важное. Разве Джон не говорил об этом? Но мысли путались. Эграссель выглядел таким истощённым, таким измученным — совсем не похожим на того яркого, полного жизни эльфа из обрывков памяти. Миллионы лет одиночества и борьбы оставили свой отпечаток, и от осознания этого сердце Лололошки болезненно сжалось.       — Пожалуйста, — прошептал он, сам не понимая, о чём просит: о прощении за годы забвения? О возможности всё исправить? О шансе начать заново?       Ресницы Эграсселя дрогнули, и, казалось, время остановилось. Медленно, он приоткрыл глаза, и в этих глазах Лололошка увидел отражение всего того, что пытался вспомнить — любовь, тоску, надежду, боль разлуки длиною в миллион лет.       — Ло, — голос Эграсселя был тихим, но в нём звучала такая нежность, что у Лололошки снова перехватило дыхание. — …Ты вернулся.       Каждое воспоминание подобно удару под дых — их первая встреча, долгие беседы под звёздами Архея, тепло объятий, вкус поцелуев, кольцо на пальце и клятвы, данные друг другу. Как он мог забыть? Как позволил стереть самое важное?       — Прости меня, — он выдохнул, прижимаясь лбом ко лбу Эграсселя. — Мне не следовало забывать. Мне не следовало бросать тебя одного.       — Не нужно, — Эграссель попытался поднять руку, скованную кристаллами, но сумел лишь слегка склонить голову, прижимаясь к ладони Лололошки. — Ты здесь. Это всё, что имеет значение.       В его голосе не было осуждения — только бескрайняя любовь и принятие, от которых у Лололошки защипало в глазах. Даже спустя столько лет Эграссель смотрел на него по-прежнему — как на самое дорогое существо во всей Вселенной.       — Я не уйду, — произнёс Лололошка одними губами, и это было больше, чем обещание. Это была клятва, высеченная на его искре. — Я не смогу тебя снова потерять. Я…       Эграссель ответил ему слабой, чуть печальной улыбкой, которую Лололошка так любил раньше. Которую, оказывается, помнил всё это время, хоть и не догадывался об этом.       — Я знаю, мой свет, — прошептал эльф. — Всегда знал.       В этот момент не имело значения, что их ждёт впереди. Что им предстоит найти способ остановить Отца, что придётся сражаться и, возможно, снова терять. Важно было только то, что они снова были вместе — две частицы одной души, разделённые временем и судьбой, но наконец воссоединившиеся.       Лололошка осторожно коснулся губами лба Эграсселя, и в этом жесте было больше любви, чем во всех словах, что он мог бы сказать. Потому что иногда любовь — это не громкие признания и страстные поцелуи. Порой это тихое «я здесь» и бережное прикосновение к родному лицу после миллиона лет разлуки.