больше не верю.
14 декабря 2024 г., 08:53
С громким хлопком двери она возвращается домой. Только домом теперь это сложно назвать. Олеся истерическим смехом заливается, когда видит их совместную фотографию, где они счастливы — он, с лучистой улыбкой, обнимает её за плечи, а она светится от любви, наивной и беззаботной. Сейчас от этой беззаботности не осталось и следа.
И перестанет так долго на Журавлёва смотреть.
Прости, я тебя больше не люблю.
Она упирается руками об тумбочку, белые костяшки пальцев резко выделяются на фоне тёмного дерева. Тяжело дышит, грудь поднимается и опускается с трудом, словно накачивает воздухом не лёгкие, а разбитое сердце. В зеркале она видит не себя — помада смазана, растеклась неряшливыми пятнами, волосы растрёпаны, глаза красные и отечные, а на лице застыло выражение усталой обреченности. Внутри — пустота, заполненная лишь осколками былой любви и горьким привкусом дешёвого алкоголя. Она падает на пол, с глухим стоном обнимая свои колени. Фотография лежит рядом, как памятник утраченной идиллии. В голове всё путается: споры, слёзы, оскорбления, его холодный взгляд, его руки, которые больше не обнимают её.Зай, а тебе не кажется, что Журавлёва слишком много?
Эй, Олесь, ты чего? У вас опять что-то с ним случилось?
Мы можем хотя бы сейчас о нём не говорить?
Зай, посмотри на меня.
Не ревнуй, это же просто работа.
Бусь, не злись. Я люблю тебя. Максим, что происходит? Съебывай, давай! Вперед в светлое будущее! Она пытается найти причину, понять, что пошло не так, но в голове только каша из упрёков, сомнений и невысказанных слов. В темноте комнаты слезы льются рекой, смывая остатки косметики. Она рыдает, словно ребёнок, без надежды на утешение, без опоры. Рука автоматически тянется к телефону. Она начинает набирать номер, но останавливается, стиснув зубы. Иванченко рыдает, бесшумно, в себя, словно боясь потревожить тишину, заполненную эхом её собственного разбитого мира. Слёзы текут по щекам, смешиваясь с остатками косметики, оставляя грязные дорожки на коже. Она вспоминает все: его слова, его поступки, его обещания, которые теперь звучат как злая насмешка. Она вытирает лицо тыльной стороной ладони, оставляя на коже размазанные пятна туши и следов от румян. Телефон все еще лежит в ее руке, холодный и безмолвный свидетель ее несостоявшейся попытки. Она чувствует себя опустошенной, выжатой, как лимон, от которого осталось только одна горькая кожура. С непосильным трудом встает, шаги нерешительные. Комната, до этого казавшаяся убежищем, теперь кажется камерой пыток, напоминая о произошедшем. Каждый предмет, каждая тень на стенах. Она идет к окну, за которым расстилается ночной город, освещенный миллионами огней, каждый из которых кажется далеким и недосягаемым. Олеся чувствует себя отделенной от этого света, погруженной в свой собственный, мрачный и безрадостный мир. Она закуривает сигарету, затягиваясь глубоко и долго, дымом заполняя легкие, на мгновение забывая о боли. Горький вкус табака на языке едва ли отвлекает от жгучей пустоты внутри. Она смотрит на голубые искры окурка, которые постепенно гаснут, как её надежды Олеся учится жить по-новому. Меняет все оттенки мира, предаваясь черной эстетике. У неё внутри всё высохло, словно источник в пустыне Сахара. Олеся больше не верит в режущее слух люблю. У неё новая жизненная стратегия — работа, деньги и никаких… никаких чувств. Только вся одежда никотином пропахла, но ничего страшного. Иванченко не маленькая девочка, она справится.***
— Может уже хватит? — он недовольно, смущенно, и растерянно на неё смотрит. Дима не совсем дурак, да, расставание — это сложно, тяжело, неприятно, но это же не повод так сильно убиваться? Или повод, у них же там идиллия была, она хотела ребёнка, Макс влюбленно смотрел. Журавлёв, сам не понимает, когда эта картинка дала трещину, расколов их напополам. — Чего хватит, Димочка? — ещё сильнее табачным дымом затягиваясь. Струя дыма, которая зависла в воздухе, подобно призраку их былой дружбы. Её глаза, обычно такие яркие и смеющиеся, сейчас были тусклыми, опухшими от слёз. Она выглядела хрупкой, словно сломанная кукла, которую кто-то небрежно бросил в угол. Дима сглотнул, чувствуя, как ком подступает к горлу. Он не знал, что сказать. Он пытался поддержать её, приносил её любимые цветы, звонил, писал сообщения, но всё было бесполезно. Её боль была глубже, чем он мог себе представить. Ему казалось, что он видит её впервые, эту Олесю, скрученную горем. — Прекращай. — он выдергивает у неё сигарету, Олеся ухмыляется и тянется за пачкой, в карман своего пиджака, Дима забирает и никотиновую упаковку. — Прекращай — повторил тверже, чувствуя, как накатывает собственное бессилие. Он бросил сигарету и пачку в урну, стоящую неподалеку, резкий металлический лязг эхом отозвался в тишине их разговора. Олеся смотрела на него, в её глазах, затянутых дымкой печали, вспыхнула искра злости, быстро сменяющаяся опустошением. Она опустила голову, плечи её опустились ещё ниже, словно под тяжестью невыносимого груза. Дима сел рядом, на холодный, влажный бетон, чувствуя, как проникает сырость сквозь тонкий материал его джинсов. Он протянул ей руку, но она не ответила, только чуть заметно сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу ладоней. Он видел эти следы, небольшие, но говорящие о глубине её отчаяния. Тишина повисла между ними, густая и тяжелая, прерываемая лишь шумом проезжающих машин и шепотом ветерка, проносящегося между высокими зданиями. — Макс… — прошептала она наконец, голос её был едва слышен, словно доносился из далекой дали. — Он был всем. Моей жизнью, моей мечтой, будущим… А теперь… теперь нихуя нет. Слова Олеси пронзили Журавлёва до самой души. Он пытался спросить, но слова застревали в горле, сдавленные грузом бессилия и непонимания. — Я… я не знаю, что сказать, Олесь, — пробормотал он, гладя свою руку, рассматривая царапину на костяшках пальца. Он знал, что никакие слова не смогут заполнить пустоту, которая образовалась в ее сердце. — Ничего и не нужно говорить, Дима, — сказала она, голос её был ровный, лишенный эмоций, но в нем слышалась окончательная решимость. — Я просто… хочу, чтобы ты понял. Это не просто расставание. Это смерть. Смерть всего, что я выстраивала годы. Я больше не верю в астрологию. Она замолчала, глубоко вдохнув холодный ночной воздух. Дима протянул к ней руку снова, и на этот раз она не оттолкнула его. Он просто сидел рядом, держа её руку в своей, чувствуя дрожь в её пальцах. Но признание касаемо астрологии задело Журавлёва за живое. Она всегда с нарочитым хихик больше не верит в то, чем занималась годами и на чём они сделали шоу, которое подарило популярность, интеграции, охваты. Он не пытался её утешить, не пытался дать советы, он просто был рядом, как верный друг, готов выслушать и поддержать, пусть даже молчанием. Он понимал, что сейчас ей нужно просто пережить эту боль, и его присутствие — это все, что он мог предложить. — Олесь… — Диме с его словарным запасом впервые нечего сказать, она разбита, у неё внутри пиздец полнейший происходит. А всего месяц назад они делали ставки офисом на «поженятся ли они с Зайцем до лета?» — Расскажи, — прошептал он, голос его был тихий, почти неуловимый. — Расскажи мне всё, малышка. — он обхватывает её плечо ладонью. Она молчала ещё какое-то время, затем медленно подняла голову. Её взгляд был пустым, безжизненным, как застывший взгляд манекена в витрине. — Ты не поймёшь, — пробормотала она, голос её был хриплым, словно ей пришлось долго кричать беззвучно. — Ты никогда не поймёшь. Как ты поймешь, что я в тебя влюбилась? Она Максима любила и ей от этого лишь хуже. Загайский ушёл, а Журавлёв… — Попробуй, — настаивал Дима, его рука всё ещё лежала на её плече, давая ей знать, что он рядом, что он не оставит её одну. — Я же люблю тебя. Олеся всхлипывает, в его плечо утыкается. Слезы градом катились по её щекам, оставляя мокрые дорожки на щеках, заляпывая тушь. Дима крепче сжал её плечо, чувствуя, как дрожит её тело. Он ничего не говорил, просто ждал, пока буря эмоций внутри неё немного утихнет. Запах её волос, сладкий и знакомый, заполнял его чувства, смешиваясь с горьким ароматом слез. Её хотелось поцеловать и от всего этого несправедливого мира защищать. — Всё, моя нежная, успокаиваемся. Давай. — он её лицо обхватывает, чтобы она него посмотрела. — Вдох — в подтверждение слов он дышит вместе с ней. — Выдох Олеся, задыхаясь, пыталась сделать глубокий вдох, как велел Дима. Его пальцы, тёплые и сильные, нежно, но настойчиво держали её лицо, заставляя смотреть ему в глаза. В этих глазах, обычно искрящихся смехом и озорством, сейчас плескалось море боли и отчаяния, отражающее её собственную бурю. Она видела в них сочувствие, неподдельную заботу и… что-то ещё, что заставляло её сердце биться чаще, чем от слез. Что-то такое, что сложно было назвать, но что ощущалось как тёплое, надежное убежище в этом хаосе чувств. Выдох был долгим и тяжёлым, словно Олеся выталкивала из лёгких не только воздух, но и весь груз боли, накопившийся за последние месяцы. Она уткнулась лбом в его ладонь, чувствуя, как пульсирует его жизнь под её кожей. Запах его кожи — свежий, с едва уловимым ароматом цитрусов — стал противоядием к горькой горечи её слёз. Он прижал её к себе, обнимая крепко, защищая от всех. Олеся вцепилась в его рубашку, как в спасательный круг, позволяя себе наконец-то раствориться в его объятиях. Слёзы всё ещё текли по её лицу, Дима стирал их большим пальцем. Олеся поцеловала его в щеку, и новая слеза скатывалась. Она никогда не позволит себе больше этого. Только Дима почему-то целует её в губы чуть дольше, чем просто друг. Я тебя ничего не скажу. Я тебя не встревожу ничуть.
