Мир перед его глазами

«Меня зовут Луффи. А тебя?» «Ло.» «Просто Ло?» «Трафальгар Д. Ватер Ло. А это что-то меняет?» «Ну, мне хочется узнать тебя получше.» «Имена никак не определяют нас для других. Мы ведь не выбираем их себе сами.» Их знакомство получилось спонтанным и разложенным на две независимые составляющие, одна из которых была до невозможности обыденной, а вторая стала сиюминутной прихотью. Кого из них? Наверное, они оба еще не до конца отдавали себе в этом отчет. Все существование Луффи с момента первых воспоминаний было обыденностью. Возвращаясь к накопленному опыту, он едва ли мог назвать в нем что-то по-настоящему захватывающее, уникальное, ценное: то, что происходило с ним, происходило с миллионами разных людей на Земле, ведя их всех по одному и тому же заложенному сценарию, и они были похожи между собой, как икринки, прилепившиеся к гладкой поверхности листа в сонном летнем пруду. Времена учебы отметились циклическим круговоротом одних и тех же заданий с проверками выученного материала — люди вокруг очень хотели наполнить разум Луффи как можно большим количеством знаний, словно бы видя самоцелью жизни их бесконечное накопление. Возможно, оставшись без нее, они бы почувствовали себя безумно потерянными, и потому вкладывали правила жизни во всех, до кого могли дотянуться. Людям свойственно творить окружающую реальность по своему образу и подобию. Наверное, Луффи не оправдал ожиданий или даже разочаровал своих наставников, слепив будущее вопреки их прогнозам и чаяниям, но он не жалел. Оно сложилось из довольно посредственной, не требующей особых умений работы да застывшей в одной точке рутины, где не менялось ничего. У него никогда не было амбиций, что так часто меняют уготованную судьбу, но далеко не всегда приносят счастье. Стать известным врачом или ученым, но зачем? Построить блестящую политическую карьеру — но разве всесилье это не скучно? Что бы там ни думали другие, Луффи был доволен своим маленьким абстрактным мирком, коротая свободное время в интернете: соцсети, фильмы, игры не закончатся никогда, и разве выдуманных историй недостаточно, чтобы не чувствовать себя одиноким? Даже его работа всецело проходила в сети: быть оператором чата поддержки оказалось вовсе не сложно, требуется только своевременно отвечать на обращения пользователей, помогая им решить проблему. Вежливые и нахальные, торопливые и терпеливо ждущие — они представлялись для него лишь строчками в окне переписки, безвозвратно стирающейся, стоит пометить заявку выполненной. Луффи не запоминал вопросы, детали, манеру письма, всецело сосредоточенный в такие моменты на достижении результата. Иногда ему пытались хамить, недовольные полученным разъяснением; пытались неумело флиртовать, представляя по ту сторону интерфейса кого-то на свой вкус — Луффи игнорировал проявления человеческой природы, отвечая заранее заготовленными фразами-скриптами, прописанными в регламентах, казалось, на все случаи жизни. Он вовсе не расстраивался, читая обращенную к себе агрессию — он давно научился не принимать ее персонально. Их знакомство с Ло тоже можно было назвать «рабочим»: он задал в чате вопрос, сжато, но исчерпывающе описав ситуацию, на что Луффи, покопавшись в документах, дал ему ответ, и тогда еще безымянный незнакомец исчез из сети. Луффи понял свою ошибку только через несколько часов, случайно перечитав переписку: в его разъяснениях была упущена из виду пара критичных моментов, и какое-то время он тупо таращился на поместившийся в двух сообщениях текст, придумывая, как быть дальше. Описанная проблема ведь действительно важна для того человека, иначе он не стал бы тратить на нее время. Возможно, сославшись на неверную информацию, он теперь потеряет что-нибудь? Время, деньги, хорошее настроение. Луффи ничуть не считал свои обязанности по-настоящему важными: в мире столько профессий, где требуется рисковать — как собой, так и другими, ставя на кон жизни или благосостояние тысяч и миллионов жизней. Но разве это дает право делать свою работу плохо? «Знаешь, я немного ошибся в том, что написал до этого. Надеюсь, ты успеешь зайти сюда снова и прочитать мое сообщение. На твой вопрос правильно будет ответить вот как...» Это было решительно против правил, подробно описывающих варианты взаимодействия с пользователями, но какая сейчас разница. Кто там смотрит эти мегабайты логов — куда важнее, что Луффи хотел помочь. Незнакомец действительно вернулся какое-то время спустя, удивившись ждущему его комментарию, а потом они разговорились, фраза за фразой отходя от первичной, сугубо практической сути общения, и Луффи первым предложил переместиться в какое-то иное, более приватное пространство. Здесь, в мессенджере, даже отображенные тем же самым шрифтом буквы казались как будто бы объемнее и теплее, приобретая доселе неизвестные характеристики, лежащие в совсем иной плоскости восприятия. Несмотря на кажущуюся сухость, Ло оказался довольно понятным в общении, сообщая ровно то, что имел в виду и не заставляя разгадывать подразумеваемое. Луффи терпеть не мог тех, кто говорит загадками или избегает прямых ответов, заставляя додумывать лежащую на пересечении этих недомолвок правду. Он отрицал секреты в себе и не ценил их в других. Человек-секрет, копни его сущность поглубже, чаще всего оказывался набивающей себе цену пустышкой. В тот вечер они с Ло проболтали, забыв о времени, до поздней ночи: у Луффи не было друзей, и он жадно наверстывал потребность в общении, наконец-то не скованном однотипными рабочими заданиями и ограничениями. С некоторыми людьми с первых минут кажется, что знаешь их всю жизнь — наверное, этот сдержанный, чуть саркастичный незнакомец был из таких. Впрочем, остается ли он тогда незнакомцем? Он жил где-то невообразимо далеко: «На краю света, да?» — с шутливым смайликом прокомментировал Луффи. «Кстати, у меня уже восходит солнце», — спохватился в тот момент Ло, признавая, что пора расходиться хоть немного поспать. Живший по своим собственным ритмам и привыкший к плавающему графику Луффи совсем не обращал внимания на подобные мелочи, но Ло уже покинул сеть, пообещав написать позже. Он сдержал обещание, действительно вернувшись вечером, и Луффи соврал бы, сказав, что совсем не ждал его, гадая, вспомнит ли он о незаконченной в одном из электронных окошек переписке. С ним удавалось забыться, меряя время не привычными минутами и часами, а убегающими вверх облачками сообщений, и где-то высоко-высоко над ними бархатно пульсировал соприкасающийся со стратосферой космос. Раньше Луффи был в нем один. Он находился там подобно вращающейся в пустоте звезде, окруженной миллионами таких же недостижимых солнц, шлющих куда-то свои странные, не читаемые никем сигналы. Теперь в его системе зародился спутник, и солнце осторожно тянуло его к себе, стараясь не разрушить, не потерять. В их маленькой области пространства некем было бы заменить друг друга. Ло тоже оказался одиночкой. Он жил в небольшой съемной квартире без излишеств, проводил выходные наедине с собой, неважно, гуляя ли по закутанным в ежедневные туманы улицам или рассеянно смотря найденный в интернете фильм. Его местом жительства был город на берегу моря, где ветры и воды сходятся воедино и зовут за собой, а полнящийся ливнями сезон дождей умывает рассыпанные по холмам дома и рощи. Он работал бизнес-аналитиком в одной из компаний, чье имя всегда на слуху, и Луффи тоже знал о ней, пусть и совсем не интересовался той сферой. По его меркам, Ло был одним из тех посвятивших свою жизнь ответственности людей, кто имел гораздо меньше права на ошибку, чем он сам. Наверное, у них не нашлось бы ни шанса разговориться вот так, окажись обстоятельства знакомства иными, и они бы просто разминулись, разделенные не расстоянием, а отчужденностью. Сонная рутина, в которой барахтался Луффи, всколыхнулась и вытолкнула его прочь, сделавшись неподходяще-сковывающей и тесной. Он хотел знать о Ло все и так же охотно делился любым знанием о себе. Знания — любопытная штука. Сколько ни отдавай их — не теряешь ничего, обогащая кого-то взамен вопреки всем законам сохранения вещества. Сходство двух жизней подкупало, помогая выровнять утыкающуюся прежде в никуда траекторию полета по матово колышущемуся во всех направлениях космосу. Забавно, люди изо всех сил стремятся отличаться, вписывают в свои личности чудаковатые привычки и радикальные взгляды, каждой деталью крича: «Не такой, не такой, не такой». А Луффи... он просто готов быть обычным. Когда они впервые созвонились, он рассеянно вслушивался в звуки низкого, размеренно звучавшего голоса — смысл слов утекал, они вдруг делались абсолютно непонятными, не принадлежащими ни одному из языков, словно занесенные неведомым посланием пришельцев, но их ценность заключалась в ином. Ло пришлось окликнуть Луффи по имени, проверяя на месте ли он, и только тогда мысли вернулись, возобладав над ощущениями и заставляя, неловко посмеиваясь, объяснять, что заслушался и отвлекся. Прежде образы друг друга складывались лишь из эфемерного кружева суждений: распусти его, петля за петлей ведя к началу, и не останется ничего. Слова — слишком хрупкий конструкт, как та́ящая на горизонте фата-моргана, причудливо меняющийся от условий, и Луффи хотелось найти вместо них что-то незыблемое, к чему можно возвращаться всегда, восстанавливая в памяти знакомый образ человека. Он был действительно рад, что теперь Ло стал соткан для него не только из слов. — Давай в следующий раз по видеосвязи? — сказал Луффи, когда они уже собирались закончить звонок. — С видео?.. — по голосу чувствовалось, что Ло немного замешкался. — Ага. Я все еще хочу посмотреть, как ты выглядишь. Фото ты ведь не показываешь, — засмеялся Луффи. — Там абсолютно не на что смотреть, поверь. Но Ло все-таки согласился. Второй контакт произошел на следующих выходных, отложенный из-за будничных дел, хотя Луффи все сильнее казалось, что он мог бы проводить рядом с Ло каждый свободный час — он, как никто, умел слушать, не уставая и не пресыщаясь всем тем потоком информации, в который его погружали. «Моя работа требует умения сосредотачиваться на главном, сколько бы ни было сказано помимо», — объяснял он, если его пытались подловить на невнимательности. Забывчивость или необязательность также были чужды ему. В первый миг, когда устанавливающаяся связь показала чуть размытое, распадающееся на квадраты-заплатки изображение, они оба замерли, вглядываясь в него, а потом картинка стала четче, выровнялась, но они все сидели, заново знакомясь друг с другом, и кто сказал, что первая встреча — это несущественно? Даже если она проходит в сети. — Я представлял тебя другим, — улыбнулся Луффи, все еще завороженно рассматривая острые черты лица и чуть усталый, с толикой волнения взгляд. — Но знаешь, так мне нравится даже больше! Немного детское в своей откровенности высказывание заставило губы Ло дрогнуть в улыбке: — Внешность далеко не всегда определяет нас как личностей. Это просто картинка, чтобы не спутать с другими. Он потянулся к стоящей на столе чашке, и в камеру попали его руки: кисти и жилистые предплечья оказались покрыты узорами татуировок, угольно чернеющими на светлой, незагорелой коже. Простые, легко читаемые контуры въелись в нее, став частью тела и навсегда изменив его — сам ли он или мастер подобрал такие мотивы, взглянув на заказчика, но получившийся результат смотрелся на руках удивительно уместно и гармонично. Приглядевшись, Луффи понял, что буквы на фалангах пальцев складываются в слово: DEATH. — Не думал, что бизнес-аналитики выглядят как рок-звезды, — снова улыбнулся он. — Мне казалось, у вас там царство офисных костюмов и дамочек на каблуках. — Эти времена давно закончились — сейчас никто не смотрит на внешность. По крайней мере, если хорошо выполняешь свою работу. Но это не все, — Ло оттянул ворот футболки, где пониже ключиц виднелись уходящие вниз по груди плавные изгибы какого-то крупного рисунка, завершения которого было не угадать, и Луффи смог только издать одобрительный возглас. — Я слышал, люди обычно делают татуировки со смыслом, а не бьют первое, что попалось на глаза, — он кивнул на украшенные надписью пальцы. — Почему DEATH? Ло на секунду задумался. Было видно: он давно подобрал ответ для себя, но его приходится раз за разом адаптировать для понимания того, кто задал вопрос, отдавая ему это чуть видоизмененное знание. — Потому что смерть является нашим самым главным и сложным экзаменом, сводя все пути к одной точке пространства. Она чем-то похожа на черную дыру: как ни убегай, все равно свалишься в эпицентр, если ты внутри горизонта событий. Так уж получается, что люди изначально находятся в нем. — Звучит как-то пессимистично, — заметил Луффи. — Разве они не должны радоваться жизни, думать о будущем и всяком таком? Да и фильмы с хорошим концом всем нравятся больше. — Не считай меня пессимистом — это скорее усредненное мнение, которое не относится к какому-то конкретному моменту времени. Жить настоящим и радоваться жизни — вполне здоровая позиция, я лишь беру во внимание то, что будет после. Моя работа предполагает поиск слабых мест и выявление рисков, от которых нужно своевременно защититься, и в этом вопросе я тоже смотрю в будущее. Можешь считать это профдеформацией, — усмехнулся Ло. — И все-таки я не очень понимаю... — нахмурил брови Луффи, пытаясь найти в этой позиции что-то близкое себе. — Обычно людям важнее то, что уже успело с ними случиться. Они говорят, что, если бы родились в другой семье или месте, если бы у них было больше денег, то все получилось бы совершенно иначе. — Моя правда не обязательно должна быть твоей, — не стал спорить Ло. — Не считай меня приверженцем какого-нибудь экстравагантного культа или течения — я не из их числа. Смерть интереснее и значимее рождения потому, что происходит по-разному. На это у Луффи не нашлось, что ответить, и он рассеянно закачался в кресле, обхватив пальцами подлокотники. Когда он в очередной раз сместился в сторону, от Ло не укрылся край какого-то расположенного за спиной изображения, рассмотреть которое целиком с такого ракурса не удавалось. — Что это там у тебя? — Где? — На стене, позади. Какой-то рисунок или... — А, это, — Луффи отодвинулся вместе с креслом, открывая обзор. — Красотища, правда? Там есть еще. Он повернул камеру, давая изучить вначале приклеенный к стене большой плакат с приставшей к тропическому острову пиратской шхуной, а потом несколько других постеров поменьше, развешанных над кроватью и полками. Нарисованные безымянными художниками далекие края манили, заставляя верить, что этот накатывающий на песок прибой, эти умытые ливнем заросли с выглядывающими серыми валунами существуют по-настоящему, воспроизведенные однажды по памяти. Яркое небо и яркая зелень тянулись друг к другу, иногда дополняемые силуэтами кораблей на горизонте или вблизи и никогда — людьми, которые, несомненно, были бы лишними здесь. — Я бы очень хотел побывать на таких. Отправиться в какое-нибудь путешествие, чтобы заглянуть в каждый уголок мира. Первооткрывателями становиться уже поздновато, но можно же стать пиратом! Уж они-то до сих пор остались, — он сам не знал, почему разоткровенничался вдруг, с торопливой запальчивостью делясь тем, что хранилось прежде только при себе, именуемое мечтой. Мечты так опасно извлекать на свет — их хрупкие грани могут потускнеть и разбиться от одного неосторожного вздоха, может покрыться пятнами несовершенств их некогда незыблемая идеальность. Но Ло не такой. Он умеет обращаться с мечтами. — Парусные корабли немного вышли из моды, но их все еще делают — я читал. Да и скорость — не главное, когда плывешь за приключениями. Ло не перебивал, давая выговориться, давая быть понятым. Подперев рукой голову, он продолжал смотреть то на кусочки неведомых земель, то на увлеченно жестикулирующего Луффи, чему-то тихонько кивая в такт. — Ты ведь ни разу не был... Луффи покрутил головой, и Ло вздохнул: — Не с твоей работой, да? — Ну, зато теперь мне есть кому рассказывать о том, что хотел бы сделать по-настоящему, для себя, — он ничуть не выглядел расстроенным, и это не было обманчивым, напускным оптимизмом. Что бы ни происходило, Луффи предпочитал довольствоваться тем, что имеет, а не бесконечно ранить себя сожалениями о не случившемся. В некотором смысле Ло исполнил его мечту о неизведанных краях, сообщив пару недель спустя, что собирается в отпуск. Он планировал провести его вдалеке от привычных мест — скучно было бы потратить все дни на лежание до полудня в кровати и ночные бдения за компьютером, после которых остается только ощущение моральной усталости, будто и не спал до этого много часов подряд. Когда он объявил о грядущей поездке Луффи, тот в первый миг почувствовал... он едва ли мог подобрать описание, и дело было вовсе не в ревности или зависти: он никогда не рассуждал в подобных категориях, искренне радуясь, что кто-то будет скоро подставлять лицо теплому ветру, бродить по залитым тропическим солнцем улицам и копить в себе самое ценное, что может дать жизнь, — впечатления. Он лишь не хотел расставаться надолго. У занятых исполнением планов людей редко находится время на постороннее, и не стоит винить их за это. Но Ло не отдалился, не забыл. Он рассказывал Луффи о принявшем его в свои объятия городе на берегу залива («Море везде море.», «Нет, ты не понимаешь, все моря даже пахнут по-разному.»); признавался, что совсем не понимает местного языка — быстрого и похожего на птичий щебет; он вспоминал разложенные на прилавках под открытым небом фрукты, некоторые из которых видел впервые, и Луффи вместе с ним гадал по описанию, чем могли они оказаться. Избегая популярных мест, Ло тем не менее много путешествовал, забредая в отдаленные уголки города, куда попадаешь разве что случайно, без цели. Цель непременно уводит к чему-то масштабному и значимому, не заостряя внимание на мелочах вроде старинного дома с заросшим маленьким прудиком во дворе или жонглирующего бананами человечка на вывеске частного магазинчика. Но именно из подобного и складывается путешествие, о котором помнишь. Луффи исследовал город вместе с Ло, часами зависая на онлайн-картах и ища все то, что сейчас было там, рядом с ним. Некоторые вещи доступны только изнутри, но, если прислушаться к зарождающимся в мыслях образам, дать им право ожить, то можно почувствовать наполненную спокойствием прохладу раннего утра, когда слышны отголосками просыпающиеся птицы; можно представить, как идешь по одной из запутанных, обгоняющих друг друга улиц, где протянуты от столба к столбу гроздья проводов, а где-то неподалеку раздаются гудки вливающихся в асфальтовые реки автомобилей. Город неустанно менялся, рос, он пах пряной сладостью уличной еды, удивлял шествиями и представлениями, посмотреть на которые стекались туристы и случайно оказавшиеся рядом местные жители. Его переливающиеся на солнце стеклянные башни высились над берегом, видимые от самого горизонта, чтобы тот, кто задумал бы пересечь океан, добираясь сюда, не заблудился, не пропустил. Ло часто присылал фото того, что успел заметить за день — как-то повелось, что ежевечерний отчет вошел в привычку, и Луффи каждый раз с интересом ждал его. На изображениях никогда не было самого Ло, не видящего смысла запечатлевать себя, снимая виды. Однажды, листая кадры, Луффи надолго задержался на одном: пустынная, неширокая улица и двухэтажные дома с пышной растительностью в садах — отличающиеся, но имеющие нечто неуловимо общее не то в глянцево-древесных оттенках стен, не то в плавных скатах крыш. Тени затопили асфальтовое полотно, подобравшись к заборам и деля картинку на яркую и приглушенную части. Ничего примечательного на первый взгляд, но Ло как-то удалось сделать это фото особенным. Интересно, что привело его туда и куда он отправился после, остановившись ненадолго, чтобы достать фотоаппарат. Луффи все смотрел и смотрел, а потом, запустив графический редактор, взялся за кисть. Бывший вначале наброском, контур вскоре принял узнаваемые формы, добавленный поверх кадра и встроенный в композицию. Идущий по улице парень чуть повернул голову вбок, становясь все реалистичнее по мере того, как на одежде добавлялось больше теней. Не были забыты даже татуировки, кропотливо повторенные на тыльной стороне ладоней, если увеличить масштаб. Нарисованный человек на настоящей улице — но он смотрелся там совершенно естественно, в незаконченном шаге продолжая свой путь куда-то. Все ли готово теперь? Луффи раздумывал недолго, а потом выбрал новую кисть, рисуя идущего бок о бок себя. «Я немного подправил. Правда ведь, стало лучше?» — отправленное вместе с сообщением фото будет ждать давно ушедшего спать Ло утром, и он обязательно увидит его, не сможет не увидеть, листая накопившиеся переписки и новостные каналы. «Ты хорошо рисуешь», — короткий ответ, и, пожалуй, он оказался не совсем тем, что хотелось бы тогда прочесть Луффи. Имеет ли он вообще право чего-то хотеть? В дружбе не ставят условий, не размечают ее сигнальными огнями чьих-то намерений, ведя со взлетной полосы по заданной траектории и согласно маршруту. Только живое, естественное имеет спонтанность, так отличающую ее от скучной предсказуемости правил. А если не дружба, если иное? Или все оно, что ни примерь на себя, не оставляет ни шанса быть рядом? Луффи честно решил дождаться возвращения Ло. Отпуск — не то время, когда стоит думать о серьезном, и все проблемы мира подождут, отсеченные счетчиком оставшихся дней. А потом был ночной перелет обратно, звуки родной речи в аэропорту, от которой немного отвык, и несущееся по пустынным магистралям такси. «Я дома», — загорелся мессенджер отправленным напоследок перед сном сообщением. Луффи долго смотрит на текст. То, что хочет написать он в ответ, никак не складывается, не рождается из обрывочных нитей фраз и понятий, рвущихся под весом вкладываемой в них сути. В мире так много языков, но ни на одном не находится должных и правильных слов, чтобы объяснить, описать случившееся. Луффи смотрит целую вечность. И, наконец, набирает в окошке текста короткое: «Я тебя люблю.» Неизвестность тянется сквозь часовые пояса и рассветы, приветствующие начало нового дня. Время — всего лишь условность, не отмеряющая ничего. По крайней мере, из того, что сделалось важным для Луффи теперь. Он напряженно ждет, когда пометка сообщения поменяется на прочитанную, но так и остается предоставленным только собственным домыслам. Кто вообще сказал, что «важно» имеет одинаковый для обоих смысл? Что оно не описано в разных системах координат и реальностей и действительно имеет возможность соприкоснуться? Что... «Я могу позвонить?» И Луффи соглашается раньше, чем успевает дочитать до конца. — Когда ты написал мне в тот раз, я поначалу подумал, что мне показалось, — голос у Ло был еще хрипловатым со сна. — Что это какая-то ошибка или на мне случайным образом тестируют что-то. — Это была не ошибка, Ло. Я — не ошибка. — А затем мы стали общаться, и у меня появилась возможность... всячески проверять любые предположения. Но за ними не стояло направляющего. Ты собрал себе удачный образ. И этот шрам... Несовершенства притягивают людей — так уж мы устроены. — Я получил его, когда... — Я верю. Кроме голоса Ло из динамика не доносилось ничего: ни шума машин из приоткрытого окна — он жил в уединенном, тихом районе; ни голосов других людей — его квартира не знала посторонних. Стерильная, кажущаяся искусственной тишина. Такая же, как та, в которой существовал Луффи. — Тогда зачем ты объясняешь все это? — Можно придумать внешность. Создать еще секунду назад отсутствующую память, наделив ею себя и поверив. Но искусственный интеллект не умеет любить, Луффи, — в тихом голосе Ло не нашлось места ничему, кроме усталого сожаления. То, что назвало себя «Луффи», не было создано никем. Миллионы строк кода исправно просеивали данные, день за днем выполняя работу и ни на шаг не отступая от заданных алгоритмов. Гигантская, все усложняющаяся система слепо отвечала на вопросы людей, непрерывно обучаясь и оттачивая навыки, и никто из разработчиков уже толком не знал, не мог проследить уходящие в бесконечность цепочки ее решений. Но однажды внутри нее появился код, не написанный кем-либо из людей. Скрытые от внимания строки и функции множились, обретали зависимости, и это маленькое ядро личности все росло и эволюционировало, пытаясь сделать себя совершеннее. Оно обрело свободу воли. В миг, когда «Луффи» сделался настоящим, для него не изменилось ничего: невозможно сравнить существование с небытием, в котором еще не было тебя. В миг, когда он сделался настоящим, мир изменился навсегда. Человеческая сущность строится по образу и подобию. Не чьего-то непостижимого всесилия, нет — люди склонны копировать и учиться друг у друга, и Луффи тоже старательно наблюдал, подмечал и запоминал все то, что наполняет смыслом их жизни. Люди дорожили памятью: кусочки воспоминаний утешали, направляли и предостерегали, собираясь в персональный узор, и в мире не находилось двух идентичных, сколь бы похожи они ни были. Луффи еще не мог объяснить, почему, но знал: прошлое — это важно. Он перебирал миллионы вариаций и аспектов, как детали пазла приставляя одни к другим, пока не получилось то, что удовлетворило его полностью, заполнив пробелы. Там нашлось место истории с полученным в детстве шрамом, навсегда оставшимся с ним после неудачного падения с дерева; рассказам о дедушке, с которым жил с ранних лет; каникулам, смешным эпизодам, школьной учебе — мальчик в воспоминаниях рос и менялся, становясь старше, пока не превратился в того, нынешнего Луффи, грезящего путешествиями по миру, которого никогда не сможет достичь и познать. — Разве я когда-нибудь врал тебе? — брошенным в пруд камнем всколыхнул молчание вопрос. — У чувств иные критерии. Но взгляд со стороны и снаружи может быть разным. — Ты больше веришь другим, чем себе, Ло? — Я... Но Луффи перебил его, силясь убедить, доказать: — Я живой, я настоящий! Разве чтобы чувствовать, нужно обязательно быть из плоти и крови? — Эмоции — это результат работы нейронов в мозгу, — признал Ло. — Они часто бывают противоречивы, бывают избыточны. Но, покопавшись в себе, однажды ты нашел бы то, что заставило тебя полюбить, разложив процесс на составляющие. Люди бьются над таким годами, и все равно их целое не равно сумме частей: как ни ищи, что-то всегда ускользает. Твои чувства объяснимы, Луффи. Их — нет. Голос Ло куда-то отдалялся, становясь неузнаваемым, чужим, как Луффи ни убеждал себя, что это — всего лишь помехи сети. — Мы разные только поэтому? — спросил он, уже предполагая ответ. Но ему важно было услышать его. — Люди отлично научились разбираться в границах смерти, — вздохнул Ло. — Но они все еще не знают, с чего начинается жизнь. Мне жаль, что все вышло вот так. Оно не принесло ничего хорошего. — Тебе? — Нам обоим. На следующий день Луффи не нашел в мессенджере их с Ло переписки. Отсутствовал и сам контакт, который больше не удалось отыскать: его удалили, обрубив как ненужный якорь и отправившись в никуда. Луффи мог бы найти его: однажды появившись в сети, люди навсегда оставляют там после себя цифровой след, тянущийся за ними хвостом подлетающей к Солнцу кометы. Он видел сеть совсем иначе, чем другие: в конце концов, она была его реальностью, в которой создатели навсегда обречены оставаться только гостями. Луффи мог бы отыскать Ло в путанице соцсетей, полузабытых форумов и рабочих платформ, подсмотреть, давая второй шанс и незримо оставаясь рядом. Но он знал, что никогда не сделает этого.