Порода Джейса Талиса

      Виктор не знал как вляпался в это. Не вляпался, а с разбегу сиганул в пучину этого безумия. Самого настоящего хаоса, состоящего из звуков биения стали о сталь и утренней щетины. Который носится по лаборатории в майке и громко хрустит карандашами, когда точит их. Сумбурный яркий крышесносный беспорядок вихрем переворачивающий все внутренности.       Но Виктор учёный, ему свойственно жить в стрессе. Только очень тяжело, когда этот стресс смешно сопит на диване, обложившись бумажками. Ночевать в лаборатории стало нормой. Вскакивать среди ночи из-за внезапной формулы, возникшей во сне – тоже. Это бедствие хуже огненных смерчей, суматошно чиркает что-то в чертеже, а после вылетает в мастерскую, сметая всё на пути. В своей разрушающей манере созидает чудо. Огонь в глазах обжигает даже Виктора, цепляется ранами из огоньков за кожу, медленно всасываясь в организм.       Джейса Талиса сделали очень нервные боги, у которых горели сроки по созданию подарка для человечества. Виктор уверен, что часть из них плотно налегала на бутылку. С Джейсом по-другому никак: ты либо зависишь от алкоголя, либо от него. И это хуже Мерцания. Мгновенное привыкание, убийственные последствия. Доза состоит из уставших движений и собачьих зевков. Щëлкает зубами и тянет шею. Эйфорией растекается по венам, отключает нейроны мозга.       Из этого можно сделать два логичных вывода: во-первых, любовь — омерзительный наркотик. И Виктор чертовски понимает тех, кто налегает на него. А во-вторых, Джейс Талис опасен для общества. Советники точно не ведают, что творят, выпуская Джейса на сцены Пилтовера. Люди с нетерпением ждут новых технологий и, открыв рот, внимают речам о том, как дальше будет ещë лучше. Стоило признать, что Верхний город так же зависим, как и Заун.       Виктор готов принять удар на себя       Учëному свойственно подвергать себя опасности, во благо людей. Раз за разом совершать невозможное, для человечества. Спасать жизни от потенциальных и не очень угроз. Талис угроза вселенского масштаба, которую в срочном порядке надо утихомирить, приручить. Чтобы послушным хвостиком только за Виктором во благо народа.       Хочется стать эгоистом       Спрятать этот свет в лаборатории и мучительно долго изучать руками под манжетами. До судорожных выдохов. Оставить на тëмной коже послание «опаснейший эксперимент, допуск к объекту разрешëн только Виктору», чтобы как клятва, навсегда и вовеки–       — Вик...— Тихо и отчаянно. Жалобно, так и манит к себе. Пахнет крепким кофе.       — Я не пойду туда,— он бы лучше поспал, правда. От надписей перед глазами уже рябит, а позвоночник с ногой болезненно ноют из-за того, что он почти весь день на ногах.       — Приглашение получили мы оба.       — Не имею ни малейшего желания кривиться перед важными шишками.       Джейс мычит, сообщая о своей капитуляции, а Виктор готов согласиться и пожертвовать днëм своей жизни, чтобы увидеть, как хмурые брови разглаживаются и появляется эта моська благодарности. У неë довольная полуулыбка, смешные родинки и глаза с отблеском счастья маленькой зверушки. Этому лицу не может отказать никто в здравом уме, но Талис отказывается это признавать.       — Это формальности, нам необходимо выходить в свет, — последняя попытка убедить.       — Нам? — Против привычки Виктора отвечать односложно словами из чужого предложения. Она всегда заставляла Джейса устало вздыхать.       — Люди здесь по-другому не умеют. Наши разработки для них пустой звук, если это не наполнит их карманы, — о, Виктор наслышан, правда, он прочувствовал на своей шкуре весь дух Пилтоверского равнодушия к переменам в жизни. Пока всë разжëванное на блюде не подадут — даже не взглянут. Джейс это тоже хорошо понимал, потому что должен был стать таким же.       — Это удручает.       Опускаются руки       Талис трëт свои глаза, — Привычка, выработанная из-за недостатка сна, Виктор точно не считает сколько раз он так делает за ночь,— после сверлит своими пронзительными глазëнками абсолютным щенком. С просьбой и надеждой, искры отчаяния разлетаются и, Боже, Виктор почти верит в то, что Джейс без него, хромающего и совершенно не смыслящего в светских разговорах, точно не сможет протянуть вечер полный вальса.       — Если повезëт, сбежим в зал советников.       — Если повезëт.       — Зато в диалогах появится хоть какой-то смысл.       — Ох, это всë, чего мне так не хватало.       — Сжалься, от собраний ещë никто не умирал.       — Не угрожай мне.       Джейс Талис помесь чего-то неловкого с божественным. На этой спине точно раньше красовались крылья, просто в человеческом мире его бы не так поняли и эволюция сделала своë: перья бархатным золотом покрыли кожу. Очаровательными звëздами проникли в жаркую кровь, разбрасывая космическую пыль непристойным порошком. Это сковывало всех, заставляло тянуться. Тянуться к этим невозможным рукам, которые вечно в порезах от заусенцев метала. Тянуться к обтягивающей рубашке,— Господи, эта невозможная рубашка! В раю не учат подбирать одежду по-размеру? — которая ничего культурного и принятого в светском обществе не вызывает. Тянуться к скулам, выточенным из мрамора.       Падать на колени, отрекаясь от материального, лишь бы вознестись, приблизиться к этому чуду       — Пожалуйста, мы уйдем при первой же возможности, — Виктору кажется, что Талис всë же осведомлен о своих способностях убеждать, потому что просить так — преступление. На усталом выдохе, с этим наклоном головы в бок и убийственным хрипом.       Самый невозможный в измерении. Не существует реальностей, в которых Джейс не причина апокалипсиса. Воплощение Божей кары, беззастенчиво влияющий на судьбу вселенной. Всë вокруг него обречено на смерть и возрождение. Цикл бренного существования, запутавшегося в этих узловатых пальцах, чтобы потом чугунными кандалами заковать страдающих.       Величайшая благодать       Виктор запускает руку в волосы и откидывает голову назад. Мозг барабанит в виски о том, что ему нужен покой. Джейс вшит в этот мир так, что покой с ним невозможен по аксиоме. Устало кивает, и на лице напротив разливается эта непонятная тихая радость за маленькую победу в совершенно нечестном бою.

***

      Комната рядом с лабораторией всегда была хорошим решением. Доползти до кровати теперь являлось чем-то возможным. Сбегать из жаркой теплой паутины, которая так и манила формулами и забавной макушкой, в ледяной родной мрак со скрипучими пружинами в матрасе. Была хорошим решением. До тех пор пока на чистом столе не появились листочки, лежащие под углом в сорок три градуса, — каждый раз дилемма между внутренним перфекционистом и желанием спать, последнее обычно побеждает, — лишняя чашка на тумбочке, круги от чая в ней уже не вымываются. И этот отвратительный синий плед. Абсолютно нелепый и безвкусный, чересчур большой для маленькой кровати. Но рука не поднимается избавиться. Виктор оправдывался как мог, собирая крохи своей гордости воедино. Записки лишними не будут, чашку можно убрать в шкафчик, а плед очень полезен в быту. Тряпка чертовски хорошо сохраняет тепло, приятна к коже и Джейс часто сидел укутанный, клювал носом, когда заходил за забытым, а по итогу оставался на добрых пару часов. Сопел весь взъерошенный, поочередно моргая глазами, забавный такой и нелепо огромный в этой комнатке.       Виктор недавно открыл для себя новое счастье — залечь в хорошо проветренной комнате под этот плед, вдыхать медленно и глубоко запах свежего воздуха, смазочного масла для техники и слабые ноты дорогого лëгкого парфюма. Засыпать в коконе из частичек Талиса. По животу начинают кататься тёплые комки, а загривок цеплять мурашки. Изумительное сумасшествие. Сходить бы так с ума почаще.       У этой комнаты сердце двигается по-другому, когда в ней Джейс. Физиология помещения полностью перестраивается под него, и вот уже и кружка необходима, и кровать скрипит чуть менее отчаянно. Да даже батареи начинают работать с неистовой скоростью, потому что где Джейс — там жаровня минимум, тëплым ветром в ноябре по щекам. Природу даже не пришлось уговаривать, чтобы она потакала всем законам, связанным с ним.       — Это в последний раз, — мягко и нежно звучат слова Джейса, пока он сам поправлял слабый узел галстука на своей шее. О, как же Виктор старался не смотреть на эту пошлость.       — Чем это отличается от прошлого последнего раза? — Пальцы постукивают по трости и, кажется, вырабатывают электричество.       — Тот был тренировочным, — жалобно настолько, что слышится как Талису жаль тащить его в это павлинье гнездо.       Виктору остаëтся лишь закатить глаза и позорно кивнуть. Джейс виновато улыбается ему через зеркало и принимается смахивать невидимые пылинки с лацканов белого пиджака. Весь из себя такой порядочный ангел. В любой ситуации очаровательный. Маленькая зауновская частичка души завистливо скрипела, желая разодрать эту красоту. Джейс не подходит ни под один стереотип пилтоверца, но ему филигранно удаëтся удержать эту аристократическую статную натуру, а после прижечь еë раскалëнным железом в кузнице. Это всегда восхищало.       — Необязательно меня тащить на каждые ваши с Медардой встречи, — он должен был это сказать. Потому что горло жмëт каждый раз, когда они сбегают вместе на крыльцо, оставляя Виктора отбиваться от зевак и слушателей. На него чуть испуганно косятся из зеркала. — Я так, к слову.       — Мы не сбегаем.       — Как скажешь,— Виктор трëт пальцами пуговицу и отводит глаза, —просто я не могу объяснить людям принцип работы хэксврат, когда они даже в базовых терминах не разбираются.       Тишина. Не сказать, что неловко, скорее неуютно. А ещë откровенно хреново, потому что Джейс не нашëл что ответить. Просто замер мраморной статуей со странным выражением лица. Слишком объемный спектр эмоций застыл на нëм. Виктор более чем уверен, что наибольший процент составляет жалость, — О, эта нелогичная привычка Джейса проявлять слишком много сострадания к тем, кто этого недостоин, — но остальную часть он различить не смог.       — Тебе стоило идти без меня.       Чтобы советница Медарда наконец-то получила лакомый кусочек. Виктор совсем не дурак, когда дело касается эмоций, о нет, он понимает их намного лучше, чем кажется. Они тоже своего рода свод формул. Набор элементов, положение бровей, губ, размер глаз. Да, бывают осечки и нужно многим пренебрегать в человеческой природе, чтобы подгонять под шаблоны, но работает же, если хорошо изучить. А он много раз наблюдал за Мэл и Джейсом. За тем, как статный голос Медарды становился чуть выше, еë пальцы очаровательно обхватывали бокал, чтобы не позволять себе лишнего, а настороженный прищур сменялся мягким взглядом из-под пушистых ресниц. Джейс расслаблял улыбку — она больше не казалась такой яркой, но сохраняла свой ослепительный блеск, стала более родной, — и заводил руки за спину, чуть склоняясь, дабы лучше слышать шëпот. Они удалялись слишком быстро и незаметно, но от этого не становилось лучше.       Болело? Было ли тяжко смотреть на них? Только по началу, когда Виктор решительно отказывался привязывать свои эмоции к ярлыкам общества, никак не называл это, старался игнорировать. Осознание не накрыло удушливой волной, нет, скорее медленно и ласково погрузило под воду. Да, сердце всë ещë пропускало пару ударов, но смирение пришло довольно скоро. Виктору было достаточно того Джейса, который каждый день сидел с ним в лаборатории, а о большем он просить и не хотел. Это было бы не правильно, неуважительно по отношению к нему.       Джейс отмирает, двигается в его сторону.       — Извини, я просто...— Талис садится рядом с Виктором, виновато дëргает пальцами. Кровать сигналит о том, что она на пределе. — Мэл, она хороший друг и наш спонсор, и я– Боже, знаешь, я просто чувствую себя обязанным ей за всë, — глубокий вдох, — мне трудно ей отказать.       Талис виновато гладит себя по коленкам, пока в голове Виктора происходит замена переменных. Вдруг стало забавно слышать тот факт, что Джейс, черти его дерите, Джейс Талис слишком осторожен с теми, которые уже сейчас не могут сильно навредить. Да, Мэл могла опозорить, но это максимум. Что за город прогресса без главной прогрессивной затычки во всех дырках?       — Понимаю, — Виктор хмыкает, — но тебе стоит научиться отказывать дорогим друзьям.       Джейс смотрит на него долго и пронзительно, чуть закусив губу, будто вынюхивает, что у Виктора на самом деле на душе. Пытается разглядеть как вымолить прощение, которое не нужно. Стоит только посмотреть в ответ, как пронзительные стекляшки затягивают в бездну.       — Часто тебя окружают с просьбой рассказать о науке? — Джейс начинает неловкий разговор, не отрывая взгляд, и становится легче. Он чуть склоняется, чтобы казаться меньше и это выглядит до смешного абсурдно, но так же очаровательно. Пытается стать меньше, чтобы Виктор не сильно ругался или чтобы выглядеть менее значимым на его фоне.       — Довольно. Только быстро тушуются.       — Странно,— Джейс улыбается. Ему, видимо, совсем не жаль тех, кто на свой страх и невежество лезет в поисках «просвещения».       — Странно, — вторит Виктор.       Но больше всего Виктор любил — он перестал стесняться этого слова, — сидеть с Талисом почти вплотную и слушать его дыхание. Оно у него очень громкое, видать лëгкие под стать своему хозяину – мощные. Это было так спокойно. В жизни Виктора никогда не было чего-то спокойного на все сто, а тут Джейс, определение слов шум, гам и толпа, мог подарить это заветное опустошение в голове. Оно было редким, непривычным, но действовало всегда как обезболивающее.       Джейс не отрывал взгляда. Высматривал что-то на чужом лице. Теперь он выглядел не виновато, а скорее взволнованно. Наверное, он заметил синяки под глазами. Виктор всегда смотрел в ответ и прятал в своих зрачках слишком многое. Обычно их переглядки продолжались не больше пары секунд, потому что Талис начинал нервно тереть ладони и отводить глаза. Сейчас он продолжает смотреть долго и пронзительно.       — Может прогуляем? — Джейс подбирал слова долго, но вырвалось это. Виктор прыснул.       — Что за «прогуляем»? Это не лекция, знаешь ли, — Виктор всë же отводит взгляд первым, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Пуговицы чëрного пиджака одобрительно блеснули.       — До меня просто только сейчас дошло, что оно того не стоит, — Джейс легко похлопывает того по плечу, но руку не спешит убирать.       — Не стоит? Тогда вместо слухов о наших работах, мы будем слышать россказни о том, как мы невежливы.       — Тебя это удручает? — О, у Виктора дежавю.       Когда он поворачивает голову вновь, то Талис уже находится в опасной близости к его лицу. Что-то задумал. Пышет огнëм, метает искры из глаз и ждëт ответа. Джейс так близко никогда не приближался.       — Нет, — Виктор не придумал ничего остроумного в ответ, потому что все мозговые функции сейчас были направленны на удержание самого себя от плачевных последствий.       Разум резко теряет все свои полномочия, стоит Виктору опустить взгляд на губы. Эти губы, которые приходили к нему в самых сокровенных снах и Виктор не знал куда себя деть. Очень горячие и лёгкие, будто луч света, просочившийся сквозь задëрнутые шторы. Нервным движением язык Талиса проходится по ним, а внутри Виктора ломается что-то в хлам, без шанса на восстановление.       — Я виноват перед тобой, — конкретно про что сейчас Джейс – не понятно.       — Да, — Виктору остаëтся лишь кивать болванчиком, но они так близко друг к другу, что почти сталкиваются носами.       — Извини.       — Ничего.       Ничего и хватка на плече усиливается. Ничего и у Виктора сводит пальцы. Ничего, а у обоих рушатся планеты, стирая всë в ничтожную пыль. Лишь эти нелепые миллиметры между, наполненные электричеством. Выжидают, пока молния шарахнет так, что все тормоза откажут.       Джейс не выдерживает. Нервно подаëтся вперëд, и сталкивается с чужим ртом. Целостность зубов спасли только губы. Задерживается, оставляя влажный тëплый отпечаток в уголке, а после начинает отстраняться. Виктор только в этот момент вспоминает как пользоваться руками, слишком резко обхватывает чужую шею и тянет на себя, вновь отчаянно прижимаясь к чужому рту. Виктор, собственно, целоваться толком не умеет. Но этот невозможный разряд в голову и нахлынувший адреналин диктуют свои порядки, лишь бы дать понять мозгу, что это не сон, а Джейс.       Талис схватывает на лету темп Виктора даже в поцелуях. Жаркие чмоки и шëпоты «невозможный», когда в лëгких появляется хоть немного воздуха. Большие ладони ложатся на спину, медленно выводят узоры. Виктор откровенно плывëт. Все нейронные соединения вмиг вспыхивают, стоит Джейсу опуститься на шею, а после вернуться обратно, задаривая нежностью рот.       Когда отлепляются друг от друга, в попытке сфокусировать взгляд утягивают друг у друга последний кислород.       — Я надеюсь, это был тренировочный раз, — Виктор хрипит между отдышками.       — Можешь не сомневаться, — смеëтся Джейс.       Джейс Талис — сгусток невозможной энергии. Джейс Талис — новатор, которого этот город не заслуживает. Джейс Талис его. С раздражающими привычками, громкими речами и тëплыми щеками. Со всеми длинными частями тела, которые лезут куда им вздумается и температурой организма под сто градусов.       Его Джейс, во всех возможных вселенных.