Ягоды терновника

Забота о ней придавала смысл его существованию и делала счастливым. Должно быть, поэтому ему хотелось видеть в ней всё ту же милую озорную девчушку с хвостиками — добрую, отзывчивую, наивную… хрупкую. Но его сестрёнка из беззащитного подростка превратилась в сильную женщину. И дело было вовсе не в придававшем зловещую строгость её образу обновлённом дизайне кибернетического тела, получившем глубокую чёрную окраску и эффектную стилизацию под фалды плаща, не в распущенных, отливающих серебром седых волосах, которые она больше не давала заплетать в косички, и даже не в едва заметной сдержанной улыбке, заменившей открытый заливистый смех — нет, возраст Ширли прибавляли глаза. Зик точно знает, у кого уже видел этот серьёзный, проницательный, вдумчивый взгляд, но знание не приносит ему радости. Исполнитель. Парень, появившийся в убежище два года назад и перевернувший их жизнь с ног на голову. Нет, Зик вовсе не винит его в случившемся: о коварстве и беспринципности Наследников Аиды, с лёгкостью использующих людей в своих целях, он знает не понаслышке. Если кого и винить, то только себя. Он облажался как защитник, как брат и как друг — в каждом из моментов, когда Ширли больше всего нуждалась в его поддержке, Зика не было рядом. Рядом был Исполнитель. В том, какой сильной, уверенной и бесстрашной стала его сестра, заслуга этого парня колоссальна. Зик благодарен ему всем сердцем и ненавидит себя за мерзкую малодушную ревность… Он знает: судьбы этих двоих переплелись так крепко, что уже никому и ничему не под силу их разделить, потому в их союзе Зику видится божественное предопределение — от этой мысли спокойно и тягостно одновременно. Ему куда проще было бы видеть Исполнителя злодеем, искусителем, вероломным вором, но… то, как тепло он смотрит на неё, когда думает, что никто не замечает, как мягко сжимает её ладонь в своей, как заслоняет собой при малейшем намёке на опасность, как внимательно её слушает, как заботливо убирает за ухо упавшую на лоб прядку — всё это заставляет Зика с долей печали и досады на самого себя признать: этот человек любит Ширли ничуть не меньше, чем он. — Брат, я тоже люблю тебя, и это никогда не изменится, — мягко произносит она, вороша веткой уснувшие угольки, и те, разбуженные, снова занимаются пламенем, — но ты должен понять, что я уже не ребёнок, теперь я сама могу о себе позаботиться. Она поворачивает к нему озарённое светом лицо, улыбка на губах ласковая и искренняя, но взгляд Зика прикован к игриво пляшущим в её глазах отблескам костра, и ему мерещится в этот миг, будто и не было между ними чудовищной пропасти из боли, разлуки, обид и разочарования, будто это та самая Ширли — его маленькая проказница Ширли, знающая его лучше, чем он сам. И впервые за два года тревога, терзающая душу, отступает. — Пришло время позаботиться о себе, братик. *** Селина хороший интендант. Два года ей удавалось поддерживать порядок в убежище, не подавляя его свободолюбивый дух. И всё же от предложения сохранить пост женщина наотрез отказалась. Забавно, Селина была счастлива сбросить с плеч надоевшее бремя, а Зик был счастлив благоговейно взвалить его на свои. Должно быть, это судьба. Продираясь через густые заросли кустарника к реке, он думает о том, что уже слишком поздно менять своё мировоззрение. Будучи Зиком, он посвятил себя заботе о сестре и убежище Астры, будучи Сюаньу Мин Цзинем — заботе о людях Города Воды. Забота о себе кажется ему чем-то противоестественным, едва ли не постыдным. Но когда сестрёнка в его воображении расстроенно качает головой, в душу предательски закрадывается чувство вины. Оно сопровождает Зика на всём его пути, цепляясь за одежду репьём, больно царапая кожу сухими ветками, укоряюще хлеща по щекам порывами ветра. Когда заросли, наконец, остаются позади и из-за холма показывается кромка воды, вина, достигнув апогея, материализуется в образе сидящей на берегу сгорбленной фигуры. Сердце пропускает удар: эти длинные седые волосы, укрывающие спину, полы чёрного плаща, расстелившиеся вокруг… — Ширли..? Нет, конечно же, это не она. Он понимает это уже в следующую секунду, разглядев широкие плечи под шипастой металлической бронёй, поблескивающей на солнце, высокий рост, крепкое телосложение. Мужчина. Зик убеждается в этом, когда незнакомец оборачивается. Точёное бледное лицо, острые скулы, сильный подбородок, пронзительные голубые глаза под нахмуренными тёмными бровями, изящные тонкие губы… очень красивый мужчина. — Прошу прощения, я обознался, — поспешно оправдывается Зик, и вдруг взгляд его цепляется за прижатую к боку правую руку. — Ты в порядке? Нужна помощь? Опираясь на древко огромной косы, мужчина медленно поднимается на ноги, морщась, кажется, не столько от боли, сколько от возрастающего недовольства. — Ты ещё не понял, что я не девица и в состоянии о себе позаботиться? Вот только грозный вид и суровый тон никак не вяжутся с плачевным состоянием этого грубияна. Надо отдать ему должное, держится парень достойно, но от намётанного глаза бывалого воина не могут укрыться красноречивые детали: побелевшие от дополнительного усилия костяшки пальцев, сжимающих древко, бледность стиснутых подрагивающих губ, глубокая складка между бровями, испарина на лбу — Зика даже не удивило бы, упади он сейчас в обморок. Подобное упрямство в глазах умудрённого жизнью главы убежища и старшего брата выглядит ребячеством, поэтому он снисходительно улыбается, делая шаг навстречу. — Какая разница, мужчина или женщина — все порой нуждаются в заботе. Раненый сначала брезгливо кривит рот, а потом в его голубых глазах вспыхивает понимание, и на губах появляется скабрезная ухмылка. — А, так ты себя имеешь в виду, — усмехается, низко клонит голову, ссутуливаясь над своей косой, но продолжает нести оскорбительно-вульгарную чушь, — всё время забываю, как эти блядские волосы действуют на мужиков… Зик хватает парня за плечи за секунду до того, как опора исчезает из его руки, и тело на подкосившихся ногах валится вниз. — Да что с тобой не так… — удручённо бормочет себе под нос оклеветанный спаситель, перекидывая руку спасаемого себе за шею и приобнимая его за талию, — ты только сознание не теряй… убежище тут недалеко, потерпи. В убежище Зика, волочащего на себе периодически отключающегося парня, встречают настороженные и, что его неприятно удивляет, недовольные взгляды. Сара, как на зло, отправилась в Навию, а больше толковых медиков после отъезда Ширли в лагере не имелось. Не тратя время на ответы любопытным зевакам, Зик втаскивает бессознательного пациента в переоборудованную под медпункт спасательную капсулу и осторожно укладывает на кушетку. Он знает, что делать: промыть рану, зашить края, наложить повязку — он делал это множество раз. Ничего сложного. Но под расстёгнутыми полами тяжёлого пальто — рука, намертво вцепившаяся в пропитанную кровью тряпку, попытка убрать её приводит к тому, что парень вздрагивает от прикосновения и приходит в себя, устремляя на спасителя свирепый взгляд. — Всё в порядке, это я, — успокаивает его Зик, — давай я обработаю твою рану, хорошо? Пострадавший недоверчиво щурит голубые глаза, будто сканирует на предмет лжи, но в конце концов сдаётся, перемещая руку на кушетку. Зик аккуратно приподнимает повязку, и… на секунду его разум мутнеет… Отчаяние в любимых глазах, густо оплетённых паутиной вздутых красных капилляров… дрожание указательного пальца на курке… её влажные от пота холодные ладони на его руках… дуло, прижатое к её лбу… Усилием воли Зик заставляет себя оторвать взгляд от четырёх длинных глубоких разрезов с почерневшими рваными краями и в панике кидается обыскивать одежду парня на наличие незаменимого для каждого человека устройства. — Где… где твой подавитель?! — Он мне не нужен, — слабо, почти шёпотом отзывается раненый, снова прикрывает веки, проваливаясь в забытьё. Ответ обескураживает, но постепенно к Зику возвращается способность рассуждать: учитывая время, затраченное на словесные перепалки и дорогу, признаки аберрации давно должны были проявиться… но их нет. Странный незнакомец и его тайны. Бесспорно, тайны обладают притягательной силой — столь же притягательной, как волнующая красота их обладателя… Раны тщательно промыты, швы наложены, повязка надёжно закреплена, инъекция антибиотика введена — Зик любуется результатом своей работы, и ему мнится, будто размеренно вздымающаяся крепкая грудь, безмятежное бледное лицо в окружении струящихся серебристым шёлком волос — тоже результаты его усилий и потому принадлежат ему. Он стыдится этих безнравственных эгоистичных мыслей, но не может отделить себя от них. Весь оставшийся вечер Зик проводит у постели раненого, чутко вслушиваясь в его дыхание и откровенно разглядывая. Он мог бы оправдать свой интерес любопытством, ведь такие красивые мужчины — редкость не то что для Асперии — пожалуй, для всей Аиды, но Зик не терпит ложь в любом её проявлении и потому смиренно признаёт: незнакомец ему нравится. Куда труднее признать, что эта новая для него разновидность симпатии, опасно тлеющая в груди, отнюдь не возвышенно-непорочная… К полуночи парня начинает лихорадить. Его трясёт, он мечется, бормочет в бреду сквозь стучащие зубы что-то бессвязное, из чего можно разобрать только «не трогай» и «не твоё». Зик заглядывает в контейнер с инжекторами, выбирает жаропонижающий и делает укол в плечо, а потом долго пытается закутать в плед дрожащее тело, но все его попытки агрессивно отвергаются. В конце концов Зик фиксирует спеленованного парня, в осторожном полуобъятии прижав к поверхности и опустив свою голову ему на грудь. Решение оказывается удачным, вскоре лихорадка спадает, а сам Зик проваливается в сон, убаюканный биением чужого сердца. Утро застаёт его болью в затёкших мышцах и пристальным взглядом блестящих лазурных глаз, кажущихся просто огромными на осунувшемся мраморном лице, покрытом лёгкой испариной. Пару секунд Зик откровенно пялится на мужчину в своих объятьях, зачарованный его болезненной красотой, а потом, спохватившись, отодвигается, выходя из чужого личного пространства. — Доброе утро! Ты, наверное, пить хочешь… сейчас, подожди секунду… Аккуратно придерживая седовласую голову, Зик подносит бутылку ко рту больного, тот недовольно хмурится от навязанной ему заботы, но послушно приоткрывает рот, обхватывает губами горлышко, делает медленный глоток, ещё один… кажется, на третьем Зик теряет связь с реальностью. Он — нахальная капля, вытекающая из уголка губ и бойко устремляющаяся вниз, он огибает подбородок, скатывается бусинкой по изящно вытянутой шее, ловко цепляется за кадык и, чуть задержавшись в ярёмной ямке, продолжает своё бесстыдное скольжение дальше — по рельефу грудных мышц к кубикам брюшного пресса, теряясь где-то там… в запретных краях великолепного тела… Из транса его выводит протестующее мычание. Зик, встрепенувшись, убирает бутылку от лица мужчины, опускает его голову на подушку и уже собирается извиниться, но его опережает тихий бархатисто мягкий голос: — Спасибо. Самая обычная благодарность, но от неё в груди будто разгорается маленькое солнце… — Я рад, что тебе лучше, — воодушевлённо отзывается Зик и решается пойти дальше: — Кстати, мы до сих пор не знакомы. Я Зик, глава этого убежища. — Я в курсе. — О… отлично. А как тебя зовут? В ответ ему досадливо вздыхают и хмурят лоб. — Если ты до сих пор не знаешь, тебе и не нужно знать. Снова эта сбивающая с толку странная логика. И снова Зик предпочитает не задавать вопросы. А голубые глаза следят за ним с вялым интересом, как будто ждут чего-то. Пока Зик теряется в догадках, парень неопределённо хмыкает и отводит взгляд. — Не знаю, заметил ты или нет, но одни твои домашние овечки почуяли во мне волка, а другие — конкурента. У тебя будут проблемы из-за меня. — Эти люди не овцы, — строго одёргивает его Зик, — и они куда лучше, чем ты о них думаешь. — Тебе виднее, пастушок. Усмешка кривит сухие потрескавшиеся губы, одна из трещинок тут же заполняется кровью, и парень, облизнув ранку, слегка прикусывает нижнюю губу, начиная её посасывать. Зик нервно сглатывает, поспешно отворачиваясь. — Я пойду… принесу нам еды… И почти выбегает на улицу. Как ни печально это признавать, несносный больной отчасти оказался прав, и по дороге из кухни у Зика случается неприятный разговор с Селиной. — Я всё понимаю, но тащить в убежище Кинга — ты серьёзно? Только отбитого наёмника из Крауна нам тут не хватало! Люди напуганы и озлоблены! Ты о них подумал? — Кинг? Почему-то из всей полученной информации разум цепляется за имя — слишком необычное и на имя совершенно не похожее. Скорее прозвище. Но даже так хочется распробовать на языке его вкус… — Значит, Кинг… Будто надкусываешь ягоду терновника: кисло-сладкий взрыв во рту, а после слизистую обволакивает вяжущей терпкостью… ощущение нравится Зику, невольно оно побуждает облизнуть пересохшие губы и мечтательно улыбнуться недавнему воспоминанию об аналогичном действии Кинга. Но недовольный взгляд Селины заставляет его вспомнить, что он здесь не один. — Хм, мне как-то рассказывали об одном наёмнике из шахт, но, кажется, у него были короткие красные волосы… — Ты слышишь меня или нет?! Не важно, какие у него волосы — он бездушный убийца, якшающийся с Опустошителями! Садист и психопат! Ему не место среди нас. — Прежде всего он мой гость, и он ранен. Мы ведь не отказываем в помощи раненым? Меньше всего Зику хочется продолжать этот разговор, ещё меньше ему хочется давать волю чувству разочарования в своих людях и зарождающейся злости на них, но он должен разобраться с проблемой, пока никто не пострадал от её последствий. Поэтому Зик намеренно повышает тон, давая возможность всем заинтересованным услышать его слова. — Давным-давно мы договорились, что не будем задавать вопросы о прошлом друг друга. Мы оба знаем, что здесь нет ни одного человека с кристально чистой биографией. Прошлое в прошлом — так мы решили. Поэтому давай будем последовательны в своих решениях до конца. Пока Кинг не нарушает правил общины, он такой же её член, как и все остальные. Надеюсь, мы поняли друг друга? Женщина выглядит мрачнее тучи, едва не пыхтит от возмущения, но нехотя кивает. — Просто предупреждаю, Зик: тебе придётся иметь дело с несогласными, а их — большинство. — Можешь им передать, что я всегда открыт для диалога. Но в этот раз он будет коротким. Возле медпункта Зик застаёт живописную картину, лишающую его остатков душевных сил. Нико, крича и обиженно всхлипывая, кидается подбираемыми с земли камушками в открытый дверной проём. Зик останавливает гневную воительницу на очередном замахе, отбирает «оружие» и, садясь перед ней на корточки, обнимает за плечи одними ладонями. — Он злой! Он назвал меня пухляшкой! Он мне не нравится! Сород сказал, что он убийца! Пусть уходит! Зик устало вздыхает, мягким касанием больших пальцев стирает слёзы с детского лица и заставляет себя улыбнуться этой капризной, избалованной всеобщим вниманием девчушке, давно отбившейся от рук, потому что ни у кого в убежище не хватило смелости сообщить ей о смерти родителей. Со временем она сама всё поймёт, но что вырастет из этого семечка, обильно поливаемого сладким ядом лжи и вседозволенности? — Нико, милая, ты ведь хорошая девочка — ну-ка, скажи мне, какое первое правило нашего убежища? Надула свои (пухлые, будь он трижды проклят!) щёчки, отводит глаза. — Мы никого не… — подсказывает Зик. — Не осуждаем! — Точно. А второе правило? — Мы всем даём второй шанс! — радостно восклицает, позабыв обиду и недавние слёзы. — Умница, — Зик треплет малышку по косматой голове, напоминая себе (в который раз) заплести ей косички, — а теперь беги, помоги Фенни с ужином. Нико поворачивается ко входу в медпункт и, набрав воздуха в лёгкие, выкрикивает с чувством собственного достоинства, исполненного королевского великодушия: — Дядя, ты плохой, но я тебя не осуждаю, потому что я хорошая и даю тебе второй шанс! В ответ из капсулы доносится хриплое: «Ты всё ещё тут, пухляшка?», и Зик готов провалиться сквозь землю, когда оскорблённая принцесса, разрыдавшись пуще прежнего, уносится прочь. — Ну и что это было? — отрешённо вздыхает он, садясь на кушетку в ногах больного. Тот хоть уже и не выглядит умирающим, всё ещё очень слаб и едва может держать взгляд сфокусированным на госте. — Пастух из тебя никудышный, — ворчит, но в голосе отчётливо слышится улыбка, и усталость Зика сама собой улетучивается. — Я принёс нам поесть, — он выкладывает на складной столик всё, что удалось выпросить у Фенни, — тебе — куриный бульон. — А себе жаркое? Неподдельная детская обида в низком с хрипотцой мужском голосе кажется Зику забавной, а ещё почему-то невероятно милой… видела бы сейчас Селина, как этот «бездушный убийца, садист и психопат» отчаянно кусает губы и морщит лоб, безуспешно сражаясь с собственной беспомощностью в попытке дотянуться до стола. И кого бы в этой комнате она назвала садистом? — Ты ещё слишком слаб для грубой пищи, извини. — Издеваешься? Я тоже хочу мясо… Зик не собирается спорить. В своё время бесконечные изматывающие дебаты с маленькой сестрёнкой научили его простой истине: лучший способ заставить ребёнка осознать ошибку — это позволить ему её совершить. Поэтому Зик, ласково улыбаясь, цепляет вилкой кусочек свинины и подносит ко рту упрямца. — Я и сам могу держать вилку. Испепеляющий взгляд голубых глаз обещает ему долгую и мучительную смерть, но того, кто сражался с полчищами Тьмы на Территории 9, трудно чем-то напугать, и бывший Сюаньу города Воды лишь продолжает невозмутимо улыбаться, наблюдая за тщетными потугами немощной руки отобрать у него вилку. Секунд пять нянька и ребёнок играют в гляделки, а потом второй, наконец уступая голоду, яростно хватает зубами еду. На это импульсивное действие уходят все его силы, челюсти по привычке пытаются разжевать жёсткие волокна и не справляются с задачей — парень давится проглоченным куском и заходится в кашле. Радость победителя уступает тревоге, когда седовласый мужчина зажмуривает веки и сжимается в комок от боли, кашель сменяется сдавленным стоном. Зик кидается к нему, разворачивает и видит проступившую на повязке кровь. — Надо проверить швы… — виновато бормочет он и едва слышно добавляет: — Прости, Кинг… Услышав своё имя, парень вздрагивает и распахивает глаза. Возможно, мимолётная грусть в них лишь померещилась Зику, но он не может избавиться от ощущения, что снова сделал что-то неправильное. Осмотр швов (которые, к счастью, оказались в порядке) и смена повязки происходят в полной тишине. Возвращаясь к столу, Зик украдкой поглядывает на Кинга, не решаясь возобновить разговор о еде, но тот первый нарушает молчание. — Девчонка ведь озвучила всеобщее мнение, да? Притащив меня сюда, ты нажил себе врагов. Зик, ожидавший услышать что угодно, кроме беспокойства за него, ошарашенно пялится на наёмника. Тот вопросительно смотрит в ответ, и Зик, смутившись, переводит тему с себя на Кинга: — Дай им шанс узнать тебя получше, и тогда, я уверен, их мнение о тебе изменится. — Пф! С чего ты взял, что я собираюсь заводить друзей? — Разве тебя не тяготит репутация жестокого и беспринципного убийцы… — Вообще-то она только на руку моему бизнесу. По спине пробегает холодок тревожного предчувствия и в горле вдруг пересыхает — когда Зик находит в себе силы продолжить вопрос, его голос звучит хрипло и приглушённо. — У тебя правда нет принципов? За деньги ты убьёшь любого? Даже… ребёнка? — Наёмник берётся за любой заказ, иначе он не наёмник. Сердце Зика трещит по швам, готовое порваться на лоскуты, он не уверен, что сможет выдержать продолжение фразы, ему нужно на воздух… сейчас же… но тело ватное — не слушается. — …а вообще у меня есть принцип: я сам устанавливаю сумму сделки, и если заказ мне не нравится, сумма будет астрономической, как мой долг в Ассоциации, а там уж не мои проблемы, если заказчику она не по карману. Наёмник лукаво подмигивает ему, и до Зика наконец доходит смысл сказанного. Кажется, его только что вернули из мёртвых, вдохнув в лёгкие воздух и научив дышать! Он с трудом переводит дух и неловко улыбается, едва удерживая в груди радостно колотящееся сердце. — Кстати, не будь у меня этого принципа, грохнул бы тебя ещё два года назад. — О чём ты… — А ты не знал, что в твоём стаде, зрел бунт? Ха! Хотя это была не самая умная овца: после несостоявшейся сделки она попыталась от меня избавиться. От мысли, что кто-то в убежище питал к нему настолько сильную неприязнь, что собирался убить, становится грустно и противно. Но злости нет, зато снова просыпается чувство неуверенности в себе. Совсем как в день его назначения Сюаньу. Справится ли? Достоин ли? Он не хотел власти ни тогда, ни сейчас, но от возложенной на него ответственности не отказывался никогда. Зик стряхивает с себя неуверенность и снова становится собой. — И почему же ты не взял заказ? — Говорю же, на оплате не сошлись. — Кинг! Морщится, будто ему подсунули неспелое яблоко. — Заказчик мне не понравился. И вообще я от всяких мирных работяг, вроде тебя, предпочитаю держаться подальше. Вы мне шахтёров напоминаете, а я эту шахту в гробу видал… — Смотрю я на тебя, Кинг, и удивляюсь, — благодушно улыбается хозяин убежища, разглядывая этого милого ворчуна, — неужели так трудно признаться себе, что ты хороший парень? — А может, пришить тебя всё-таки? На следующее утро Зик застаёт его сидящим на кушетке и самостоятельно меняющим себе повязку. Наёмник, завидев вошедшего, поднимает голову, кривит рот в дерзкой ухмылке. Подначивает. Дескать, и без тебя справляюсь, видишь? — Вижу, тебе уже лучше, — спутывает ему карты хозяин убежища, усмехаясь в ответ. — А ты надеялся, что я тут месяц буду валяться? Зик, отчего-то совершенно растерявшийся, едва успевает одёрнуть себя от порыва честно выпалить «да» и, смутившись, отводит взгляд. Теперь уже очередь Кинга усмехаться. — Серьёзно? Издевается. Зик ощущает странное желание поставить его на место, но ограничивается сдержанным холодным тоном. — Не понимаю, о чём ты. Я искренне желаю тебе скорейшего выздоровления. Их глаза встречаются: чистейший голубой топаз и кроваво-красный рубин — на секунду Зику кажется, будто между ними пробегает искра. Но Кинг, словно удовлетворившись реакцией соперника, теряет к нему интерес, возвращаясь к повязке. — Завтра я свалю отсюда. На душе становится до боли тоскливо, хочется протестовать, убеждать, может, даже умолять… но Зик снова сдерживается, лишь скользит обречённым взглядом по спадающим на бледную грудь жемчужно-седым прядям, мысленно ласкает пальцами наверняка всё ещё горячую исполосованную боевыми шрамами кожу… а потом оставляет на столике контейнер с завтраком и тихо уходит. Весь день он проводит за привычными повседневными заботами, пытаясь сконцентрироваться на чём угодно, кроме полуобнажённого мужчины в медпункте. Получается из рук вон плохо — мысли предательски возвращаются к Кингу. И Зик отправляет к нему то одного посыльного с водой, то другого с обедом, то третьего с чистой одеждой, потом подзывает к себе, чтобы, запинаясь и пряча глаза, выпытывать информацию о состоянии больного. Погружённый в свои мысли, он только к вечеру замечает странное оживление в лагере: тут и там носятся подростки и хихикающие детишки, взрослые собираются группками, шепчутся, бурно спорят, наибольшая их концентрация обнаруживается возле медпункта… Заподозрив неладное, глава убежища направляется к капсуле и у самого порога натыкается на Селину. — А ты и правда хорош! — усмехается женщина, хлопая ничего не понимающего Зика по плечу, — и почему ты сразу не сказал, что планировал сделать из Кинга нашего союзника? С его связями нам можно не бояться Опустошителей и Гиен. Ай да Зик! А ты ещё удивлялся, почему я вернула тебе должность интенданта! — Зик! Зик! — возбуждённо жестикулирующая мчащаяся на всех парах Нико едва успевает затормозить в паре сантиметров от его ног. — Зик! А ты знал, что наёмник — это почти как Исполнитель?! Он тоже выполняет поручения, но только за плату! Я хочу быть как Кинг! Ты же будешь платить мне конфетами работу на кухне?! «Да что тут происходит?!» — хочется заорать во всю глотку и, может быть, пару раз заехать кулаком по стене, но Зик берёт себя в руки. — Прошу меня извинить. Мужественно сражаясь со сверлящей висок головной болью, он разворачивается и переступает порог пресловутого медпункта. Кинг в накинутом на плечи пальто расположился на полу, по-турецки скрестив ноги. Подперев кулаком подбородок он уныло пялится на карты в правой руке, а сидящие напротив трое мужчин откровенно потешаются над ним, красноречиво переглядываясь. — Ну что, вскрываемся? — Майк, ликующе улыбаясь, кидает карты на пол. Флеш рояль, чёрт его дери! Наёмник только раздражённо цокает языком, швыряя рядом собственные карты. Зику почему-то становится неловко на них смотреть, и так понятно, насколько они ужасны. — Уговор! Уговор! — возбуждение Майка подхватывают его товарищи, смеясь и довольно потирая руки, Сород и вовсе не прячет экстаза, едва не пританцовывая на месте. — Робарг, лагерь Опустошителей и не забудь про гиен! — Робарг?! — ошарашенно выкрикивает Зик. Возмущению его нет предела, но троица, совершенно не замечая своего интенданта, кривляясь и переговариваясь, вылетает на улицу, оставляя его один на один с Кингом. — Ты в своём уме? — перекидывается на него Зик, — ты же ранен! Какие робарги? Какие гиены?! — Я в порядке, — хмурясь, собирает карты и садится на кушетку, — сказал же, что завтра свалю. Только теперь придётся немного задержаться. — Так, понятно. Сейчас же поговорю с этими умниками и отменю ваш «уговор»… — Не лезь в мои дела. Ледяной тон пригвождает Зика к месту. Он оборачивается, встречаясь с жестким блеском голубых глаз. — Я не нарушаю правил твоей богадельни, вот и ты не нарушай мои. — Разве ты не понимаешь, что они тебя используют в своих целях? — отрешённо вздыхает Зик, садясь на край медицинского кресла. Кинг коротко усмехается, ловко тасует в руках колоду, поглядывая на Зика с озорством. — Любая сделка — это обоюдное использование друг друга. Твои овечки сегодня весь день устраивают мне сервис класса «люкс»: натаскали воды, жратвы, одежды, полотенец, даже сигареты не поленились найти, разве что бухло не подогнали. Но ещё не вечер. Зик только сейчас замечает расставленные возле кушетки бутылки, контейнеры с едой на столике, наваленную в углу одежду и краснеет со стыда за соплеменников. А ведь он сам положил начало этому абсурду, отправив к Кингу первых трёх посыльных, но кто же мог подумать, что каждый из этих «жестов доброй воли» наёмник примет за услугу, а люди проявят меркантильную находчивость, наживаясь на его принципах! — А ты зачем зашёл-то? — выводит его из размышлений заинтересованный голос, — соскучился что ли? Под пристальным взглядом седовласого парня Зик и сам уже забывает, зачем зашёл. Он поспешно встаёт на ноги, прочищает горло и поворачивается к выходу. — Вечерний обход территории. — Ну-ну, — доносится ему вслед понимающая усмешка. Весь следующий день наёмник носится по округе, выполняя бесчисленные поручения довольных астровцев. Видя стремительно растущие запасы руды, всевозможных материалов, механических деталей, провизии и медикаментов, Зик задаётся резонным вопросом: а что, так можно было?! Но, положа руку на сердце, его гложет досада на ленивых и хитрых соплеменников, а ещё чувство вины перед неутомимым трудягой Кингом. Поймать седовласую пчёлку, чтобы высказать ей свою глубочайшую признательность, ему так и не удаётся. На закате Кинг сам появляется на пороге его дома, бесцеремонно захлопывает за собой дверь, опирается плечом о косяк и, претенциозно скрестив руки на груди, смеряет хозяина победоносным взглядом. Зик, сидящий за столом и пытающийся доесть ужин, жестом приглашает гостя присоединиться, но тот приглашение игнорирует. — Хм, пришёл сказать, что рассчитался с твоими овечками. Остался ты, пастушок. Ну, так что ты хочешь за свою помощь? Мешок улиток? Корону с башки Робарг? Жареных гиен? Секс? Неразжёванный кусок мяса влетает в горло и застревает где-то на подходе к пищеводу. Давясь кашлем, Зик готов умолять провидение убить его этим куском свинины, но провидение остаётся безучастным. Как и чёртов наёмник, ехидно ухмыляющийся у двери. — Ты решил отомстить мне за жаркое, да? — Вот ещё! — закатывает глаза, — я не злопамятный. Но твоя реакция бесподобна, святоша. Стараясь поскорее забыть услышанное, хозяин дома переводит тему на вопрос, мучивший его весь день. — Почему бы тебе не присоединиться к нам? Разве плохо иметь место, куда хотелось бы вернуться? Которое ты мог бы назвать домом? К тому же люди к тебе привыкли. Ты же и сам это видишь? Неожиданно для Зика выражение лица его гостя резко меняется, приобретая оттенок брезгливости. Кинг смотрит будто изучающе, но в глазах — вызов и насмешка. — Я вижу, что тебе нравится подбирать бездомных зверушек. Это ты так себе очки святости зарабатываешь? Что? Тебя же так и распирает от гордости и самолюбования. Впрочем, меня твои хобби не касаются — играйся со своим зверинцем сколько влезет. Только уясни, что я тебе не питомец. Обидные слова прожигают сознание до самых глубоких и тёмных его слоёв, лавой разъедая оковы погребённого в них гнева, и тот, освободившись, прорывается наружу неистовой неудержимой мощью. Как смеет меркантильный наёмник насмехаться над его благородными мотивами? Не этому эгоистичному одиночке отзываться с пренебрежением об ответственности за десятки жизней, лежащей на плечах главы убежища! Зик срывается с места, опрокидывая попавшийся на пути табурет, в мгновение ока достигает наёмника. — Да что ты вообще понимаешь, грязный бандит?! — орёт ему в лицо, замахиваясь кулаком. Грязный бандит не думает защищаться, даже бровью не ведёт, лишь довольно скалится, обнажая белоснежные зубы. — Неплохо для святоши. Я уж думал, ты так и не покажешь мне себя настоящего. — Ты… ты специально? Зачем ты меня провоцируешь?! — Хочу узнать, чего ты на самом деле хочешь. Под испытующим взглядом небесно-голубых радужек спутываются мысли, чувства обращаются в хаос — отчётливо-ярким маяком посреди этой сбивающей с толку густой мглы горит лишь желание. И Зик, охваченный полубезумным благоговейным трепетом, летит ему навстречу, точно мотылёк на пламя свечи. Он набрасывается на этот манящий жар, источающий стойкий запах гари, сминает восхитительные губы в яростном поцелуе. — Эй, полегче, — пламя отодвигается, упираясь ладонями в грудь Зика, — сперва кое-что проясним: после этого мы будем в расчёте? — В расчёте? — Зик упрямо тянется к желанным губам, не собираясь расставаться со сводящей с ума обжигающей сладостью. — Да. Я не хочу оставаться в долгу. — Не мели чушь, ты мне ничего не должен. Я просто помог раненому. — Там, откуда я родом, ничего не бывает «просто». За всё нужно платить… — Только ты уже не «там», — перебивает Зик, едва не рычит в непонятливые губы, теряя терпение, — а здесь — со мной. И больше не оставляя несносному наёмнику шансов на очередную глупость, впивается пальцами в его поджарые бёдра, сажает на себя, несёт к кровати. Для Зика это не первый секс, и он уверен, что для его отчаянного партнёра — тоже. И всё же… ни к одной женщине он не испытывал подобного влечения, сравнимого разве что с помешательством. Эта страсть полыхает в груди адским костром, и Зик бросается в него без раздумий. Секс с мужчиной не то же самое, что секс с женщиной. Заниматься любовью с мужчиной — значит позволить себе чуть меньше деликатности и чуть больше свободы. Значит ощущать под кожей неуступчивую силу твёрдых, будто вылитых из свинца, мышц. Значит не просить, а брать, яростно отвоёвывая себе право обладания чужим телом. Вдавливая в жёсткий матрац кого-то, слишком похожего на тебя, невольно начинаешь отождествлять себя с ним. Чутче прислушиваться к собственным ощущениям, пристальнее вглядываться в тёмную бездну своих желаний, через них яснее понимать себя и — принимать. И в этих отчаянных грубых фрикциях Зику видятся неуклюжие брыкания их общей закостенелой гордыни, слепо опутанной колючим терновником недоверия и слишком глубоко вросшей корнями в забытую боль. В приступе неразумного детского любопытства они одну за другой поддевают ногтями корочки никогда не заживающих до конца ран, невинно удивляясь вспыхивающим в мозгу искрам болезненного наслаждения. Но кто же он — этот парень, чьи пагубные пристрастия так пугающе точно повторяют его собственные? Кто он, так идеально сливающийся с Зиком в одно порочное целое, двигаясь, дрожа, дыша и кончая с ним в унисон… Возможно ли, чтобы их истории были так же схожи, как и души? — Поверь, ты не хочешь знать. Отворачивается, садится, наклоняясь к полу, шуршит тканью пальто — что-то ищет. Находит. Чиркает зажигалкой и устало затягивается, а потом, элегантно запрокинув голову, выпускает в потолок тонкую струйку вьющегося серого дыма. — Расскажи. Требовательность в собственном голосе удивляет Зика. Его руки обвиваются вокруг стройной талии, прижимают разгорячённое тело спиной к своей груди, Зик ныряет лицом в пахнущее крепким табаком пепельное море, и его разум теряется в чужой отдающей изысканной терпкостью многолетней боли. Краун — гнилое место, выдавливающее из выживших всё человеческое и хоронящее в своих зловонных недрах тех, кто не выжил. Зик думает, что на Асперии много таких мест, и то, откуда родом он сам, не лучше. Но у него была Ширли, а у Кинга только он сам — вот и вся разница между «святошей» и «грязным бандитом». — Кто такая эта Ширли? — Моя сестрёнка. Ширли замечательная! Я уверен, она тебе понравится. — И где она? — Уехала с… со своим парнем. — Ммм… — задумчиво мычит, снова затягивается, неторопливо выдыхает, — и ты от одиночества запрыгнул на первого встречного мужика. Очередная колкость-провокация. Зик ловит себя на мысли, что неплохо было бы научиться их игнорировать, и с удивлением осознаёт, что строит планы на будущее. — Ты не первый встречный — ты особенный. — Пф… просто признай, что у тебя встал на бабские волосы. — Ты невыносим, — побеждённо вздыхает Зик. Но Кинг отчасти прав: его волосы завораживают… Зик проводит ладонью по серебристому шёлку, растворяясь в чувстве гипнотического наслаждения, распространяющегося от кончиков пальцев по всему телу, захватывая разум. Пропустив между большим и указательным пальцами непокорный водопад, он словно упорядочивает его в русле реки и направляет к плечу, чтобы водопад низвергся на широкую грудь. Он целует Кинга в оголившийся загривок, медленно спускается губами по позвоночнику и вдруг останавливается, оглушённый собственными мыслями. — Почему ты их ненавидишь? У тебя очень красивые… — Да-да, красивые волосы. Как только заработаю денег, починю чёртов симулятор и избавлюсь от них. — Почему, Кинг? — Потому что они не мои, — злобно огрызается, высвобождаясь из объятий, поворачивается к нему лицом. — Мне их навязали вместе с модификацией. Толстосумы на Арене платят за красивые зрелища. На красных волосах не видно крови — это скучно, понимаешь? Скучно — значит дёшево. — Прости… Какое-то время они молча смотрят друг другу в глаза, а потом Кинг примирительно хмыкает и тушит сигарету. — Забудь. За всё надо платить — я заплатил за свою свободу. Не о чем жалеть. — Но ты жалеешь, — не отступает Зик, — поэтому всё ещё не можешь принять себя… — Давай ты не будешь лезть ко мне в голову? — Тогда перестань себя обесценивать. Изящная бровь удивлённо поднимается, на лице ни тени улыбки. — Мои услуги стоят недёшево, знаешь ли. Делает вид, что не понимает, или… в самом деле не понимает? — Кинг… ты же не вещь… — Что плохого в том, чтобы иметь свою цену? Ты существуешь лишь до тех пор, пока твоя жизнь чего-то стоит. И чем выше цена, тем приятнее жизнь. Я хорошо это уяснил. — Это ужасно, Кинг! Ты ведь ненавидишь Краун, так почему продолжаешь жить по его гнусным законам? — Потому что они простые. Зика припечатывает этой безжалостной уродливой логикой, будто бетонной плитой, лишая сил продолжать спор. Кинг выбирается из кровати, начинает одеваться. — Останься… — вылетает у Зика раньше, чем мозг успевает сформулировать просьбу. О чём именно он просит: остаться сейчас или… остаться навсегда? Он не знает. Знает Кинг. — Зачем мне это? Меня устраивает моя жизнь. Как и тебя устраивает твоя. Одна моя знакомая всё время твердит, что у разных людей разный взгляд на одни и те же вещи, и не нужно пытаться навязать его друг другу. Раньше меня это злило, а потом я понял, что она права. — Да, но… — Это всё равно что заставить тебя бросить твой райский уголок и отправиться колесить по Асперии в поиске работы и развлечений. Ты ведь тоже откажешься. Он не спрашивает — утверждает, но в окончании фразы Зику слышится слабая, почти отчаянная надежда на возражение. Зик не говорит ни слова. Он тонет в трясине собственного смятения, беспомощно наблюдая за тем, как Кинг, раздражённо откинув на спину мешающие ему волосы, оглядывается, как тает на губах бесцветная улыбка, и прежде чем он успевает осмыслить произошедшее, тёмный силуэт исчезает в проёме двери. Он бы сказал, что с уходом Кинга жизнь возвращается в привычное русло. Разве что набеги Опустошителей полностью прекращаются, гиены отодвигают аванпосты на почтительное расстояние, кажется, даже аберранты тихо сидят в загонах. Да, он бы сказал, что жизнь налаживается, и всё идёт своим чередом. Размеренно, спокойно, мирно. Скучно. Вот только Зик уже ненавидит эту спокойную размеренность. Он места себе не находит в попытках занять руки и мозг хоть чем-то, вплоть до сбора чёртовых салатных листьев и зёрен хоми! Только бы вытравить из сердца эту невыносимую тоску… ему мерещатся седые волосы буквально в каждом углу, он подскакивает как ужаленный и бежит встречать каждого гостя, забредающего в убежище, он готов выть по ночам, представляя утончённое бледное лицо с горящими голубыми глазами в обрамлении длинных чёрных ресниц, подтянутый крепкий торс, узкую талию, упругие ягодицы… а днём ловит на себе сочувствующие взгляды и едва сдерживается от желания закрыться дома, оставив управление убежищем Селине. — Он вернётся, — ободряюще улыбается женщина, тычет его кулачком в плечо, — я уверена. Кинг и правда возвращается спустя месяц, и Зик с трудом узнаёт его в новом образе. — Ммм… — подносит дрожащую руку к гладкой щеке, ведёт ладонью к уху с серебряной серьгой в виде креста, продвигается к затылку, зарываясь пальцами в густоту горящей непокорным пламенем алой гривы, — красный тебе идёт. Но мне так нравились твои длинные седые волосы… Фыркает в ответ, будто необъезженный скакун, в глазах — озорство и вызов. — Я же сказал, что не твой питомец. Наглая ухмылка задевает краешки губ, приглашает принять участие в очередном шутливом состязании. Зик отклоняет приглашение. Он слишком долго ждал. Он слишком много думал. Он наконец-то понял себя и всё решил. Увидев Кинга на пороге своего дома, он уже знал, что не отпустит его. Никогда. — Не питомец. Тогда, может быть… — двумя пальцами поддевает подбородок, не давая разорвать зрительный контакт, — мой парень? Замешательство лишает Кинга привычной нахальной самоуверенности. Зик впервые видит на его красивом лице это милое выражение растерянной уязвимости и не может отказать себе в желании поцеловать соблазнительно приоткрывшиеся губы. — Но даже не думай, что сможешь привязать меня к этой богадельне! Я не собираюсь бросать работу и свои увлечения ради твоих овец и грядок с помидо… Зик затыкает грубияна быстрым поцелуем и ласковым шёпотом ставит точку в их споре: — Главное не забывай возвращаться ко мне, мой грязный бандит. Обнимать Кинга — значит вдыхать въевшийся в плащ застарелый запах костра и щекочущую ноздри дорожную пыль. Каждый раз Зик борется с собственной натурой, желающей скорее отмыть, накормить, отогреть и приручить этого дикого бездомного кота — нельзя. Он не питомец. Посягать на его свободу — значит быть ничем не лучше краунских воротил, когда-то сломавших жизнь невинного ребёнка. Зик ненавидит их даже сильнее, чем сам Кинг. Быть с Кингом — значит принимать участие в его бесконечном соревновательном марафоне. Кто окажется сильнее? Выносливее? Терпеливее? Честно говоря, это больше похоже на воспитание трудного подростка — Зик часто ловит себя на мысли, что подобные вызовы и впрямь тешат его самолюбие. Любить Кинга — значит раздвигать голыми руками усыпанные шипами сухие ветви, пытаясь добраться до крошечных ягод — редких, коварно сокрытых, но бесподобных в своей умопомрачительной кисло-терпкой сладости. Зик соврёт, если скажет, что оно того не стоит. Вообще-то Зику неведом азарт, но почему-то он каждый раз позволяет втянуть себя в его нелепые детские забавы и, будучи честным парнем, выкладывается на полную. Надо сказать, побеждает Зик гораздо чаще Кинга, но того, кажется, совершенно не заботит результат: поражения и победы он принимает с одинаковым воодушевлением. Возможно ли, что этого странного парня заводит сам процесс? Или может быть… на самом деле он ставит на Зика? — Знаешь, Зик, иногда ты слишком много думаешь, упуская возможности. — Хм, но эту возможность я точно не упущу… * * * Подсаживаясь, Ширли легонько толкает его плечом и заговорщицки подмигивает. — Кинг сказал, что ты принял его за меня, — звонкий девичий смех, совсем как перезвон хрустальных колокольчиков — тот самый её смех, по которому Зик так скучал.— Только не говори, что влюбился в него из-за нашего сходства! — К счастью, на волосах ваше с ним сходство и заканчивается, — подхватывает он шутливый тон беседы, — и слава Богу! Двух Кингов я просто не вынесу… — А двух Ширли? Она снова заливается смехом, а потом, успокоившись, тянется к его уху и нежно шепчет: — Он замечательный. Он словно вот этот самый огонь — горячий, живой, искренний. Он согрел тебя и вернул к жизни. Я так ему благодарна и так счастлива за тебя, брат! Глубокий вздох облегчения срывается у брата и сестры одновременно, и Зик не может сказать с уверенностью, с чьих именно плеч сейчас сваливается многолетний груз. Он смотрит сквозь всполохи костра на оживлённо обсуждающих какую-то только этим двоим неутомимым скитальцам понятную историю и внезапно ловит на себе одобрительный взгляд голубых глаз. Кинг ухмыляется и, тряхнув роскошными серебристыми волосами, салютует ему зажатой в руке бутылкой пива. Сидящий рядом Исполнитель, подхватывая его ухмылку, приветственно поднимает собственное пиво. — И я счастлив, сестрёнка, — отвечает Зик, повторяя жест и улыбаясь обоим парням. А потом обнимает Ширли за плечи и, притянув к себе, добавляет совершенно искренне: — За нас с тобой.