Люблю...

На подоконнике лужи слёз. Слепые окна плачут истерически безмолвно. Горячие батареи плюются потрескавшейся краской на линолеум. Пыль лижет голые стопы. Вокруг тихо, но чертовски громко внутри: дрожит сердце, стучат зубы, кипит кровь. Кажется, взорвутся выпуклые вены, и полость глаз зальётся чёрным гноем. Наруто кричит, не раскрывая рта. В горле надсадно скрипит. Связки трещат, звенят, стонут. Под грудиной ворочаются булыжники, воет вьюга, клацает истёршимися клыками боль. «Парень не может любить парня. Это болезнь, лечись», — Саске не подбирал слов. Бил всегда чётко, наотмашь. Узумаки — шестнадцатилетний оборванец с ветром в голове, ему не следовало ожидать чего-то большего. И это лишь его вина, что вместо девичьей груди член встаёт на чужие члены. Рот полон слюны, которая со слезами марает щёки, подбородок. Лицо мокрое, пылает так, словно упал в крапиву. Губы зудят от горячей боли; их мнут, кусают, шершаво вылизывают, и Наруто кажется, что совсем скоро он сгорит с концами: от боли, от ненависти, от дурной любви. Привычный вкус крови отзывается внутри колотящей дробью, израненные дёсна жгуче кровят. — Люблю — Саске шипит куда-то в ключицы, давит пальцами на грудь, дышит загнанно. Заветное слово, сокрытое в неизвестном сейфе души. Фальшиво ли, правдиво?.. Невыносимо. Не сделать ни вдоха. Узумаки корябается, ломко и болезненно изгибаясь под тяжёлой тушей бывшего друга. Едва стонет, подбираясь от тягостной боли. Сердца гудит, ревёт и молотит пустоту в груди, как лопасти мельницы в ураган. Бешено. Страшно. Скользят по распаренной коже холодные подушечки пальцев. Наруто мерзко и приятно до тошноты. Хочется кричать. — Люблю. Его сжимают, обхватывают, орошают поцелуями и топят в агонии. Его тело ему уже не принадлежит. Он сломлен. Разбит в дребезги ещё полгода назад, когда набрался смелости заголить душу. Оторванный ошмёток мяса на обратное место уже не пожелал цепляться, он отмер и стал медленно гнить. А ведь тогда он и впрямь добровольно отдался лечению. Позволил пичкать себя неизвестными препаратами, ломать душевные кости, наивно надеясь на скорое «выздоровление». Не стоит говорить, сколько кругов ада он прошёл. Сбежал три месяца спустя. И лишь тогда увидел, что гнить начинает уже новое, старое только пуще раскрывает пасть для очередного укуса. Как змея удавливает птицу, так и его изнутри убивает единственное желание — сгинуть. Нет более той одухотворённости, той собачьей и беспрекословной преданности. Выжег, стёр пальцами следы марающего грифеля с последующей секундой сожаления. Наруто не помнит, в какой миг раздался оглушающий звук стекла. Кружка сама села в руку, сама обратилась в осколки. Не помнит и того, как, срывая голос, одичало гнал незваного гостя прочь, сквозь хрип и слёзы; как заплетались ноги, как ныло в мольбе сердце. Помнит лишь холод заправленной постели и полосу робкого жжения на запястье. Было прохладно и томно. Молочное стёклышко содрало кожу, вздёрнуло нежные трубочки вен. — Люблю. На подоконнике лужи слёз. Слепые окна всё так же плачут истерически безмолвно. Горячие батареи плюются потрескавшейся краской на линолеум. Гнусаво дышит пыль. Вокруг громко, но чертовски тихо внутри: умолкает сердце, медлят в стучании зубы, стынет кровь. Взорваны выпуклые вены, полость глаз затоплена гноем. Наруто больше не кричит. В горле вывороченные пласты железа. В каждой частички тела приятная ватная лёгкость. Тоненький пульсирующий звук тянется в висках еще мгновение, прежде чем затухнуть навсегда.