metal.

      родной городок встречает слякотью поздней осени. ежась от холодного ветра чан, только вышедший из теплого вагона поезда в осеннем пальто, не отходя с перрона, трясущимися руками находит в кармане мятую пачку винстона и вытягивает из нее одну сигарету. цепляет зажигалку из угла того же кармана и тянет рыжим фильтром сигарету ко рту, отворачиваясь от ветра закуривает после нескольких безуспешных щелчков.       — я на швейцара похож? —возмущается чанбин, сползая по ступенькам из вагона с двумя сумками наперевес — своей и старшего.       чан ненавидел путешествовать, поэтому вся его работа основывалась на вечных командировках. только в последний год он смог выбить у начальства побольше времени в сеуле без постоянных катаний туда-сюда с сомнительными личностями, которых он неведомым ему самому образом притягивал — даже в пустом вагоне они подсаживались к нему, но беседу затевали не часто. уж больно недружелюбным он выглядел в рабочих поездках.       чан ненавидел собирать половину квартиры в спортивную сумку, чтобы на полпути все равно вспомнить, что оставил зубную щетку дома, поэтому в багаж летело все, вплоть до скидочных карт, большая часть которых ни разу не использовалась.       чан ненавидел родной город и каждого человека, оставшегося гнить в нежелании делать что-либо, но при этом постоянно ноющего об ужасной жизни в загибающемся городке. ненавидел школу и одиннадцатый дом от нее в сторону, по сути, заброшенного парка, в котором не осталось ничего, кроме пары гниющих от времени скамеек и подобия асфальтированной в позапрошлом десятилетии тропинки, но он все равно никогда не пустовал — всегда какого-то идиота заносило туда «погулять». но дом ровно одиннадцатый. он считал.       ненавидел противную тётку из киоска напротив школы, которая продавала никотиновые палочки поштучно даже десятилетним малышам — ей было плевать. ненавидел сам киоск, каждую улочку и все-все темные подворотни, никогда не горящие фонари и кинотеатр с ужасными колонками, кочки на асфальте, из-за которых в детстве сбивал колени с кровь, но мужественно продолжал прогулки, боясь маминой реакции на детскую активность и невнимательность.       ненавидел сейчас, хотя раньше и не задумывался о плохих сторонах этих вещей. хотел ненавидеть, чтобы игнорировать главное.       — я уже каждый столик по десять раз вылизал, кому это надо сейчас, мам? — чан почти что хныкал, уронив голову на руки, сложенные на барной стойке.       подол самостоятельно развязавшегося фартука лежал на высоком барном стуле, пока бан изображал умирающего перед родителями.       — от того, насколько тщательно ты вылижешь столы и ж…— начал было глава семейства, но истинная глава семейства одним лишь взглядом пресекла неуместную в компании несовершеннолетнего сына шутку, — зависит то, с чем ты поедешь в колледж.       — вы любите меня и не отправите в большой город одного с такой мелочью в кармане, — чан приоткрыл глаз и улыбнулся, поглядывая на отца. за спиной послышалось громкое относительно тишины, воцарившейся в зале:       — здравствуйте!       чан обернулся, нахмурившись.       ах да, у него совсем вылетело из головы. он всей душой ненавидел кафе родителей.       — ты же поедешь не один, крис, — промурлыкала мама, — а с другом.       джинсы минхо были порваны на коленях и даже при тусклом свете готовящегося к закрытию кафе свежая кровь на них поблескивала, если смотреть под определенным углом, белая футболка с надписью на английском, что с учетом его почти базовых знаний была «херью бессмысленной», пятнами запачкана пылью, но сам он был на вид ослепительно счастлив.       «кошатина — тоже белое мясо».       чан, видя эту футболку из раза в раз, мысленно читает крупную надпись на ней. прямо на чертовой груди. ли достаточно того, что там написано что-то про котов, чтобы носить ее не снимая, а бан в жизни не позволит себе разрушить настолько милую безобидную иллюзию младшего.       — упал с велосипеда? — джек улыбнулся, оглядывая минхо.       — ага. представляете, буквально за дом от вас, — дружелюбно отвечая на улыбку он подошел ближе к бару.       чан и сам не смог сдержать слабый смешок, невольно вспоминая, как в начале мая собственноручно усадил ли на свой старый велосипед и, пару раз показав, куда жать нужно, а куда смертельно опасно, отправил того в свободное плавание по двору за сбором шишек. тогда тоже пострадала та злополучная футболка.       сейчас ее белый ворот выглядывает из-под черной худи чана.       фартук окончательно развязался и веревки спали с пояса чана, когда он закрывал входную дверь и переворачивал вывеску стороной «открыто» к себе. подойдя к минхо он, незаметно для увлекшихся закрытием смены родителей, взял руку минхо в свои и перевернул ладонью вверх. едва касаясь провел большим пальцем по краю содравшейся кожи на ней.       — даже не больно почти, — прошептал ли, с интересом разглядывая снова нахмуренные брови старшего.       свободной рукой он потянулся к шее чана и развязал верхнюю веревку фартука, сразу свалившегося минхо на колено. сзади шеи и по бокам была заметная красная полоса от натиравшей чану весь день веревки.       — мы прогуляемся? завтра в школу только к десяти, — бан почти моляще смотрел на маму.       — закроешь дверь снаружи и повесишь ключи дома, в прихожей. мы задержимся.       красный велосипед со слетевшей цепью остался одиноко стоять на улице у входной двери.       минхо мирно стоял за спиной, пока чан разбирался с замком. минхо мирно следовал за чаном, пока они не отошли на безопасное расстояние и из их поля зрения не пропало кафе. и только когда чан аккуратно, стараясь не задевать участок свежесодранной кожи ладони, сплел их пальцы в замок в разы сложнее того, что не впускает посторонних в кафе по ночам, минхо стало по-настоящему мирно. это не «смиренно» — это откровенно «мир» и «покой» в одном человеке, его действии, его касании.       и минхо знает эту дорогу. не как все дороги в городе, совсем нет. это особенная дорога, означающая путь, а не улицу или кусок асфальта на теле континента или планеты. дорога в настоящее «домой».       ли часто ловил себя на мысли, что он почти как главный герой какой-то странной подростковой комедии, не окупившейся в прокате и с рейтингом ниже тройки стараниями кинокритиков, но в этой ужасной картине он был поистине счастлив лишь от осознания взаимности своих чувств. в нем играло что-то детское, когда он шел, размахивая сцепленными с чаном руками, потому что в детстве даже такая маленькая радость была недоступна.       чан с пониманием относился ко всем странностям без пяти минут взрослого человека и старался давать минхо все, чего его внутреннему ребенку не хватало раньше. минхо был безгранично красив в глазах чана, сияя от радости, когда в самый обычный день получил огромный бластер с мягкими пулями — на несколько дней превратил бана в единственную незаменимую мишень.             — мама снова сказала не возвращаться, — сообщил младший между делом, рассматривая потрескавшийся неровный асфальт под ногами.       чанбин ткнул зазевавшегося друга локтем в бок.       — ветер скурил сигарету за тебя, — он кивнул на догоревшую верхушку фильтра между пальцами чана, — во сколько похороны?       — через сколько, — поправил чан и дернул рукой, чтобы рукав пальто спал с наручных часов, — сорок минут осталось. сдай багаж в камеру хранения, я такси пока вызову.       бан достал из второго кармана банковскую карту и передал ее чанбину. тот только буркнул что-то вроде «командир» и, все же забрав чужую карточку, одиноко пошел ко входу в здание вокзала, переваливаясь с ноги на ногу из-за тяжелых сумок в обеих руках, как медведь на задних лапах, не пропуская ни одной лужи.       старший как завороженный водил смоченным в перекиси, что валялась в ящике на кухне, ватным диском по коленям развалившегося на его кровати минхо, пропуская мимо ушей слезливый диалог героев фильма по телевизору за его спиной. это был не первый ватный диск — небольшая кучка уже валялась рядом с ним и потихоньку мочила простынь, но этот стал последним на сегодня. ли шипел всякий раз, как чан касался тех мест на коленях, где они были содраны в мясо, и не затихал, хотя чан шикал на него в ответ.       — все, — чан поцеловал его в колено выше над одной из ран и лег рядом с минхо, ногой скидывая ватные диски с кровати.       — твоя мама не будет ругаться? — спросил младший, сползая чуть ниже, чтобы уложить голову на плечо бана.       — я уберу потом.       — естественно уберешь, — минхо ответил язвительно, пока чан любовно водил пальцами по его волосам и лбу, — но я про… ну, меня?       чан нахмурился.       — ты вообще с ней знаком?       — вроде того.       — если бы у нее была возможность, она бы усыновила тебя, — он тихо и по-доброму усмехнулся мягкому голосу минхо, — конечно не будет. тебе тут всегда рады.       минхо готов поклясться, что каждый раз, когда слышит эту фразу, он готов не стесняясь разрыдаться прямо на месте, но навык подавления эмоций уже больше походит на рефлекс, поэтому он слабо улыбается сам себе, ерзает по кровати, устраиваясь поудобнее и сбивая простынь, и засыпает, сморенный слабым теплым светом напольного торшера, тихим старым фильмом и вечно горячим чаном рядом.       чан не может вспомнить похорон, на которые ему было бы не плевать. после самых первых.       он стоит все в том же осеннем пальто, неаккуратно задернутом спереди, чтобы не было видно белого принта на худи, хоть и футболка в тот же цвет все еще выглядывает из-под него, руки сцеплены в замок, а пустой взгляд незаинтересовано прикован к лицу трупа его школьного директора за стеклом. уже скоро он будет скрыт крышкой гроба, а бан так и не вспомнил ничего хорошего, связанного с этим человеком. сейчас словно набат за голове звучит лишь одна фраза — «мы не собираемся отменять выпускной, мистер бан» и жутко тревожный звон. это злит и в чане все перемешивается от неправильности в его чувствах. злиться на покойника странно, некрасиво и, скорее всего, должно противоречить чьим-то убеждениям.       он точно знает, что не останется здесь больше ни на минуту и, переборов эмоциональность, почти искренне тихо извиняется и выходит на улицу, где крупными хлопьями медленно падает первый в этом году снег.       — двадцать четвертого октября? в этом году рано, да? — чанбин выходит за ним следом и придерживает дверь, чтоб та не хлопнула громко, закрываясь.       — ага, — выдыхает чан и снова тянет сигарету с зажигалкой из кармана, но на этот раз руки трясутся сильнее и не только от холода.       прожитые десять лет пролетели перед глазами при первой затяжке. ему было плевать на их директора, как и на каждого человека в этом городе, кто умирал или продолжал существование, но никогда не было плевать на быстротечность времени, что в огрубевших пальцах, неприятно отбивающих каждую секунду настенных часах, заметно стареющих родителях, выросших из пубертатных придурков в мужчин школьных друзей.       после второй он посмотрел на замерзшую покрасневшую трясущуюся руку, что дрожью была способна скинуть с сигареты лишний пепел на неторопливо покрывающееся снегом крыльцо, и осознал, что холод уже не обжигает, как раньше.       после третьей он вытащил из кармана замерзший телефон и, пока тот не выключился на морозе, вызвал такси в приложении и убрал его в карман брюк, где теплее.       четвертая стала последней, когда в мысли, произносимые его голосом вслух в голове, пробрался другой, тот что родной, что слышит сейчас лишь он один. что заменял ему его собственный тогда, раньше. любое «раньше» у него теперь всегда равнялось «давно» и больно, но, увы, не убивающе, стреляло непременно в сердце и никогда не промахивалось.       он выбросил скуренную наполовину сигарету в мусорку рядом и по телу разлилось спокойствие, как теплой водой в душе после тяжелого дня. голос стих и тишиной окутало голову будто физически.       такси подъехало.       минхо мог скурить три сигареты подряд, но при чане делал это только в сильном стрессе, потому что иначе за демонстрацией подобных талантов неизбежно следовала лекция о вреде здоровью до конца перемены.       школьный туалет отнюдь не романтический уголок для влюбленных, но за неимением ничего даже он покажется приятным местом, где можно укрыться.       ли сидит на высоком подоконнике и меж его пальцев тлеет винстон синий, пока чан, обняв его и уложив голову на мягкие бедра, пассивно вдыхает уже привычный сигаретный дым.       такие же курил родной отец минхо до несчастного случая на парковке.       ли дернул ногой, намекая чану отойти, и тот послушно сдвинулся вправо, давая младшему самостоятельно спрыгнуть на пол, но готовый ловить, если что, пусть и знает, что «если что» не случится.       минхо напоследок потушил сигарету о подоконник, оставил ее лежать там и спрыгнул, опираясь о плечо чана. он едва успел ровно встать на ноги, но уже потянулся обнимать старшего, словно удерживая от побега на урок, который тот вынужден прогуливать из-за прихотей ли.       но чан и не думал уходить.       он прекрасно осознавал, насколько еще юн и что из-за возраста его сложно воспринимать всерьез, но чувства к минхо он детской шалостью не считал уже тогда. и ничто, даже сорванная успеваемость или посещаемость, никогда не будет стоять выше любимого кошатника, который с рождения котов дома не заводил. только вчера притащил в дом чана посреди ночи совсем еще маленького котёнка. они вдвоем жалобно посмотрели на заспанного бана со смешно взъерошенными кудрявыми волосами и засохшей струйке слюны, стекшей во сне с уголка губ, и это в секунду растопило его сердце.       — спросить хотел… — начал чанбин, ставя стакан с кофе чану и садясь напротив.       — спрашивай.       — ну, — со сделал большой глоток чуть теплого кофе из своего стаканчика, — нашел кого-нибудь? а то скрытный, ничего не рассказываешь никогда.       — поцелуешь? — рассмеялся минхо. смех приятно разнесся эхом в неромантичном школьном туалете.       чан аккуратно вскрыл пакетик с сахаром и высыпал его на предварительно развернутую им на столе салфетку.       — нет. не совсем, — признался он, вырвавшись из омута воспоминаний и тяготящих мыслей, — я, типа, понял концепцию, но на практике не получается. я хреновый бойфренд.       — не знаю, не проверял.       чанбин взглядом проследил за тем, как рука чан будто на автомате тянется за еще одним пакетиком и он снова медленно вскрывает его. снова на ту же салфетку.       и снова.       снова.       — твою мать, опять ли минхо? — не выдержал он и, дождавшись растерянного взгляда старшего, взорвался. тихонечко. произошел, скорее, хлопок, — я правда стараюсь принимать все твои… ну вот эти темы с головой, но чан, десять лет.       — знаю.       — вообще никого лучше?       — ну, может и был кто получше, но господи, бин, это же минхо.       — какая разница?       — я любил его, так что разница огромная.       чанбин не дурак, все понимает, поэтому вложил во взгляд все мировое сочувствие, но не был замечен.       — хей, вы заигнорили нас на празднике жизни? — сзади послышался знакомый голос, но он не ломался, как раньше, пусть и был слегка выше, чем привычный чану мужской.       — хан! — со заулыбался, разводя руки в стороны.       — ты прогульщик, бан, — джисон, смеясь, похлопал чана по плечу, когда тот вышел из здания школы, ведя минхо за руку за собой, — видел, как вы не пошли в кабинет со звонком.       чан подарил минхо не только любовь и исполнение детских мечт вроде рождества с новым годом или коллекционного робота. он подарил ему друзей.       вся компания чана были самыми замечательными людьми, которых ли встречал за всю свою жизнь. он любил выделять в каждом что-то особенное, делающее всех их разными.       у джисона, например, чувство юмора было отвратительным, но шутил он не переставая и ощущался активным и жизнерадостным, пока не открылся минхо, как почти незнакомцу, и не показал страшно изрезанные худые ноги. в тот вечер он много плакал, рассказывая о том, как жалеет, что сделал это и как ему стыдно, особенно перед хёнджином.       хёнджин, конечно. минхо застал период начала их отношений и уже тогда они больше напоминали лучших друзей, чем пару. их союз никогда не был секретным, но хван был заметно тише своего избранника, по крайней мере до того, как джисон смог открыться и ему — конечно, не без пинка от минхо — хёнджин стал всячески поддерживать хана, не сдерживая смеха с глупых шуток. ему было искренне весело даже когда сам джисон понимал, что шутка не удалась. именно он помог минхо потратить деньги чана на три пакета хорошей одежды, и подбирал он все тщательно. минхо в тот день не вылезал из примерочной, а позже устроил показ мод перед баном.       малыш чонин еще даже не дошел до старшей школы, но уже всюду таскался с ними и никто не был против. минхо подметил для себя, что на чана младший смотрит как на самого настоящего героя. минхо узнавал этот взгляд, ведь часто видел его в отражении глаз бана. ян был тихим и ненавидел, когда его не брали куда-то, оправдываясь тем, что он слишком мал.       чан вновь тактично извинялся, оставляя друзей одних за небольшим столиком, и, улыбнувшись отцу, что стоял за баром, поспешил на улицу.       руки так и не согрелись, но он вытащил еще одну сигарету из пачки и на душу снова рухнул тяжелый камень.       идя по знакомой улице, он все глубже зарывался в воспоминания. все помечалось мысленно как знакомое, но от родного и шлейфа почти не осталось. родное было десять лет назад, сейчас — едва не душащая горечью подступающих, но тем, которым уже никогда не вытечь, слез, пустота. она шумит, давит на виски, но изредка все же прерывается, пропуская отголоски прошлого. теплого летнего прошлого. такого, что руки снова хватает дрожь, которую и при большом желании не скроешь и не подавишь.       он ненавидел не город, не людей и не улицы. только себя за невозможность отпустить и конкретный дом. одиннадцатый в сторону парка от школы, мимо которой он идет, в очередной раз затягиваясь и пропуская в легкие капающий смолой никотин. капля за каплей, щекотя веутренности.       первый, третий, пятый, фильтр сигареты летит в прикрытую по верхам снегом траву. чан не торопится, пусть в мыслях он бежит не оглядываясь.       как раньше.       уже подбегая к дому он видит минхо, громко хлопающего дверью квартиры на выходе и скрещивающего руки на груди. соседка неодобрительно косится на него за созданный шум, пока кормит старого пса на цепи.       — зачем пришел? — хрипит ли, когда чан, запыхавшись от бега, подходит к нему.       — тебя в школе два дня не было. на звонки не отвечал, — бан старается дотронуться, но минхо дергает плечом, как только чувствует прикосновение. это не было похоже на прежние кошачьи выходки или детские психи, — блять, я раз сто звонил, а ты «не абонент».       младшего чуть потряхивало, когда он вытащил из кармана свой в дребезги разбитый телефон.       — они знают, — он швырнул телефон на землю, — ужранные в говно, но знают. какая-то сука позвонила. сказала матери, что видела меня с каким-то пацаном. за ручку шли.       в его глазах читались растерянность и боль во всех ее смыслах. они перемешались, как и каждая мысль в голове, по случайности влетевшая в его голову вместе с болезненной пощечиной тяжелой рукой задержавшегося дольше, чем на неделю, очередного маминого сожителя. его словно перерубило в мясорубке каждым ударом первым попавшимся под руку удлинителем, вырванным вместе с розеткой.       но стоило лишь шмыгнуть носом почти слышно и чан аккуратно обнимает его, стараясь не делать больнее.       — чан! — его грубо выбивает из собственных мыслей хриплый голос и он судорожно осматривается, все еще остаточно в прошлом, пока не замечает остановившегося рядом чонина. они возле одиннадцатого от школы дома и вдалеке виднеется старый парк.       — ох, — выдохнул чан, только сейчас осознав, что последние несколько домов миновал быстрым шагом и уже слегка устал, — привет. ты не провожал директора чхве.       — я опоздал. и, если честно, как-то не хотелось, — он увидел секундное замешательство в глазах чана и тут же посмешил оправдываться, — нет, я правда очень уважал его, просто… вся эта похоронная эстетика навевает столько тревожности. минхо был единственным, к кому я пришел. а ты, — он махнул в сторону обветшалого дома, — в гости?       — как-то задумался, а ноги сами пошли, — посмеялся тихо чан, поправляя волосы и доставая еще одну сигарету, — думал, — прерывается, чтобы зажать ее губами и прикурить, — съездить на кладбище, — привычно двумя пальцами отнимает ее от губ, предварительно глубоко затянувшись, — реально в гости.       чонин смотрел на него с ноткой сочувствия и раньше чан неприрывно кипел злостью и готов был взорваться при любой попытке начать с ним взаимодействовать, поэтому мог шею свернуть за жалость к себе, но сейчас был поразительно абсолютно спокоен и отвечал на взгляд слабой улыбкой, выдыхая дым вперемешку с паром от минусовой температуры.       — у него же завтра день рождения. точно, — ян закивал головой.       минхо обнимал в ответ отчаянно, крепко, игнорируя жгущую тело боль от давления на будущие синяки. только глаза зажмурил, потому что те защипало от приближающегося потока слез.       — ты можешь пойти со мной домой, если хочешь, — прошептал чан, не прерывая объятий.       — я хочу остаться здесь.       чан нахмурился, но спорить не стал. желание минхо по-прежнему оставалось для него законом, нарушение коего каралось смертной казнью.       наверное, зря.       они простояли так еще долго, не считая времени. и чан не мог отпустить минхо, чувствуя слабо беспокойство, пока зацеловывал его губы и лицо под тихий смех.       — можем съездить вместе, — предложил мягко чонин, — одному правда лучше не стоит, я думаю.

***

      чан, на протяжении всей прошедшей части дня подвергавшийся атакам болезненными воспоминаниями от своего мозга по самому себе же, сейчас был на удивление спокоен, а из головы словно пулей вышибло все мысли. чонин рядом странно успокаивал. единственный из всех «стареньких», с кем он общался за день, он не осуждал его за привязанность к минхо и не игнорировал эту тему, скрываясь за базовыми вопросами о жизни и работе, как дуэт хана и хвана за столом в кафе. именно их он не выдержал и поспешил удалиться. еще хуже, чем чанбин и его «опять?». чонин не боясь и не осознавая этого раскопал зарытое внутри давным-давно что-то, что при вскрытие дарило странное тепло в холодный октябрь.       быть может, ему не хватало банальной поддержи, но выражающейся лишь в искреннем понимании его боли. слов не нужно — достаточно взгляда и действий.       подъезжая к кладбищу вновь накатила тревога и руки затряслись.       — холодно? — обеспокоенно спросил ян, протягивая руки. перед глазами чана все поплыло и он потерянно посмотрел на руки чонина, прежде, чем ухватился за них, — там уже пусто, директор чхве там один.       — никто не остался? — бан озадаченно нахмурился и обернулся, через тонированное стекло осматривая усеянное могильными плитами поле, — ну что за люди…       с самого утра чана не покидало чувство, что сегодня что-то должно случится. он игнорировал его как мог, заглушал и прибавлением громкости на телевизоре, и милованиями с черным котёнком с белым пятнышком на груди, и выкуренной сигаретой из мятой пачки минхо, что тот всегда носил в кармане джинсов. из того кармана они и выпали в одно из крайних посещений им комнаты чана.       уже близится июль, самый разгар лета, а погода так и не думает налаживаться. пусть дождя нет, но скрывшееся за серыми тучами солнце совсем не приносит тепла или радости. как и предстоящий выпускной, что запланирован в американском стиле от и до. холод с открытого окна намекает, что стоит накинуть то пальто, что мама привезла из франции в прошлом году и чан слушается внутренних ощущений, спешно надевая его и пулей вылетая на крыльцо, не забыв потрепать кота по макушке.       такси до дома минхо, забрать его и помчать в школу. ничего сложного, но трясет, как перед их первым свиданием.       чану не нужно стучаться, здороваться совсем нет желания после вчерашнего, да и не с кем — мать минхо и его названный отчим мертво спят. он проходит в комнату минхо и замирает, не в силах шевелиться, думать, но буквально на секунду. после сразу мчит к его дивану, больно падая на колени рядом, но боль он пропускает мимо — почувствует позже, а сейчас аккуратно вытаскивает торчащий из вены шприц, почти лежащий выше локтя.       он судорожно, но все еще крайне осторожно ищет пульс, прислоняя пальцы к шее, а потом на запястье, шепотом, словно в бреду, зовя младшего по имени из раза в раз. прислоняет ухо к груди, но любой способ услышать или почувствовать биение сердца оказывается провальным.       он чувствует мерзкий запах.       так пахла рвота, не вышедшая дальше горла минхо.       чан только сейчас замечает подсыхающую пену, что, очевидно, текла у ли изо рта и намочила его подушку.       останется только верить, что он отключился до того, как это произошло.       чан опускается на колени перед красиво покрытым снегом могильным камнем и долго смотрит на высеченное на нем имя и страшно малый промежуток лет между двумя датами.       «25.10.1998-23.06.2014»       чонин, собравшись с мыслями, мягко коснулся плеча чана кончиками пальцев, давая понять, что он все еще рядом.       старший повернул голову чуть вправо и заметил самую свежую могилу.       — вы издеваетесь? это огромный удар по большинству учеников, а вы собираетесь проводить ебучий выпускной? к тому дню минхо еще даже не будет похоронен, господи, — чан метался от стены к стене в кабинете директора, активно споря с ним.       — я понимаю, как больно терять друга, но, будь добр, подбирай выражения, — спокойно ответил мистер чхве, складывая руки на столе, — в это мероприятие вложены большие деньги и минхо был из тех, кто активно продвигал идею «американского выпускного». он был бы рад…       — как ему радоваться, если он мертв, — в голосе прорезалось отчаяние, — ни вы, ни я. мы ничего не сделали, хотя оба видели его состояние. вы знали его мать…       — успокойтесь, — директор повысил тон, — ему будет выделена речь, минута молчания и всеобщее сочувствие, но… мы не собираемся отменять выпускной, мистер бан. я не могу.       чан даже сейчас не может заплакать. сидя на коленях перед могилой кого-то настолько дорогого, родного, он не может позволить себе такую роскошь.       чонин садится рядом и без слов обнимает, когда видит, как чан начинает крупно дрожать.       старший отвечает на объятия, наверное, до боли зажимая в них яна, и утыкается носом в его плечо. он все так же не может плакать, потому что за десять лет выплакал все, что мог, еще на полвека вперед. объятия были теплыми, в них потихоньку становилось спокойно, комфортно, и совсем не получалось представить минхо на месте младшего. потому что он именно сейчас понял, а главное, отчетливо осознал, что минхо сейчас не больше, чем теплые воспоминания и человек, поселившийся в своем собственном уголочке где-то в сердце чана, которого тот хранит, даже если реальное тело — прах, похороненный традиционно.       прах, потому что так хотел минхо, и его мама, мыслящей здраво маленькой частью мозга, чувствовала мучавшую ее до самой смерти вину и противиться желаниям сына не могла.       чан влюбился в сентябре, первого числа. минхо в тот день пришел позже, чем было нужно. директор в те годы много и долго путешествовал по штатам и смог своими бреднями закормить всех вышестоящих и изменить ход учебного года. мужчина был приятный, на самом деле, пусть и всегда стоял на своем, как последний баран.       минхо ответил «да» на предложение сойтись как раз на рождество, в конце декабря. это было лучшее рождество в его жизни.       минхо влюбился в феврале, уже после того, как все нормальные школы начали учебный год. на четырнадцатое число, когда чан устроил ему не первый лучший день, но самый запоминающийся — все пошло под откос и в итоге они напились в старом парке, а после всю ночь счастливые и пьяные гуляли по небольшому городу, часто задерживаясь на углах домов с поцелуями. на утро губы обоих были чуть опухшими.       чан и минхо планировали вместе уехать в сеул в конце лета. для этого старший и работал по выходным в родительском кафе, забирая все чаевые, коих за день накапливалось немало.       но чан уехал один.       минхо умер за два дня до выпускного, решив отвлечься после серьезной домашней ссоры.       бан открыл дверь в кафе, пропуская чонина первым, и того встретили три пары счастливых глаз, обладатели которых просиживали стулья там же, где и когда чан оставил их.       самый старший в компании улыбкой был способен осветить весь зал, но теплого света ламп, как он посчитал, все же было достаточно. они вместе присели за стол на свободные стулья между джисоном и чанбином, пока первый тихо задыхался в хватке радостного хёнджина.       чан с приятной легкостью свободной от мыслей головы и сброшенным с души камнем принялся обсуждать прошедшие десять лет старых друзей.       он продолжит ежемесячно платить за уборку могилы минхо и просить фотоотчет, он так и будет помнить о нем. он никогда не перестанет быть безмерно благодарным ему. но больше не будет искать ему замену.       но только сейчас он закладывает свой смысл в неудачную шутку хана о празднике жизни и осознает ее ценность и быстротечность.       его руки под столом касается рука чонина, также осторожно, как там, и он встречает его действие теплой улыбкой, глядя прямо в лисьи глаза.