Беспроигрышный вариант

      - Оль! Хочешь в Эстонию? – Миша ткнул жену локтем под бок.       - Хочу, только дай поспать – пробормотала Оля и повернулась на другой бок.       ***       Через три дня таксист высадил их вместе с сумками у большого пустого фермерского дома на побережье в глухом безлюдном углу Балтики и уехал, бибикнув на прощание – возможно, что-то национально-оскорбительное, а может и наоборот – про дружбу народов. Оля куталась в куртку – после крымской жары приятные двадцать два градуса на берегу тоже моря, но другого, ощущались вовсе не так приятно, как предполагалось.       Вышло все спонтанно, и как обычно, кувырком, когда за дело брался Миша. Тем вечером ему позвонил Вахтанг и спросил, не хотят ли они практически бесплатно пожить на тихом хуторе на берегу Балтийского моря – какие-то знакомые его знакомых сдавали его на лето туристам, одни уехали, а другие не приехали, дом простаивал, и те пустили по цепочке информацию, что готовы сдать дом с большой скидкой, чтобы получить хоть что-то. Миша немедленно согласился, потому что ему надоела жара и толчея, а Олю пришлось убеждать уже постфактум, но убедить получилось, поэтому они и оказались здесь – мигрень от джетлага, гусиная кожа и отсутствие человеческого жилья и магазинов прилагались к отдыху.       Впрочем, хозяева оставили телефон и обещали по первому свистку привезти все, что потребуется, холодильник и винный погребок были до отказа забиты едой, а теплых пледов в доме хватало, и камин топился. У старого эллинга на берегу была привязана небольшая рыбацкая лодочка, и Миша катал Олю по мелкой и холодной Балтике, распевая песни, а она куталась в плед, улыбалась и на удивление хорошо подходила к местной бледной природе – плоское море, плоские дюны, бледная трава и редкие свечки сосен.       На третий день вдруг потеплело, а ветер почти стих, и они после обеда пошли гулять. Оля наконец-то акклиматизировалась обратно (благо питерское лето мало чем отличалось от лета в Ида-Вирумаа) и шла, подставив солнцу голые руки в белой блузке. Миша шел впереди по узкой тропе между шуршащей желто-зеленой травы, которая под ветром ложилась волнами. Вокруг не было ни души, из звуков было только шум прибоя, трещание птиц и сверчков, шелест травы и редкое поскрипывание сосен вдалеке. Море было рядом, но из-за низкой пологой косы казалось, будто до него километров сто.       - Стой – попросила она, и Миша обернулся – Плед у тебя?       - Ага. Посидеть хочешь?       - Может быть.       - А, я тогда это, отлить надо.       - Угм.       Миша отошел в сухую траву в сторону моря, сделал свои дела, потом закурил и залип минут на десять, глядя на песчаный гребень косы и верхушки травы, слабо шевелящиеся от никогда не прекращавшегося ветерка. Потом отмер, вздохнул, поморгал, задавил окурок ногой и пошел обратно. Услышав его шаги, Оля поднялась навстречу из травяных волн, которые закрывали ее по пояс, точно русалку. Миша сначала остановился, как вкопанный, а потом раздвинул траву и сделал осторожный шаг вперед, ощущая себя огромным и неуклюжим – одежда тут же стала повсюду мешаться, швы и молнии впивались в тело, и он повел плечами в неосознанном раздражении. Как и положено настоящей русалке, Оля стояла перед ним совершенно голая, слегка переступая узенькими ступнями по пледу, неровно бугрившемуся на не до конца примятых стеблях. Светлые волосы рассыпались по плечам, на щеках и скулах темнели летние веснушки (она их не любила и замазывала, а Миша считал – зря), солнце обвело грудь и овал живота легчайшими медовыми тенями, и вся она, казалось, была соткана из песчинок, бледноватого, кремового солнечного света и морского воздуха. Его взгляд пошел вниз, к темно-русому треугольнику волос с парой завиточков посередине, который сейчас вдруг понравился ему больше, чем ее обычная гладкость.       - Ты прямо здесь хочешь? – чуть хрипло сказал Миша.       - Да. Раздевайся.       - Я…       - Помочь?       - Я сам.       Он быстро сбросил мешавшую одежду и вздохнул полной грудью, чувствуя, как стало легко. Зуд прошел, уступив место удовольствию от ветра, обвевавшего его целиком, с головы до ног. Ближняя травинка щекотнула по бедру, он слегка дернулся. Оля протянула руку, и он, неловко переступив через растоптанные сандалии, шагнул к ней, в зачарованный квадрат, ощущая, как слегка колется примятая пледом трава.       Они неподвижно стояли друг напротив друга, обнаженные, как Адам и Ева на средневековых картинах, потом Оля сказала просто:       - Ложись.       Миша молча подчинился, не понимая до конца пока, нравится ли ему происходящее – за исключением Оли, само собой – а она опустилась на колени рядом с ним и положила руку ему на живот. Он ожидал обычного движения вниз, но вместо этого она скользнула ей вверх, провела по груди – легко, совсем не нажимая – потом по шее, погладила подушечкой пальца губы, потом наклонилась низко, задевая грудью его руку, обхватила его лицо ладонями и поцеловала – долго, нежно, тягуче, как будто он в жаркий день окунул лицо в прохладный водный поток. Миша поднял было руки, чтобы обнять ее и прижать к себе, но Оля быстро отстранилась и покачала головой:       - Нет-нет, лежи смирно.       - Оль, ты че…       - Тшшш – она прикрыла его рот ладонью, а он смотрел на нее снизу вверх – растерянно и возбужденно. Это какая-то игра? По каким правилам? Кто водит?       Оля водила по нему руками неторопливо, медленно, как будто ощупывая пальцами и губами все бугорки и впадинки – прошлась ладонью по ежику волос, медленно и ласково поцеловала брови, глаза, кончик носа, чуть дольше задержалась на шее, сжала плечи, рыбкой выскользнула из слабой попытки удержать ее за руки, потом вернулась к груди: обвела сосок пальцем, от чего по телу побежала дрожь, огладила бока, живот, дрогнувший под ее ладонями, смешно пощекотала в пупке, спустилась на бедра… На него накатил жар, лежать неподвижно становилось все труднее, и он, нарушив запрет, протянул руку и тоже погладил Олю по бедру. Она, кажется, не возражала, даже придвинулась немного, пока ее руки разминали бедра и по кругу оглаживали колени. Когда она коснулась лодыжек и двинулась обратно вверх по внутренней стороне, он рефлекторно подставился, задышал быстро и тяжело, а глаза сами по себе смотрели в небо и замечали то пролетевшую чайку, то былинку какую-то, господи, да когда ж это кончится блять уже болит все…       - Оля – хрипло позвал он – Оль, все, не могу больше, дай хоть что-нибудь…       В эту самую секунду ее рука – теплая, согревшаяся об него же – оказалась ровно там, где надо, и Миша выдохнул со свистом сквозь стиснутые зубы. Свободной рукой он вцепился в ткань пледа и траву сквозь нее, другой сжимал Олино бедро – пытался поглаживать, как она его, но было неудобно, а через пару минут все кончилось и стало холодно от набежавшего ветерка. Он с медленным стоном повернулся на бок, стараясь не думать о том, как растолстел, и что пузо свисает, и прижался лбом к ее коленям, несколько раз поцеловал то, что было ближе и поднял глаза – Оля смотрела на него сверху вниз, внимательно, с любовью, чуть смешливо, а у самой щеки-то раскраснелись.       - Давай… Давай теперь ты. Садись сверху.       Оля кивнула, придвинулась чуть ближе, приподнялась и села сверху – теплая, приятно тяжелая. Он ненадолго застыл, растерянно закусив губу, а потом решительно придвинул ее к себе поближе и, точно так же, как Оля, стал ее гладить – бедра, живот, грудь, бока, спину, плечи – пальцами он доставал до шеи и рта – бархатистая кожа щек на кончиках пальцев, тонкая и нежная – губ – и снова – вниз и вверх, ощущая, как ее тело горячеет, и на песочном золоте начинают появляться розовые следы от его рук. На секунду задумался снова и, обхватив ее талию, придвинул к самому лицу, вдохнул поглубже – от нее даже пахло сейчас морем – облизнул губы и поцеловал в пушистую серединку, сначала легко, так что стало щекотно губам, а потом сильнее и, наконец, раскрыв рот, прижался как следует. Правда, хватило его ненадолго, и голова упала на плед, слегка стукнувшись о землю.       - Миш… Что?.. – у Оли уже срывался голос, и внутри у него все довольно взыграло.       - Неудобно, ща… - он слепо зашарил рукой позади себя, но она вдруг приподнялась – влажно сверкнуло нежно-розовое – потянулась вперед, качнув грудками у него над головой, наклонилась и подложила ему под плечи свернутую валиком одежду, и снова опустилась ему на грудь, а потом – потом Оля выгибалась, постанывала, ритмично сжимая его пальцы, а другой рукой неловко упиралась в землю, покачивалась на нем, как на морских волнах, а он только рад был стараться, придерживая ее за ягодицу и погружаясь в ее жар снова и снова, доводя ее до почти до безумия и отступая, чтобы отдышаться. Во второй раз он посмотрел вверх на ее лицо – глаза полузакрыты, губа прикушена, прядки у лба потемнели от пота, несмотря на ветерок – и вдруг, подчиняясь мгновенному порыву, снял Олю с себя – она протестующе вскрикнула – уложил на спину, а сам лег сверху, придавливая к пледу; мягко перехватил запястья, завел их за голову, наклонился к самому ее лицу и дразняще потерся кончиком носа об ее.       - Миша… – еле слышно выдохнула она, пытаясь высвободиться из мягкой и тяжелой хватки, но было поздно.       - Я теперь вожу – прошептал он ей в губы и усмехнулся – Лежи и не двигайся.       - Ооох…       Она закусила губу, когда он двинул бедрами – нарочито медленно, считывая ее реакцию – ее нетерпение, ее жажду, ее возбуждение, то, как перекатываются мускулы ее тела под ним. Наклонившись, поцеловал сначала в губы, потом приник к шее – так же медленно, неторопливо, все оттягивая финал, поерзал, чуть сильнее вжимаясь в нее и пьянея от ощущения ее тела – горячего, нетерпеливого, ждущего, от остатков ее аромата на своих губах. Нежность, жалость к изнывающей от ожидания Оле, собственное острое удовольствие от него же и где-то глубоко сидящий смех от того, что они трахаются голой жопой кверху на пляже на берегу Балтики, забыв обо всем, слились в один мощный и радостный порыв. Он двинулся уже в ней, энергичнее, и Оля из самой глубины вздохнула радостно и облегченно, на границе стона и смеха, потянулась к его губам за поцелуем, он убрал руку с ее запястья, чтобы положить ей на щеку, и она, высвободившись, тут же обхватила его спину вместе с ответным движением. Все идиотские мысли о весе куда-то исчезли, он сделался легким и неудержимым, за спиной будто выросли огненные крылья, и самое главное – он в этом был не один. Оргазм был такой силы, что мышцы на мгновение свело судорогой, он прорычал что-то нечленораздельное, уткнувшись лбом в ее ключицу и обмяк, чувствуя, как она с почти неженской силой стискивает бедра вокруг его и всхлипывает, смешивая слезы с потом и слюной от поцелуев.       Тем обыденнее было их возвращение домой: встали, оделись, отряхнули плед, потопали обратно по той же дорожке, поужинали сосисками с горошком, яичницей и отличным местным пивом, остаток вечера болтали обо всем подряд, сидя у растопленного камина. Оля свернулась калачиком на диване под пледом, положив голову ему на плечо и слушала вполуха его пересказ романа Хайнлайна – Миша посмотрел на нее и заметил, что она задремала. Он расстроился, что она не дослушала, но обида перебилась воспоминанием о том, что было сегодня на пляже.       - Давай-ка я тебя в кровать отнесу, а то ты уже спишь совсем, да?       - Отнеси… - сонно ответила она.       Млея от нежности, он отнес ее на второй этаж в спальню, уложил на кровать прямо поверх одеяла, вышел на улицу, закурил и набрал Андрюхе – вот кто точно про Хайнлайна дослушает в подробностях, а еще по альбому новому мысль интересная есть… Когда он вернулся, Оля уже залезла под одеяло и крепко спала. Он снова разделся, лег рядом, укладываясь лицом к лицу, как она вдруг пошевелилась и в полусне прижалась крепче, пряча нос где-то в его подмышке.       - Ах ты русалка моя… - тихо пробормотал он, гладя ее по волосам.       - Кто?..       - Завтра объясню – он хохотнул и, обхватив Олю рукой, закрыл глаза и захрапел.