Hateclub

      Музыка долбит. Как ток – через всё тело. Внутри сердце о рёбра ударяется ей в такт. И сотрясается, стоит звуку задержаться внутри подольше. Басы. Колонки хорошие.       По статистике количество землетрясений за последние годы увеличилось в разы. И, может, причина не в том, что подсчёт стали вести относительно недавно или земля не выдерживает техногенных издевательств людей, а в том, что колонки качественные начали завозить в клубы.       Бас. Бас. БАС.       Бас дрожью под ногами.       И люди скачут в такт музыке, абсолютно забывшись.       Лёша забыться не может. Не позволяет себе с того самого момента, как увидел Лизу на тротуаре всю в крови. Это в страшных снах. Это кошмар в каждой вспышке красного. Это ненависть к осени, которая должна была стать для Лёши новым этапом. Новой жизнью.       Им так говорили в университете.       И нихуя.       Макаров сам себя запер в Питере, а теперь с вечерних пар едет и смотрит на ебучие разводные мосты. Мечтает со злобой, чтоб они однажды обвалились...       Даже в клубе огромный постер с Дворцовым. Местная достопримечательность всё же – как только она питерским не надоела?       Почему Лёша вообще оказался в клубе? Его убитое настроение словно огромная туча – пиздец как настораживает и огорчает всех присутствующих. Староста, наверное, вся в тревоге из-за того, что заставила парня пойти с остальными на посвящение. Все первокурсники Лёшу шугаются и предпочитают сидеть за сдвинутыми столами подальше от него.       Слишком очевидно он хочет прожечь взглядом плотную глянцевую бумагу с изображением Дворцового моста. Слишком заёбанно глядит, если его отвлечь от внимательного наблюдения.       Все думают, что у него аутофобия, а он к ней настолько привык, что никакой фобии и нет больше. Просто ауто – одиночество.       Кровь стучит в висках.       Или это музыка?       Фигуры на танцполе мельтешат. Их больше и больше.       Играет клубняк, похожий на весь остальной, но люди кричат знакомые им слова – значит что-то известное. Лёша не особо разбирает – уши вдруг закладывает, когда в толпе он видит слишком знакомую фигуру в обнимку с двумя невысокими девушками.       Кажется, из Лёшиной группы.       Всё обсессия.       Обсессия и галлюцинации, которые она теперь вызывает, доведённая до крайней формы.       Макаров напрягается весь, плотно смыкает веки на пять секунд – так, чтобы цветными пятнами в темноте пошло, – затем резко открывает глаза. Сначала кажется, что помогает, но быстро приходит осознание, что Гречкин просто утонул в толпе на танцполе.       Не надолго.       Он выбирается из волн вскинутых рук уже с одной девушкой – всё ещё Лёшиной одногруппницей – и направляется в другой конец клуба. А Макаров всё бы отдал за то, чтобы у него получилось отвести взгляд от сухих, сожжённых постоянными высветлениями волос, от яркой рубашки, которая стоит, как месяц съёма квартиры где-то в Адмиралтейском районе. Только у Лёши ничего нет, чтобы отдавать. Даже свою удачу он отдал ещё когда-то давно за глупость вроде мороженого или мягкой игрушки.       Лёше базнадёжно не везёт.       Кирилл останавливается вдруг и оборачивается. Прямо на Макарова смотрит. Глаза в глаза – а это физически невозможно должно быть на расстоянии пары десятков метров и с мерцающим, тусклым освещением. Но Кирилл в глаза впивается своими. Не смотря на девушку, указывает ей куда-то, что-то громко говорит, опускаясь к самому уху... Зачем Лёша следит за этим?       Ему достаточно... Ему просто всего достаточно! Достаточно воспоминаний, достаточно суда, достаточно новостей. Он. Он везде. Его лицо даже в клубе выделяется особенно – так, что тяжело не заметить. Резкость выкручена на максимум. Уголватая усмешка проткнула лёгкие – их заливает кровью.       Начало паники.       Макаров вскакивает с мягкого дивана. В голове все мысли сменяется одной – ему надо на улицу.       Ему душно.       Ему больно внизу живота, когда угол стола резко врезается в него. Кирилл специально толкает, чтобы остановить, а Лёша, которого застали врасплох, не может устоять на ногах. Он не был готов.       Снова падает на мягкую поверхность и поднимает глаза, в панике бегающие по яркой, самой заметной в этом клубе фигуре.       Уши раскладывает сразу.       – Хули пялишься? – Его голос сквозь музыку. ОН лишает пространство всякого смысла.       Он расплывается в пьяной ухмылке и садится напротив Лёши. Никакого наезда. Совсем не та интонация для гоповатого «хули».       Гречкин просто смеётся над Лёшей. Так же, как смеялся на суде, который самый гуманный в мире. Его слова в заголовках статей стали плевком в лицо лично для Макарова.       – Что тебе от меня надо? – Одними губами шепчет парень, и, конечно, Гречкин его не слышит.       – Ты тот пацан с суда? Отойти не можешь ещё что ли? – Кирилл откидывается на спинку дивана.       Как же ему всё равно. Просто невыносимо. Лёша почти ощущает, как внутри у него загорается огонь. Жгучая ненависть и желание разбить рядом стоящий стакан с недопитым коктейлем о голову мажора.       Парень вскакивает, толкая стол. Странная борьба с ним, конечно. Будто их общее оружие. Хотя – больше Гречкина. Тот не только знатно напугал парня, но и пригвоздил его обратно к сиденью, в то время, как Макарову никого останавливать не надо было. И пьянь вроде Кирилла ничем не пугана. Ему весело.       Он смеётся, когда единственное, чего смог добиться Лёша, – это свернуть полупустые стаканы, из которых сразу посыпался лёд.       – Прошу прощения, – женский несмелый голос останавливает смех и почти вырвавшиеся из горла Макарова «Я тебя убью», – но если вы устроите тут драку, мне придётся вызвать охрану.       Гречкин бросает на худую официантку взгляд лишь на долю секунды, а Лёша будто даже не замечает, продолжая следить за надменным выражением лица напротив. Подмечает всё, каждую дрогнувшую мышцу, приподнятую в удивлении бровь.       – Попробуй. – Жмёт плечами Гречкин, кусая щёку изнутри, чтобы не расплываться в слишком широкой улыбке, упиваясь своей властью.       Девушка затихает, и Лёша всё же заставляет себя посмотреть в её сторону. На вжатую в плечи голову и испуганные большие глаза, зыркающие из-под чёлки.       – Да не парься, малыш, – отмахивается Гречкин, но официантке легче не становится, – принеси лучше шоты. Те, которые с текилой.       Лёша свой взгляд возвращает к развалившейся в сидении фигуре, неожиданно встречаясь с ответным взглядом, в коем что-то хищное мелькает. А может, это просто красные вспышки с танцпола отражаются?       – За ваш счёт? – Уточняет девушка, слегка охрипшим из-за постоянно громкой речи и от волнения голосом, быстро салфетками собирая в стаканы остатки льда и коктейлей.       – Само собой. – И взмахом руки Гречкин, почти изящным и почти походящим на пощёчину, отправляет её подальше от стола.       Макаров краем глаза следит за тем, как кольца на чужих пальцах ударяются о край стола. Кирилл отвечает пристальным взглядом на прожигающий Лёшин, сжимает кулак на деревянной поверхности и резким толчком продолжает борьбу столом.       Синяки оставив на бёдрах, он заставляет принять временное поражение и упасть обратно на диван.       Переговоры?       Сидят друг напротив друга, словно не было аварии год назад, смерти и суда. Словно Лёша ему дорогие кроссовки своими расхлябанными кедами испачкал. Но всё ведь хуже. Всё страшнее. Какие переговоры?       У Лёши чувство справедливости закипает.       Но Гречкин, пристальным взглядом пригвоздив Макарова к спинке, молчит, пока за его спиной толпа уходит в отрыв под песню, которая где-то отдалённо играла последний месяц из всех колонок.       Они приклеены друг к другу глазами, пока в толпе не мелькает ярко-жёлтая футболка официантки. С подносом в руках обходя плотную толпу, она снова оказывается у стола, оставляя мутные напитки в рюмках на центре. Всё быстро и легко, исчезая быстро, словно мираж.       Оставляет их окончательно один на один под куполом прожигающих взглядов и приглушённой собственным сознанием музыкой.       – Три на три, получается. – Задумчиво Кирилл пробегается взглядом по всем шотам и придвигает один из них к себе. – Бери.       – Я не пью.       Макаров вжимается в красную обшивку сильнее, будто желает в ней спрятаться, но оба знают, что это бесполезно.       – Очаровательно. – И даже кивает себе в подтверждение, снова смотря надменно из-под опущенных светлых ресниц. – Только никто тебя не угощает. Я предлагаю... игру. Тебе понравится.       Лёшу изнутри скручивает. Просто от осознания, что его состояние – всего лишь инструмент для получения эмоционального удовлетворения. Конкурс, кто доведёт его до психиатра быстрее: самодовольный мажор или алкоголь?       – Нет.       Он мотает головой быстро-быстро, словно желает сорвать со своей головы невидимую тяжесть.       – Да.       Безапелляционно. Всем видом показывая, что возражений не потерпит, Кирилл сам ставит рюмку с напитком напротив Макарова. Снизошёл, но радоваться нечему. Только смешивать внутри себя злость с ахуем и искренним непониманием.       Как же в клубе душно...       – Итак, «Правда или выпивка». – Торжественно объявляет Гречкин, а Лёша, хотя и ожидая чего-то такого, всё равно ощущает, как холод облизывает спину и в горле образуется ком. – Думаю, правила ты знаешь – взрослый мальчик уже. Задавай вопрос.       – Зачем? – Лёша обхватывает свои локти и склоняется над столом, ещё не до конца принимая ситуацию. – Что ты от меня хочешь? – Исподлобья следит за съезжающей на бок, к шраму на щеке, ухмылкой.       Понимает не сразу, что потратил свой первый вопрос на то, о чём догадался бы сам. Конечно, где-то не здесь – здесь мешает всеобщая оживлённость.       – Малой, ты ко мне взглядом прилип, как сталкер какой-то. – Гречкин пальцем по кромке рюмки ведёт. – Я думал, это тебе что-то от меня надо.       – Я тебя ненавижу. – Шипит Лёша, но это нисколько не пугает фигуру напротив.       – Ох, правда? А я не знал. – Он, откинув голову назад рассмеялся, но звук словно смешался с шумом музыки – Лёша слышал его голос как-то слишком далеко. – Я хочу, чтобы ты своим плохим настроением не портил вайб этого места. Это одна из главных причин, почему я подошёл.       – Есть ещё причины? – Лёша впервые за последние полчаса чувствует, как злость закрывается другим чувством, – любопытством, – только Гречкин качает головой, не стремясь его удовлетворить.       – Сейчас мой вопрос. – Ладонь с края рюмки спадает на стол, а взгляд проходится по вороту чужой футболки. – Ты на мои страницы ежедневно заходишь. – Лёшу снова обдаёт холодом, от которого он весь ёжится, вздрагивает, но Кирилла почему-то его реакция не особо веселит. – Вместе, Инста, Твиттер... Зачем? Что ты хочешь там увидеть?       Макаров вдруг чувствует слабость и болезненную пульсацию в голове в такт музыке. Он с трудом сглатывает и в ту же секунду закашливается. Сутулится сильнее и будто бы хочет спрятаться под стол.       Но это будет слишком.       Это всё вообще нелепо.       Почему он общается с убийцей собственной сестры? Стол не мешает ему уйти – можно перелезть через него. И всё равно, если выкинут из клуба. Будет только лучше.       Но Макаров сидит на месте. Напуганный, забывающий дышать от волнения и непонимания. Руки дрожат, перед глазами плывёт. Он никогда не заходил к Кириллу со своих настоящих аккаунтов, да и знал, что такой самовлюблённый человек даже не будет интересоваться людьми, заходящими к нему.       Нет, Лёша не палился. Он был слишком аккуратен, пытался для знакомых выглядеть человеком, пережившим смерть Лизы. Но кто-то же узнал обо всём. Кто-то выложил об этом Кириллу.       – Давай быстрее, малой. Ты же у нас за справедливость – так играй честно. – Подначивает Кирилл, устав ждать.       – Это тоже причина? – Догадывается Макаров. – Ты подошёл...       Но Кирилл, конечно, перебивает, вскинув ладони в запрещающем жесте:       – Нет-нет, малой. Сейчас на вопрос отвечаешь ты, либо пьёшь. – Кирилл приподнимается со своего сиденья, нависая над столом, чтобы быть ближе к оппоненту. – Что ты хотел увидеть на моей странице? Случаем не скорбные посты моего менеджера о том, что я разбился на своей ламбе насмерть?       Как точно. У парня эта идея походила на нездоровое помешательство: все новости об авариях он связывал с Гречкиным, в некоторых снах, не походящих на кошмары, парень заходил на злосчастную страницу в Инсте и видел не привычную фотографию, а чёрно-белую, с ленточкой на краю. Но это всё были его больные фантазии. А Кирилл жив. Кирилл наклоняется к нему и смотрит прямо в глаза даже тогда, когда Макаров пытается их спрятать.       Лёша вспоминает про рюмку, которая сейчас кажется единственным спасением, быстро смыкает на ней пальцы – ему даже кажется, что он может её раздавить, – и вливает в себя жидкость.       Единственный алкоголь, что он пробовал – пиво с приторным вкусом, которое по цвету и по сути больше походило на ссанину. Не сказать, что вид жидкости в рюмке был приятнее, но запах оказался прикольным. И вкус...       Сначала просто кисло-сладко, словно химозный лимон в конфетах, и только спустя несколько секунд органы обдаёт огнём. Внутри начинается пожар, Макаров слышит биение собственного сердца и запоздало осознаёт, что он сделал.       У него в карточке у психолога пометка: «вспыльчивый». И это так.       Он свою вспыльчивость показывает так же откровенно, как Кирилл раскидывает деньги — только осознанно.       – Ну да, ты же у нас хороший мальчик... – Явно разочарованный Гречкин возвращается на своё место, пока Макаров быстро и глубоко дышит, пытаясь потушить пожар внутри себя. – Закуси, придурочный.       Кирилл кивает на деревянный поднос с сырной нарезкой, но парень отчего-то отказывается. Подсознательно где-то понимает, что это его наказание для самого себя, желание убедиться, что надо бежать.       Но он сидит на месте и к собственному удивлению думает над следующим вопросом. Неужели алкоголь ударил в его трезвую до сегодняшней ночи голову?       – Откуда ты знаешь, что я заходил к тебе? Кто тебе рассказал? – Ему неожиданно легко становится от факта, что Кирилл теперь знает. Ему больше и не от кого это скрывать.       Мажор ухмыляется, возвращая пальцы на свою рюмку. Покачивает жидкость внутри, а после за секунду выливает её в себя. Кривится буквально несколько мгновений перед тем, как вернуть ухмылку на своё лицо. Нет. Нет.       – Нет. – Вслух Лёша почти выкрикивает. – Почему?       – Не могу рассказать. – Жмёт плечами Кирилл, поднимая задумчивый взгляд к потолку. – Теперь мой вопрос.       И, пока Гречкин смотрит на мелькающую разноцветными огоньками побелку, Лёша отодвигает подальше от себя ближайшие рюмки, решая больше не притрагиваться к этому жидкому пламени, которое до сих пор распаляется где-то внутри.       – Слушай, хороший мальчик, – с явной издёвкой начинает Гречкин, – Что ты делал у моего особняка с арматурой в тот вечер?       Тот вечер – это первое появление Чумного Доктора, первая его попытка убийства, единственная неудачная, потому что сначала помешал испуганный Лёша, а потом и Игорь Гром. Макарова отправили сначала свидетелем в полицейский участок, а потом посчитали сообщником. У него были все основания хотеть убить Кирилла, и он правда шёл туда за этим. Проблема лишь в том, что с новым питерским героем парень не сговаривался, а теперь очень жалел об этом.       И всё равно, если бы посадили.       Ему в этой новой реальности без Лизы нечего делать. Не за чем стараться.       – Хотя, нет, – Кирилл вдруг вскидывает ладонь, останавливая ещё не начавшуюся речь, – ответ я знаю – ты убить меня хотел.       Лёшино тело слово пробивает током. Он беспомощно сжимает в ладони край стола и снова не может вдохнуть. Ему срочно надо на улицу.       Ему надо бежать.       – А смог бы? Это твоя справедливость такая? Только чем мы с тобой отличаемся в таком случае? – Лёше хуже, голова кругом идёт и глаза мокреют от осознания несостоятельности собственных убеждений. – Тем, что ты единственный будешь гнить в тюрьме? Или тем, что, – он специально тормозит, тянет слова, дабы довести Лёшу до крайней паники, – я случайно убил твою сестру, а ты ищешь моей смерти намеренно уже год.       – Ты не понёс никакого наказания. – Хрипло шепчет Лёша. – Я ничего другого не мог...       – Апелляция.       – Ты бы опять подкупил их.       – Ты даже не пробовал. Ни тогда, ни сейчас. – Гречкин одним взглядом затыкает парня, продолжая. – Смотри-ка, малой, и убить хочешь, и в нынешнюю судебную систему не веришь. Чем же мы тогда с тобой отличаемся? – Он долго смотрит за тем, как Макаров сначала весь горит, пытаясь найти подтверждение своей правоты, а потом в несколько секунд теряет всякий запал. – Это мой вопрос: чем мы отличаемся в этой ситуации, хороший мальчик?       Лёша мог бы привести сотни примеров, если бы не одно простое осознание: все они звучат куда лицемернее, чем вынесенное судьёй год назад заключение. Потому что он – совсем не хороший мальчик. И Кирилл просто издевается, называя его таковым.       Но осознать это – одно, а произнести вслух...       Макаров не может.       Не может и, нарушив собственное обещание, берёт следующую рюмку.       Под взором Кирилла он пытается пить медленнее, чтобы внутри разгоралось не так сильно.       Бесполезно.       Органы снова начинают мучительно пылать. Лёша старается с этим справиться, но не может. Хочет убрать злосчастную рюмку, но, неожиданно поднявшийся Кирилл, вдруг давит на дно, опрокидывая оставшуюся жидкость в парня. Теперь жгёт ещё и горло, по которому стекает жидкость, словно пытая. Так мерзко, что Макаров заходится в кашле, уронив рюмку на пол.       Звон разбившегося стекла звучит слишком тихо по сравнению с корчащимся Лёшей и недовольно цокнувшим Гречкиным.       – Быстро надо пить. – Даёт он свой экспертный совет, возвращаясь на диван. – Знаешь, самое сложное в этой игре быть честным с самим собой.       И Лёша бы возразил, но пока он продолжает раздирать своё горло. Не справляясь с огнём внутри, тянется к закускам и отправляет в рот кусочек сыра. Помогает. Совсем немного, но кашель проходит, оставляя за собой неприятное жжение.       – Твой последний вопрос. – Спокойно, без какой-либо торжественности объявляет Гречкин.       – У тебя ещё два шота.       – Ага, – Кирилл кивает. – А у тебя один. Или хочешь продолжить вечер со мной? Как-то неожиданно, малыш.       Макаров передёргивает плечами, кривясь и противясь неожиданному флирту или его подобию. Он знает, что оппонента это только веселит, слышит тихий смешок и примирительное: «Шучу».       – Ладно... – Выдыхает Лёша в попытке сосредоточиться на своих мыслях, но всё начинает плыть, а мысли никак не хотят собираться в кучу.       Но теперь это не страшная, но уже привычная тревожность. Это сладкое опьянение, не позволяющее ему думать. Только к кое-чему парень смог прийти уже давно:       – Ты знал, что я буду здесь? Пришёл специально?       Лёша замирает, пытаясь сквозь пьяную пелену разглядеть чужие глаза. Почему-то уверенный в своей правоте, юноша не думает, что его вопрос основан лишь на догадках, надумывании и неприязни к Кириллу. Задумывается об этом лишь спустя десять секунд, но не понимает, почему Гречкин не смеётся, не унижает и не издевается – много, мол, Макаров о себе возомнил под влиянием алкоголя. Нет, мажор молчит, оглаживая кромку рюмки ещё несколько десятков секунд и, к Лёшиному удивлению, выпивая содержимое с насмешливым комментарием:       – Понял, как играть, малой?       Только до Макарова совсем не доходит, что Кирилл имел в виду под этим.       Под пристальным взглядом тот закусывает кусочком сыра и снова криво ухмыляется, стоит Макарову сморгнуть удивление и попытаться сопоставить то, о чём он только узнал, с реальностью, которая кажется уже не такой объективной.       Кириллу могло быть не всё равно? Ему, возможно, надо было помнить Лёшу для того, чтобы сегодня всё произошло. Но это кажется чем-то ненормальным, необъяснимым.       – Почему?.. – Одними губами шепчет Макаров, но оппонент его понимает, возможно, по распахнутым в удивлении глазам.       – Не-а, свой последний вопрос ты потратил. – Гречкин плечами расслабленно жмёт. – Мой вопрос тоже будет коротким: ты ещё хочешь меня убить?       Лёша снова быстро хлопает ресницами – слишком простая для него задачка. Он всегда будет знать, как на него отвечать – и неважно, каким человечным, жалким или несчастным покажется Кирилл. Неважно, никакое наказание будет ждать. Для парня наказание уже осуществляется – он пленён ситуацией и собственной слабостью.       – Да. – Медленно кивает Лёша, не отводя взгляда от чужого, спокойного лица. – Всегда буду хотеть.       Улыбка не пропадает. Гречкин вдруг такой спокойный, кивает понимающе и смиренно прикрывает глаза, будто через секунду сам протянет юноше пистолет.       Но вместо этого он тянется к своей рюмке.       А Макаров вдруг поддаётся новой волне злости:       – У меня никого больше не осталось!       – А я? – Сквозь кривую ухмылку искренне интересуется Кирилл. – Целый год ты заходишь ко мне на страницу, целый год думаешь о моей смерти, обо мне. Давай без игры: я заполнил твои мысли? Я – единственный человек, о котором ты можешь думать? У тебя за всё время ни отношений, ни друзей. Только моя смерть в разных её проявлениях. А что будет, когда не станет и меня?       Лёша слушает это сначала как бред, а потом как что-то походящее на объективную реальность. Страшную, мрачную, ещё более противную, чем та, в которой он жил до этого дня. Розовые очки были разбиты после смерти сестры, осколки выкололи глаза, а сейчас Гречкин будто заменил их имплантами, которые к его удивлению работают отлично. Лёша вдруг чувствует, что разрушается сам и хочет – В С Ё Е Щ Ё Х О Ч Е Т – разрушить Кирилла.       Он его убьёт.       Всё равно убьёт.       – Тост. – Гречкин своей рюмкой бьётся о рюмку Лёши и, поднявшись, исчезает в толпе за долю секунды.       Он оставляет Макарова в одиночестве, всё ещё в куполе, под которым музыка звучит далеко и взглядов одногруппников не ощущаешь. Оставляет с четырьмя пустыми рюмками на столе и одной с мутной жидкостью, которую по традиции обязательно надо выпить.