Выше неба

У Фридхофбургского полицейского Отто Роймана было очень много вредных привычек, слишком много для тонкого парня двадцати трёх лет от роду. Вот к примеру — выходя на патруль территории он обязательно гладил белую кошечку, караулившую его у фонтана на площади. Ну и что, что вырезана из камня? Тоже улыбается! А ещё когда нервничал — Отто обязательно сгрызал все ногти, однажды даже, увлёкшись, чуть не перешёл на ногти капитана Годрика. Как ему тогда влетело! Что ещё? Любопытству Роймана не было предела! Заглядывая к полиц-цензору Витту Виттельвитту, он обязательно ещё и заглядывал в вскрываемую корреспонденцию, а вдруг там что-нибудь о нём, или о гопланских националистах которые хотят путём референдума перейти из-под святой короны Янеша, под несвятую корону Влада Ашпеску? Нет, такого нельзя было допустить, так что Витту пришлось прятать руки в карманы, чтобы сберечь красивые ногти от крепких зубов Отто. А что Ройман? Он был не дурак выпить, как и все верлинцы вне Янешевой земли — вредная, но спасительная привычка. Восток империи сплошняком — горы, болота, леса да поля, а ещё словиты, гопланцы, нараки, вершенцы, евреи, казаки, халлийцы, руниты, русины, у всех свой язык и претензии к властям — то есть ему. Как тут не превратиться в алкоголика? Отто старался изо всех сил. Его спасала другая вредная привычка — он знал устав наизусть и постоянно тыкал им младшим по званию, которых к сожалению не было, потому что сам Ройман до сих пор ходил в рядовых, хотя уже давно просил о повышении. Приходилось тыкать себе. Особенно когда во время патрулей заодно закупался провиантом у красивых гопланок в цветастых платках. Смуглянки с глубокими карими глазами и пухлыми губами, фигуристые, не стесняющиеся своих локтей… Надо ли говорить что неженатый и высокоморальный Отто боролся как лев с этой вредной привычкой — пялиться, любоваться и самое страшное — раздумывать «А чего плохого было бы в браке с иноверкой?» Ну это уж совсем недопустимо для правоверного сына Янеша! Верлинский полицейский не имеет право раздумывать, а ещё размышлять, мыслить, кумекать! За последнее можно снять лычки, за сочувствие словитским националистам! Благо от этой и ещё одной вредной привычки, доброго малого Отто Роймана спасала главная вредная привычка — он любил гулять по кладбищу. Да-да! Моментом в море, или как там? Среди шеренг крестов и памятников забывалось житейское море, нарушаемое напастями и бурями. В этом тихом пристанище Отто задумывался о вечном, прикладывался к фляжке с вином и просто отдыхал душой, вновь нарушая устав: раздумывая; только в этот раз не о девушках, а об истории: Фридхофбург — город кладбище. Давным-давно Святая императрица Луиза положила в землю цельное войско словитских князей-мятежников, чем положила конец их вольнице и союзу с таборитами гопланцами; империя расширилась на восток, а всех полёгших Верлинских героев было решено похоронить в тихом месте, где нет болота, но есть чистые источники, голубые сосны и материал для памятников — чтобы не надо было далеко везти. Так и появился Фридхофбург. Кладбищенское верлинское охранение приросло словитским, гопланским и еврейскими кварталами, а кладбище стало великолепной достопримечательностью края, на котором желали лежать уже не только верлинские военные, но и сами словиты, гопланцы и все-все-все. Прошли века и вот под высоченным памятником Святой Луизы и не разберёшь — кто был врагом, кто другом? Имена на надгробиях на шести языках! Удивительно — время примирило народы… Наверное… Но что-то мы отвлеклись! Забыли про ещё одну немаловажную, но очень вредную привычку рядового полиции Отто Роймана, а именно — врать. Да-да-да! Потому что, чего греха таить? Ногти он кусал не от нервов, а потому, что с детства не отучился. Пил потому, что любил вино. Заглядывался на девушек потому, что любил девушек, а не то, что вы подумали! И ничего он (в отличии от вас) не думал и не кумекал, так - потешался над собой. Что уж говорить про устав? Да он его открывал последний раз — перед экзаменом в школу полиции и то чтобы узнать что «полицай» — это сама полиция, а не отдельно выхваченный из строя придурковатый курсант. «Вечный рядовой» со слов директора Байбака — гадкого словита выкреста. Кстати на разношёрстность народов империи Ройману — сыну верлинца и эбер, было плевать, так как он знал как минимум семь языков, а читал и ругался так вообще на десяти. Ну и последний гвоздь в крышку этого гроба грязной лжи — Отто не любил кладбища, откровенно боялся покойников и статуи Святой Луизы, так что никаких исторических внутренних монологов у него быть не могло! Нет! Он ходил на кладбище с конкретной целью, к конкретной цели — недобитой инквизицией и просто милой девушке: ведьме Ют Эстхальт! Да! И вот это уже была по настоящему вредная привычка; знакомство с ведьмой отдельная история, но то что из неё последовало можно было назвать даже не привычкой — а обычаем, или традицией, потому, что каждую среду после полнолуния… — Выше неба, выше неба! На-на-на-на! — напевала Ют, смахивая утреннюю росу с травинок отполированной лопатой. Её чёрное платье собирало белоснежными оборками подола жучков и муравьёв, но ведьме было плевать на это. Голубые ели нежным строем делали их путешествию по тропинке коридор с крышей из высокого чистого неба. Отто, улыбаясь, сам не замечал, как подпевает этой незамысловатой песенке. В ней была жизнь и предвкушение чего-то великолепного. Как и в самой выспавшейся, сытой (что очень важно) и довольной Эстхальт. Вообще её внешнему виду могла бы позавидовать любая высокоморальная верлинская дворянка — платье было чёрным как ночь, но вот воротник, оборки и манжеты на руках — белее снега. Стоит ли говорить что воротник был закрытым не давая увидеть и кусочек шеи, а в манжетах можно было спрятать пару-тройку пистолетов? Если бы не нахальная ухмылка, острые небесные глаза и не заплетённые светлые волосы издалека Ют можно было бы ошибочно принять за монахиню, увы всю её миловидность и благообразность чудо-принцессы из леса уносило ветром жестокой жизни, когда девушка открывала рот: — Вот это ливеняка был, а? Небесное недержание — как у нас в Дрекбурге говорят… — весело заметила она, ступая из-под крова голубых елей в просеку из берёз и неуверенного кустарника. Отто прыснул, однако подметив, что их тропинку дальше порядком размыло, а значит… — Ничего ещё не сделано, а ты меня уже несёшь. Скажи честно — у вас в уставе что-нибудь есть про делание жизни граждан империи удобней, или это твоя инициатива? — очень серьёзно поинтересовалась Эстхальт, нежно обхватывая шею Роймана своими крепкими цепкими пальцами. Интересно, как они смотрелись со стороны? Сказка — полицейский в классическом коричневом мундире и синих штанах, в чёрной шляпе с петушиным пером и саблей, несёт словно принцессу деву, обнимающую лопату. «Будто мы кого-то в лесу закопали и идём домой…» — подумалось, но вопрос во взгляде ведьмы заставил ответить: — В уставе. Полиция для порядка. Если ты испачкаешь платье — это непорядок! — Женьтельмен! — хихикнула Ют, прильнув головой к его плечу, расплескав свои волосы по погончику и воротнику. А может всё-таки хорошо, что он не старше по званию? Зацепилась бы ведь за звезду, а так — пустые петлицы: чистая совесть. Какой конфуз бы вышел, если бы там была зведа… — Но всё равно спасибо! Хотя мне стирать не трудно, присыпала пятно содой и в бой! — хохотнула Ют, поглядывая на чавкавшую грязь под его сапогами. «Навернёмся — убью». Какая доброта! Какой чудный сигнал, а ведь всего-то ткнула локотком в рёбра. — Выше неба, выше неба! На-на-на-на! Ройман чуть не задохнулся от счастья. И от неба. Впереди была их цель — поле на краю которого ровной шеренгой стояли великолепные дубы — словно дети на гимнастике по росту: от самого мелкого и хилого вдали, до самого могучего вблизи. Вот кто по настоящему выше неба! Он-то и был причиной их маленького утреннего променада. — Кто сказал? Кто сказал? Что сын всегда ниже отца? — спустившись с полицейского на землю, запела старую народную Ют. Стоит ли говорить что песня про нынешнего императора, подходила как кстати? Высокий, широкий великан. Кто он как ни дуб? Правда при такой поэтике нужно было уточнять, что речь идёт про внешние, а не внутренние качества дерева. «По вашему что, император тупой как дуб?» — так судья Питер орал на бедного студентика, давшего в Фридхофбургскую газету «Кладбищенский вестник» стихословное произведение с гордым названием — «Человек и дуб». — Я сказал! Я сказал! О как сильно ошибся! Не прав! — ответил Отто, любуясь как ведьма носится вокруг дерева, будто что-то выискивая. Увы, песня оборвалась, не продолжилась. Ют, довольная, пару раз взрезала лопатой мокрую красную землю и с самодовольной улыбкой подняла прямо над головой чистый красивый жёлудь. — А ты говорил, кабаны! Нет, блин, трюфельные хряки! — рассмеялась девушка и стала мерить шаги от дуба-великана в ту сторону где ничего не было. Пока что. Отто быстро отмерял привычные уже тринадцать своих шагов и только убрал ногу, как чудо-лопата вновь впилась в землю. Да, цепкими пальцы были у ведьмочки не спроста. Конечно было бы здорово, если бы кожа на них была девственно чистой и мягкой, но, увы, Ют слишком любила работать руками. Как было в одной ситуации про мыслительные процессы: — «Глубоко! — сказал как-то капитан Годрик, а Ют ответила: — Это потому что я могилы копала! — и тут же прикрыв рот рукой добавил: — Ой, теперь опять заставите!» И вот жёлудь из этих рук описывает в воздухе лёгкую дугу, приземляется в левую и прячась в кулачке вслушивается в шёпот тонких губ. Шумящий от утреннего ветерка лес за спиной не даёт услышать всех слов, но ясно одно — происходит диалог. Где-то нежный, где-то едва цензурный. «Расти большой пребольшой и пусть из тебя сделают не гроб или гарнитур, а колесо или крыло! Но лучше расти тысячу лет и встречай путников, вдруг и Он придёт?!» — вот это, самое главное, явно лучше было бы не слышать, но любопытство Роймана заставляет его напрячь все органы чувств. По телу табунов, гикающей ордой, весёлым табором, проносятся мурашки, внутри головы ощущается какое-то мягкое покалывание. Будто с клубком мозга играется маленькая белоснежная кошечка. Он готов поклясться — оно живое. И жёлудь, и рядом стоящий дуб, и красная земля. И всё это теперь говорит и слушает. Но не с ним. А с ней. А что она? Она тихонько шепчет, выпрямившись и откинув голову назад, воротник слегка сбился, можно разглядеть как капля пота с подбородка скатывается по оголившейся шее под одежду, но кому сейчас дело до какой-то капли? Ветерок легко колышит поле, колышит просеку, колышит лес, так почему он не касается её волос, которые словно наэлектризованные встают дыбом как одуванчик? Почему всё так тихо? Где молнии? Где порывы ветра, разметавшие бы всё вокруг и захватившие тонкую фигурку ведьмы? Нет. Ничего этого нет. Только ощущение что небо и земля соединяются и уже непонятно тянет вверх или вниз, сердце каменное, ноги ватные, руки чугунные, голова кружится и… — Убедись, комраден, лично — клизма вставлена отлично! — хохочет Ют, пройдясь ладонями по красной землице, которой она только что присыпала наученный жёлудь. Очнувшийся из забытья Отто разочарованно вздыхает. Вот она только что была такой великолепно волшебной в утренней заре и росе, но одно слово сделало своё дело. Перед ним стоит не чудная дева, а простая Дрекбургская болотная ведьма, перебравшаяся на Фридхофбургский погост… — Мягкий неназойливый юмор! — как будто оправдывается Ют и, вдохновлённо обняв лопату, осеняет место захоронения своего недавнего ученика острыми треугольниками. После круг. В глазах ведьмы сочащееся самодовольством счастье. — Расти большой — не будь лапшой! — цыкает она и оглядываясь на Отто делает большущие глаза. Жест лопатой красноречивей всего. Она словно и не девушка милая вовсе, а командир сапёрной роты на подрыве старинной сторожевой Шкаликой башни. «Сейчас рванёт! Ложись!» «Верлинцы дубам не кланяются!» — хочется так весело огрызнуться, но Отто уже научен горьким опытом, так что отбегает на те же тринадцать шагов обратно к великану дубу и прячется за ним, однако оставив себе безопасный угол обзора. Ведь зрелище предстоит стоящее! Взрыв происходит через мгновение. Взрыв беззвучный и тихий. Только пение разорвавшейся в месте могилы жёлудя земли и скрип из неоткуда взявшегося, высящегося, растущего ствола нового огромного дерева! О, как он звучит! Как появившийся на свет младенец! Он плачет! Кора кричит, воет, ноет, рыдает навзрыд, и ширится, ширится, ширится. В первое мгновение можно было обнять одними руками, а теперь с этой задачей не справятся и трое! Вот прорезались первые веточки, вот на них почки, а вот и листья, а вот и цветы! И всё это увеличивается с невероятной скоростью, будто время изменило свой ход и в одной точке за мгновение прошло сразу сто лет. Причёска из листвы на дубе кудрявится всё новыми и новыми локонами, образуя высокую шапку и одеяние. Доспех коры становится непробиваемым и ребристым. Голос дерева очень быстро от тонкого подросткового ломается в бас, потом укрепляется и становится взрослым, выше-выше-выше! Моментальное цветение! Ветви тяжелеют от листы и желудей! Мгновение и они дождём проливаются на землю! И вновь вне этого странного места объединения неба и земли — ни звука. Только внутри царит какой-то праздничный народный хор в дубовом исполнении. Дуб поёт А капелла со своими отцами и праотцами. Те на его фоне, кажется — становятся всё меньше, меньше и меньше, но это он растёт, не они уменьшаются! И как растёт? Только вверх? Нет! Во все стороны! Раздаваясь уже так, что уже и десяток не обнимет. Ещё чуть-чуть и поцелуется со своим папашей. Нет остановился. А вот и первые старческие хриплые нотки! Выше неба! Выше неба! Выше своего отца… Отто ловит Ют в последний момент. Она, такая теперь маленькая, вся взмокшая от пота и будто вместе с дубом повзрослевшая на целую жизнь. Бледная с беспомощно открывшимся мокрым красным детским ртом и остекляневшими небесными глазами старухи, смотрящими прямо вверх. Лоб весь покрыт бисером пота, щёки своими изгибами создают плечи солёных водопадов, тонкие ноздри глотают воздух жадно и жестоко. На Ют страшно смотреть. Каково ей было стоять так в шаге от этой разорвавшейся временной бомбы из простого жёлудя? Стоять прямо, вздев руки с лопатой, заменявшей магический посох? Страшно? Трудно? Весело? Что она чувствовала? Думала? Думала ли вообще? Или просто продолжала напевать песню? Уму непостижимо! Великолепное зрелище! Вот это силища! Вот это мощь! И всего-то один человек! Вот как в своё время вырос Великий Лес! Вот как творилась вселенная… …Глаза Ют отмирают через пару минут, вновь становятся девичьими и она благодарно даёт вытереть ей рот от накопившейся на краях губ пенящейся слюны. Потом глотает вино из фляжки будто это живая вода. Чтобы проглотить, Ройман помогает Ют закрыть рот рукой. Ей не пошевелится. У неё нет сил. Никаких. Если бы Отто не знал её столько времени, решил бы, что у неё припадок — но нет, просто последствия пения, шептания и играния. Но, однако какая ирония — человек способный на такое, сразу после своего чуда не может пошевелить и пальцем. Совершивший такое великое — так ничтожен. Разве это справедливо? А так весело неслась сюда. Почти вприпрыжку. Песня ещё эта… Отто поднимает голову и с восхищением осматривает нового великана, в чьей тени теперь будет отдыхать его отец. Они сцепились кронами. Вот только сын только нижними ветками, самые верхние ветви отца едва касаются их. Кажется они улыбаются и смотрят. Смотрят, как на ковре из жёлудей полицейский верлинской империи при исполнении сжимает в объятьях ведьму, чьи глаза тоже смотрят. Смотрят и полны тихого счастья. Будто она выполнила своё предназначение, свою роль, свою судьбу. В который уже раз? — Выше неба? — наконец хрипит Ют, вновь научившись открывать и закрывать рот, двигать губами. Тоже иронично — проживя сто лет за одну минуту, из девятнадцатилетней ведьмы вернулась в младенчество и за эти минуты стеклянных глаз мёртвой старухи возвращала себе свою выстраданную юность и взросление, свой острый взор и не менее острый язык. — Выше… — тихо отвечает Отто, пытаясь поудобнее перехватить ведьму. По уставу он должен был бы задержать её и, связав, отвести в участок для дознания и последующего суда. Что же. Он так и сделает. Вот только ведьма уже связана — связана своим бессильем. «Чужая слабость не делает тебя сильнее», — так она однажды ответила ему на вопрос о своей силе. Об этом невероятном мощном проклятом даре. Кстати, «участок» - это понятие растяжимое. Сегодня он патрулирует кладбище и лес при нём, так что отведёт он её ровно до дома смотрителя — где она живёт. Там и оставит. Пусть отсыпается. — Ухватишь за грудь — убью! — хрипит она, наблюдая его ручную неловкость. Так бы и уронил! Но тогда тоже убьёт. Кого она сейчас может убить? Это-то и убивает. Отто просто не может поверить, что сила столько стоит. Что чудо, могущество, дар, имеет такую цену. Какой же это тогда дар? Он аккуратно, чтобы не быть убитым за посягательство на девичью честь, подходит к её дубовому огромном ученику и опирает ведьму спиной о кору, усаживает на корни, разумеется на заранее подстеленный платочек! Верхние пуговицы воротника плохо даются. Она смотрит ему прямо в глаза и беззвучно хохочет. Искры, от неё как будто идёт электрический ток. Вольт этак триста! Щёки покрывает румянец и её и его. Какая у неё белая шея! Как с такой шеей можно дышать? Грудь поднимается и опускается с трудом. Лёгкие стали тяжёлыми. В глазах беспомощное кокетство. Дурацкая ситуация на самом деле, только что она со своей лопатой могла перебить хоть целую армию, а теперь и рук поднять… «Герр полицейский, а что это вы задумали? Ой, ужас-то какой!» — смеётся она глазами, ведь знает, что ничего ей за это не будет. Да и как бы он посмел? Тогда бы она не взяла его в следующий раз. А он ведь будет? «Будет!» — продолжает беззвучно заливаться слабым смехом она и добавляет немая: — «Пока живу надеюсь!» Отто привычно сажает её себе на закорки. Нести как принцессу уже не получится — она не может держать голову. А так — подбородок на плечо и «Н-но!» Как смешно осознавать себя конём. Конём ослабленного божества. Хотя какое божество? Она такой же как он человек. Только чуть более проклятый. Но только чуть. Она вся мокрая и поэтому её одежда тяжела от пота, но ему так легко нести её по той же тропинке среди голубых елей, по которой они сюда пришли. Можно даже было поиграть в детективную игру — вернись по своим следам, чтобы никто не догадался, что вернулись. Вот только они уже проиграли — ведь туда она шла сама, а теперь… «В общем будем считать никто не вернулся — все умерли!» — смеялся про себя Ройман, слушая какую-то очередную сказку Эстхальт про её становление: — Я вообще в детстве хлебом мечтала стать, ведь он пах вкусно, а не это вот всё… — посмеивалась тихо Ют, прижимаясь своей щекой к скуле Отто. Горячая, горела, она горячая, вся горела. Без сил Ют становилась разговорчивой, будто заговаривала смерть. Но нет. Она ещё в первый раз объяснила: «Это чтобы не уснуть! Если усну сразу — забуду как это сделала, все эти ощущения…» И то верно. Как можно такое забыть… — Объясни… — просит он снова, потому что никак не может запомнить. — Пора брать деньги за лекции по еретитскому колдунству! — весело каркает она, но потом прижавшись, прилипнув к его позвоночнику так, что дух захватывает, начинает нашёптывать: — Раз в месяц ведьма теряет все свои силы, происходит «отлив». По женской причине, ну ты знаешь, я рассказывала про эти ворота жизни и прочую ересь естествоведческую. Но. Но после полнолуния каждая из нас получает силу во сто крат больше, чем ту которую мы могли получить в дни без магии. Это называется «прилив». И приливает так, что сносит крышу напрочь. И вот — чтобы избежать ремонтных работ кровельного покрытия: ведьма должна вернуть силу земле. Откуда пришло — туда и вернулось. Это называется «Перелив», а если по антинаучному - «Закон гармонии», вот и весь сказ. Каждая приличная ведьма должна переливать, чтобы не быть угрозой людскому обществу, так конгресс решил… — А если не перельёт? — после минуты молчания спросил Отто, ощущая, что с каждым шагом всё мокрее и пьянее. А нести эту разговорчивую горячую как печку чародейку всё легче и легче. Твёрдый черенок от её лопаты заткнутой за его пояс, стукающий по бедру как бы намекал на. «Прилив, отлив, перелив — а мне что с этим делать?» — Крышу унесёт, — хмыкнула Ют и вдруг заметив яркость его щеки, захихикав пустилась в пояснения: — Ведьма сохранившая эту силу естественный образом увеличит своё вместилище, но силы то уходят и в случае траты нуждаются в подпитке! Мощь — пьянит. Это как с водкой — не остановиться. Надо похмеляться и вновь в бой и так пока не сядет печень! Спросишь, как похмеляться? — её бледное лицо стало таким хитрющим, что Отто предпочёл отвернуться от греха подальше. Нет. Ему было совершенно не интересно. А она, видя это, решила, так сказать, поелозить кочергой по углям: — А легко! Сила берётся из земли, красной земли (Адам). Надо посадить дерево, если ты понимаешь о чём я… А лучше сразу целую рощу, целый лес посадить… собрать толпу лесников, да агрономов и как дать! Ой, тут уже не опохмел, тут на второй круг сила пойдёт… — И вот откуда все эти сказки, мол, ведьмы сердцами питаются молодых девиц и юношей! А так, всё неправда… — закончила очередную ликвидацию безграмотности Ют и с радостью и надеждой вперилась глазами в крылечко своей родной кладбищенской сторожки. Триста раз пожалевший об этой утренней прогулке, взмокший под ней рядовой полиции Отто Ройман, уже и не знал, что думать. Она и в прошлый раз это же рассказывала? В определённые моменты, особенно когда наездница приходила в движение, поправляясь на спине, очень хотелось её сбросить и так и оставить на могилах. Вместе с лопатой этой дурацкой и историями про ведьм и дубами. Хотя… Хотя кому он врал? Как же он был счастлив! Бросить ведьму? А вдруг кто подберёт? Много таких гадов по кладбищу шляется, тот же Алекс — морда сектантская! Нет! Полиция должна заботится о гражданах империи. Даже тех, которым бы неплохо рот с мылом помыть! — Кликнешь Вайорику? Она меня переоденет и вообще… — попросила и вдруг смутившись перешла на полубурчание Эстхальт. Ройман, только-только освободившийся от ноши и спустивший её в кресло внутри сторожки, чуть не захохотал в голос. «Ну, кокетка! Ну, ведьма!» Коричневая форма на спине приобрела чёрный оттенок, а запястья державшие её ноги побелели. Утро точно прошло не зря! — Обязательно! — улыбнулся Отто, а потом вполне искренне и уверенно добавил: - Спасибо тебе… — Тебе спасибо, — оскалилась Ют, однако возразив: — А я что? Я просто песенку пела? Всё остальное ты сделал… — Ага, конечно! — смеялся по дороге к лавочке семейства Драгосте, Ройман, вспоминая это утро в мельчайших подробностях. Теперь уже ему хотелось бежать вприпрыжку и напевать: «Выше неба, выше неба! На-на-на-на!» Вот сейчас подбежит к Вайорике и всё расскажет про их с Ют приключения. Хотя нет. Нельзя. Это их тайна. Их и этого дуба. Дуба выше неба.