Равновесие

      Маша обо всём догадывается ещё в тот момент, когда Ксюша в феврале впервые о безымянной женщине заговаривает. Восхищается ею через мат, проклинает и возлагает надежды. Маша от любопытства подсмотреть сгорает; она сразу узнаёт в описанной острой блондинке главу департамента внутренней политики — по долгу службы она с Зоей Викторовной пересекается часто и не то чтобы это не приносит ей удовольствия.       К Зое или тянет магнитом, или хочется сбежать от неё на другой конец света — никаких компромиссов, никаких полумер. Она или выцарапывает глаза или… Этого Маше узнать не доводится, отчего Костромскую едва не трясёт — она привыкла получать то, что хочет. Но у Маши есть Ксюша. И несмотря на ту сумятицу пылких — только и всего — чувств, что Зоя в ней вызывает, у Маши есть Ксюша, холодный рассудок и атрофировавшаяся тяга к приключениям. Как никак, она генерал-лейтенант, а не какой-нибудь рядовой…       У Маши с ней, вопреки всему, почти что сотрудничество. Короткие рабочие встречи в ближайшем кафетерии — у Зои от офисов нервный тик, а Маша в прятки по туалетам играть не намерена; лирические отступления — но Маша больше слушает — откровений она себе не позволит, а советов Зоя не приемлет; планы-планы-планы — Зоя терпеливо ждёт чистой реализации, а Маша занимается тем, что ей не особо и нужно.       Зоя не может сдержаться от двусмысленных фраз, но губы кривит в подобие улыбки, а колючки оставляет при себе. Маша после каждой встречи напиться хочет — выпить Зою досуха, чтобы прекратила на нервные окончания воздействовать.

***

      Ксюша рассказывает о Зое — пока ещё только латинском символе в телефоне, фыркает, скуривает половину картриджа за вечер после очередного визита на Площадь, а потом целует Машу, как безумная. Маша не идиотка — быстро соображает, что их страстный секс — это «прости» и «лишь бы о ней не думать». Маше стыдно за себя невероятно, но она отдаётся Ксюше сполна, потому что тоже прощения просит.       Ксюша не знает, что Маша знает Зою. Зоя не знает, что Ксюша — то самое Машино «нет». Маша, кажется, Ксюшу обманывает больше, чем та её. Потому что в один пряный июньский вечер, сидя на подоконнике, Ксюша признаётся:       — Я хочу её.       Она на Машу короткий, колкий взгляд бросает, считывая, как ту простреливает — пуля насквозь прошла и вышла где-то между четвёртым и пятым ребром слева. Ксюша не спрашивает разрешения, не ставит перед фактом — просто делится. Чисто гипотетически.       Из всех идиотских вопросов Маша задаёт самый тупой:       — Зачем? — но звучит, на удивление, правильно. Ксюша думает долго — Маша успевает сама на вопрос ответить.       Просто так. Хочется очень — без объективной причины, без аргументов, без целей и оправдания. Поэтому Ксюша молчит, губу покусывает, смотрит в окно на занимающийся закат.       Маше бы сейчас сказать, что давай, дерзай, всё в порядке. Она правда не ревнует, хоть это, наверняка, из-за чувства вины. Маше бы сказать: я тоже. Только Маше страшно и неуютно, у неё внутренности скручивает, словно если она сейчас что угодно скажет — их отношения рухнут — будто никогда ничего не стоили.       — Я люблю тебя, — шепчет единственное, в чём сейчас уверена и улыбается Ксюше. Ксюша моментально в тёплой улыбке в ответ расплывается:       — И я люблю тебя.       Они заканчивают вечер в нежных объятиях и одежде.       Маша знает: она для Ксюши — дом и покой, она её таблетки и рехаб, она та, ради кого можно горы свернуть — свои гадкие привычки и принципы, она не первая, но последняя. Ксюша для Маши — весь мир, не первый, но последний.       Зоя, как будто, одна единственная. Она — приключение, эспрессо на дне огромной чашки, адреналин и звезда. Она — недолговечное. Маша, наверное, не ревнует именно поэтому — потому что слишком хорошо всё понимает.

***

      Когда Ксюша Зое про Машу проговаривается, та не молчит — смеётся, цокает, в ладоши хлопает, умиляясь. Ей сразу что-то понятно становится про них всех, а Ксюша себя преданной чувствует, но собственная вина на Машу обижаться не позволяет. Ксюша пылит, кричит — от тревоги и бессилия, от отчаяния и страха сразу всё потерять и себя в придачу. Сначала Маша её в объятиях держит, мечущиеся руки перехватив, и они друг другу в чувствах признаются — во всех. На следующий день — Зоя; но с ней теннис со шпильками, высокомерием и нежеланием проигрывать.       А потом они на три всё делят, образуя треугольник, и эфемерное с Зоей становится регулярным — вспыхивает и гаснет до следующей встречи — как полёт кометы по орбите. И к осени и между этими полётами тропинка прокладывается, скрепляя всё сильнее, туже связывая.       Маша, наверное, никогда так в людях не ошибалась — или в себе самой. Потому что Зоя в их систему вписывается легко и остаётся в ней стабильным элементом, словно всегда там была, словно иначе — невозможно. Но чем дольше Маша за преображениями следит, тем острее понимает — она сама из системы выпадает.       Наблюдая за тем, как Ксюша с Зоей взаимодействуют, Маша себя, как минимум, неловко чувствует. Как максимум — лишней. Несмотря на то, что словами между ними всё обговорено, несмотря на то, что с Ксюшей у них — несколько лет незарегестрированного брака, отношения с обеими вечно в статусе «всё сложно».       Ксюша с Зоей наперебой обсуждают работу, выплёскивая всё, что накопилось и не трудясь следить за тем, услышаны они были или нет; Ксюша с Зоей в моменты раздражения и ссор даже не думают осознанно себя вести — ругаются до битой посуды и смертных грехов и каждой абсолютно плевать на то, какие оскорбления нанесла другая — словно мимо целились; а потом они так же страстно мирятся, будто разыгранное получасом раннее — всего лишь представление для отвода глаз; они молчат часами и не касаются друг друга ненароком, не нуждаясь в мимолётном подтверждении своей привязанности — и в их груди от этого не ноет протяжно.       У Маши для каждой в голове список огромный висит, инструкция по использованию — и ещё одна — о себе самой. И не то чтобы Маша тяготится этим — она Ксюшу с Зоей любит искренне и всецело и удовольствие в каждом из пунктов находит, щемящей нежностью переполняясь. Но чувство, что она им не нужна теперь, что незачем все эти пирамиды и мосты строить, что сложности все ни к чему — что им вдвоём друг друга достаточно — не отпускает. Гложет изнутри, по костям скребёт.       Только Ксюша с Зоей Маше до безумия нужны. Обе вместе и каждая по отдельности. А она им, наверное, не очень. Ксюша рядом по привычке, потому что иначе уже не может, не помнит, а Зоя не наигралась ещё — или понимает, что без Маши с Ксюшей быть не сможет — не позволит та.       Маша костяшки пальцев кусает, не зная как быть. Понимает, что уйти ей лучше — дальше, как всегда, но сердце сжимается и рвëтся внутри что-то важное. Маша от горечи жмурится. Она на Зою не злится, что с приходом той всë пошатнулось — толку-то? Она просто хочет для всех счастья.       Маша думает, что эти еë мысли — глупы — меры нет. Накручивает себя, как девчонка с первой любовью. Даже стыдно становится и перед собой, и перед Ксюшей с Зоей… Поэтому молчит. Поэтому носом в шею тычется, мажет губами по коже робко, в объятиях держит крепко — одну и другую.

***

      — Не получится ничего, — говорит Ксюша, сидя на подоконнике в туалете. Зоя сидит с другой стороны, вытянув ноги. Жалюзи скрывают кашу из дождя и снега, и Зоя не совсем понимает, что Ксюша имеет ввиду: Тихомирова из петли вытащить и обратно в Саратов вернуть или в кресло вице-премьера его усадить, или Ксюшу — на его место. Рабочие диалоги в последнее время совсем не складывались.       Ксюша на неё смотрит, ответа дожидаясь, и, пар ягодный выдохнув, уточняет:       — Мы втроём.       Зою словно с головы до ног ледяной водой окатывает. Вот этого она не предполагала. Она бровь выгибает, чувствуя, что голоса для вопросов нет совсем. Ксюша ноги с подоконника свешивает, горбится, локтями в колени упираясь; волосы скрывают лицо.       — Мне кажется, я её теряю, — хрипит. — А я… не могу, не хочу. Ты уж прости.       — Зачем же так радикально? — хмыкает Зоя, губы в усмешке кривя. Но ей не до смеха совсем, не до озлобленности — вместо этого от горечи сжимается что-то, что за чувства отвечает, спрятанное и сломанное.       Она не ревнует и не обижается, что при распаде, Ксюша без раздумий Машу выбирает, что при угрозе Машу потерять, готова этот распад сама организовать. У неё на это все права есть, Зоя эту выгоду — никакой корыстью неизмеримой — понимает и поддерживает.       — А как ещё?       На это у Зои ответа нет. Она Машу, к стыду своему, плохо знает. Та на откровения скупа, всё важное где-то глубоко внутри держит, к чему у Зои доступа ещё нет. Зое ещё страшно самой себе признаться, что ей это отчаянно нужно — потому что с Машей иначе нельзя. Только Зоя сама вся закрытая, предупреждающими знаками обвешанная: не подходи, нельзя, больно будет. Иначе — сложно, непонятно, страшно.       Только Машу с Ксюшей ещё страшнее потерять. Они каким-то чудесным образом в подобие стабильной системы выстроились — но ещё не до конца. И Ксюша в этом фатальную ошибку видит, с ней или сразу всё или ничего, она перфекционист до мозга костей. Зоя знает: Ксюша с Машей, по представлению первой, в комплекте идут, Зоя на другое и не согласна. Это и страх, и собственную категоричность перевешивает.       Зоя с подоконника спрыгивает, к Ксюше подходит и меж её колен разведённых встаёт, кладёт руки на плечи, улыбаясь лукаво.       — Поговорить?       Ксюша усмехается:       — А ты умеешь?       Зоя поджимает губы: крыть ей нечем. Впрочем, Ксюша разговаривать только с Машей умеет — только с ней быть ласковой умеет, терпеливой и слабой. На всех остальных она адских псов спускает, держит от себя подальше, глаза закатывая; а с Зоей они искры друг из друга высекают, удивительное сочетание до боли похожего образуя.       — Попытка не пытка, — пожимает плечами Зоя. Пряди Ксюше за уши заправляет и целует.

***

      Зоя могла бы из их треугольника самоустраниться. Это, наверное, наименее болезненно бы было, наиболее просто. Но она эгоистка, и что-то в Ксюшиных и Машиных взглядах заставляет думать, что попытка всё сохранить — не такая уж эгоистичная. Зоя привыкла добиваться желаемого, хоть она так редко знает, чего на самом деле хочет. Внутренние противоречия убивают буквально…       Ксюша её домой тащит — в их с Машей квартиру, где Зоя пока ещё гостья. Маша на кухне готовит и из-за шума ни хлопанья двери, ни шуршания в прихожей не слышит. Ксюша расплывается в улыбке, будто снова со спины подкрасться хочет и обнять, игнорируя риск получить чем-нибудь по голове. Сценарий, который Зоя наблюдала уже пару раз, неизменно заставлял её смеяться; теперь же Ксюша толкает ей в плечо и многозначительно смотрит на всё ещё ни о чём не подозревающую Машу, моющую посуду. Машет руками побуждающе и одними губами шепчет: «Давай-давай-давай!».       Зоя обнимает её поверх рук и прижимается губами к открытой шее — и Маша вскрикивает, дёргается, губку из рук выпуская. Она воздух носом втягивает шумно — и ей даже оборачиваться не нужно, чтобы понять, что на этот раз пугала её не Ксюша.       Маша улыбается, поворачивая голову и чмокает Зою в нос. Они поздороваться словами не успевают, как Ксюша рядом руки в бока упирает:       — Я не поняла, а чего ты на неё не ругаешься?       Маша стремительно краснеет и опускает взгляд в раковину, ища губку.       Зоя внезапно осознаёт, что они с Машей никогда колкостями не обменивались, кроме самого начала, никогда на повышенных тонах отношения не выясняли, никогда друг друга ни в чём упрекнуть не могли — и этот феномен одновременно и до жути странным кажется, и тепло по телу распространяет, словно у них тоже — что-то особенное есть. Зоя обнимает её крепче под Ксюшино напускное фырканье.       — Останешься? — спрашивает Маша после ужина. Ксюша смотрит на Зою коротко, словно контролирует.       Зоя почти никогда не соглашается, даже если среди ночи, когда усталость накатывает, Ксюша с Машей спать собираются — и её зовут, Зоя к себе возвращается. Работой прикрывается, которой у неё всегда больше всех, какой-то надуманной необходимостью, а Маша всё равно спрашивать продолжает. Сегодня Зоя кивает и оказывается посредине. Ксюша в неё крабом вцепляется, и руку и ногу закинув, Маша в плечо носом утыкается, лёжа на животе.       За весь вечер разговор в сторону их отношений свернуть так и не удалось, и ни у кого смелости не хватило прямо спросить. Зоя жуёт эту мысль, пережёвывает…       Прежде, чем в отношения вступать, каждый человек должен самодостаточным стать, цельной личностью, чтобы в болезненную зависимость не окунуться — Зоя об этом не понаслышке знает. Но когда двое единую систему образуют, ресурсами обмениваясь, подпорки друг из друга выставляя, время на двоих организовывая — по одиночке потом невыносимо сложно — и с кем-то другим тоже. И может, прежде, чем их отношения в кучу сваливать, они по двое должны были стабилизоваться, чтобы на новый уровень выйти.       Во всяком случае, теперь уже Зоя чувствует, что и по одиночке, и по парам они больше не смогут — поздно. Идеальный баланс будет достигнут только при гармоничном расположении именно трёх тел — и не стоит опираться на законы астрофизики.       — Ксюша сказала, что боится тебя из-за меня потерять, — шепчет Зоя Маше, кожей чувствуя, как та моргает периодически.       Маша замирает, точно с поличным пойманная. Долго молчит, и Зое начинает казаться, что она ничего не говорила, что Маша уже уснула или спала изначально…       — Я тоже её потерять боюсь, — наконец шепчет она в ответ хрипло. — И тебя, хоть… такое чувство…       — Не продолжай, — морщится Зоя и тяжело вздыхает. — Я понимаю.       — Мне кажется, вам вдвоём лучше будет, — выпаливает отрывисто и жмурится. Зоя задыхается возмущением и восклицает:       — С чего бы это? — она горло прочищает, добавляя тише: — К тому же, Ксюша так не считает. Разве нам втроём не лучше, не поэтому мы всё это затеяли?       Ей от паники жарко становится — она последний вопрос словно в воздух подбрасывает и ждёт, сработает или нет, потому что в глубине души только надеется — не уверена наверняка.       — Я надеюсь на это… — выдыхает Маша. И, на удивление, в груди легче становится. Зоя глаза закрывает, вздыхая глубоко, и открывает, в сереющую темноту потолка всматриваясь. Маша носом по коже ведёт: — Зой? Можно я скажу? — спрашивает и кивка дожидается. — Я люблю тебя, — говорит и частить начинает, надувающийся пузырь внутри Зои лопая: — Не отвечай ничего, не нужно, просто знай это. Я вас обеих люблю.       Она Зоину руку нащупывает и в своей сжимает, до ужаса горячей.       — Ты для меня тоже очень много значишь, — давит Зоя; это всё, на что она сейчас способна. — Вы обе.       В этот момент Ксюша мычит довольно — словно сквозь сон, и рукой до Маши дотягивается. Зоя её ладонью легко шлёпает:       — Харэ притворяется, Нечаева.       Она посмеивается; звуки медленно выходят, тяжело.       — Мне кажется, — зевает, — моё участие тут и не требовалось.       Маша на локте приподнимается, сквозь темноту и Зою её взглядом сверля.       — Вообще-то, мне обидно, что Зое ты сказала, а мне нет, — и тон её повышается до нормального. Ксюша в ответ выпаливает, тоже голову от Зоиного плеча отрывая:       — А ты вообще ничего не сказала.       — Уймитесь, а то я спать домой пойду! — не выдерживает Зоя, зная, что эти две могут в бесконечное обсуждение пуститься, и две руки синхронно обнимают её с разных сторон — Маша ещё ногу закидывает, а Ксюша и так в такой позе лежала.       — Будем считать, что мы договорились, — бормочет Ксюша и снова зевает. — Я вас тоже безмерно всех люблю.       Зоя чувствует, что в Ксюшином «договорились», куда больше скрывается, чем сейчас вслух было сказано — но она совсем не против.