Mon Cher, я Вас...

— Нет, нет, нет! — Верховенский пробежал глазами по кривым строчкам, будто даже не вчитываясь в написанное. — Это всё не то, не то, совершенно не то! — листы бумаги полетели куда-то в сторону и, подхваченные порывом сильного ветра, красиво кружащимся ворохом рассыпались по ковру. — Ну а что то? — устало спросил мужчина за столом и подавил зевок, — Что такого должно появиться на бумаге, что бы Вас успокоило? — Я не знаю, Николай Всеволодович, не знаю! — блондин стал наворачивать круги по кабинету. Он то и дело останавливался, брал в руки какой-нибудь предмет, нервно крутил его, ставил на место и снова начинал ходить кругами. Ставрогина это немного раздражало: теперь к его мигрени, вызванной нехваткой сна, добавились ещё и фиолетово-зелёные прыгающие пятна перед глазами. Мужчину одолевало непреодолимое желание встать и вытолкать одержимого революцией безумца вон, но его останавливало банальное, свойственное большинству людей чувство — чувство жалости. И оно было вполне оправдано: Верховенский в последнее время забыл о сне и о еде, почти не выходил из дома, а если и выходил, то только чтобы посетить Ставрогина, совершенно перестал заморачиваться по поводу внешнего вида и плевал на манеры и репутацию. Вот и сейчас в нём мало что можно было найти от того Петра Степановича, которого знали у нас в губернии. Растрёпанные волосы, измятый костюм, огромные синяки под глазами... — Скажите хотя бы примерно, как это должно выглядеть? Формат, стиль, посыл... Должно же быть представление! В общих чертах. — О, Николай Всеволодович, оно есть, есть представление, и не в общих чертах, более! Я его вижу перед собой так же ясно, как и Вас. Во всех деталях, и формат, и стиль, и, как Вы там выразились? Посыл? И его вижу, всё, всё! — Так опишите, что видите! — Ставрогин умоляюще сложил руки, — Вы же так прекрасно владеете талантом описания. Расписывания. Как хотите обзовите, но Вы умеете говорить, вот и говорите уже, но кратко и по делу. — Увы, описать я ни черта не могу! — развёл руками Верховенский и неожиданно громко рассмеялся, — Я вижу всё, но я слеп одновременно! Бред полный, да? Так вот я признаю, что брежу! Скажете, что я безумец? Так и не отрицаю, что безумен. Безумцы меняют мир, к чему я и стремлюсь. Осталось лишь поменять, и всё, гештальт закрыт! — блондина снова накрыл приступ смеха. — Вы, Верховенский, не безумны. Вы больны. Оставьте идею и переключитесь. — Болен, конечно! — революционер хлопнул себя по лбу, — Точнее и не скажешь! Переключиться? Бросить, столкнувшись с первыми же трудностями? — Отложить не значит бросить. Ваша одержимость дошла до той степени, когда хотите Вы, не хотите, а бросить не получится. Сама идея Вас не бросит. Но отдохнуть даст, так что очень рекомендую воспользоваться этой возможностью и выспаться. Я сейчас распоряжусь, чтобы Вам подготовили комнату. — На провал меня обрекаете? — горько усмехнулся Пётр, — Вот Вы как со мной... — Пётр Степанович, Вы уж определитесь: к умным Вы или к красивым. То самоуверенны до неприличия, то с грязью себя смешиваете. Повторюсь: отложить — не бросить, и не завалить. Ставрогин замолчал, ясно дав понять, что разговор окончен. Он на некоторое время впал в задумчивость, и вдруг снова нарушил тишину. — Хотя... Вот что действительно может провалиться, так это ваше плачевное состояние здоровья. Когда Вы в последний раз в зеркало смотрелись? Верховенский неопределённо пожал плечами и провёл руками по растрёпанным волосам, больше напоминавшим солому. Он стыдливо опустил взгляд, и Николай, повинуясь странному чувству, также коснулся своей холодной рукой головы Петра. На ощупь волосы оказались ещё более спутавшимися, чем казались со стороны, разве что колтунов не было. Верховенский замер под его ладонью . Внезапно затихший блондин своим молчанием дал, можно сказать, согласие на дальнейшие действия. Ставрогин медленно провёл по всей длине заметно отросших волос, несильно сжимая их. После переместил руку на лицо, большим пальцем погладил щёку, едва заметно задевая край искусанных чуть ли не в кровь бледных губ. Удивительно, насколько худым и уставшим было лицо напротив. Николай аккуратно взял словно застывшего Верховенского за подбородок и поднял его голову вверх, встречаясь с чужим взглядом. Революционер смотрел затравленно. В глазах застыли безнадёжные слёзы, будто мысли, которые сидели где-то в глубине души, наконец вырвались, но далеко не с лучшим исходом. — Зачем Вы мучаете меня? — пересилив себя, сдавленным шёпотом спросил Пётр. — Неужто даже жалости у Вас ко мне нет? Зачем измываетесь? Ставрогин ничего не ответил, гладя так, будто действительно не понимал, о чём ему говорит Пётр Степанович. А то, что он сейчас делал — разве не жалость? Не попытка успокоить? Определённо не понятна такая реакция. И от этого якобы непонимания Верховенскому хотелось выть. Почему, почему так много чувств по отношению к этому человеку? Почему он выбрал такого идеального, недостижимого, идеально недостижимого мужчину? Как сердце могло разрываться от каждого почти равнодушного взгляда, брошенного в его сторону? Но ведь лучше взгляд будет равнодушен и холоден, чем полон отвращения и ненависти. Только вот сейчас все эти неожиданные действия говорили не о том и не о другом. Движения были почти нежные, что сбивало с толку и заставляло сердце пугающе быстро биться. — Понимаете же всё. Так зачем? Не надо касаний. Прошу. С большой неохотой он отодвинул от себя холодную руку. Смотреть в глаза напротив стало совсем невыносимо. Но уже через секунду те приобрели привычный равнодушный вид, принося Верховенскому одновременно облегчение и грусть. — Что ж, не надо так не надо, дело Ваше. Но, будьте добры, отдохните. На свежую голову явно надежд больше. — Не стоит, я совершенно не устал. — голос Петра всё ещё был тихий, но постепенно приобретал свои прежние упрямые нотки. Николай и слушать ничего не хотел, показывая это отрицательным покачиванием головы. — Комната будет готова уже через несколько минут. Отдохните. Не хочу что-то обсуждать с тем, у кого круги под глазами больше самих глаз. Ваш вид сейчас довольно нелицеприятный, знаете ли. Верховенскому стало стыдно из-за этих слов в свой адрес. Действительно, кто захочет видеть эти красные от бессонных ночей глаза? Кто захочет слышать слегка хриплый, надрывающийся голос, явно иногда звучащий как скрип по стеклу? Кто, ну кто захочет терпеть рядом присутствие такого уродливого человека? Кто захочет касаться спутанных волос... Однако захотели. Но зачем? С чего бы ему это делать просто так, или всё же есть с чего? Неясно. Пётр до такой степени устал, что даже размышлять по этому поводу не хотелось. — Благодарю, — революционер сдался и смиренно опустил голову. — Очень признателен Вам. Ставрогин лишь усмехнулся, легко кивнув. — Отправляйтесь спать. Вас проводят. Отвратительно. Хотелось ли спать? Да, пожалуй, всё же хотелось, что бы там он себе не говорил. А получится ли? Навряд ли. Бесспорно, в словах Николая витала истина, и спорить было бы очень глупо и совершенно бесполезно. Не сделай блондин, как Ставрогин скажет, не ляг и не поспи — его просто впечатают в кровать, зальют насильно снотворного, да что угодно сделают, лишь бы было, как приказано. Именно приказано, тоном, не подразумевающим и попытки ослушаться. Сил сейчас всё равно ни на что нет, поэтому нужно забыться. Уснуть, желательно. — Спокойной ночи, Николай Всеволодович. — Спокойной, Петруша, Спокойной. ***** Было уже без четверти три. Всё именье давно погрузилось в глубокий сон, и стояла практически мёртвая тишина, которую лишь изредка нарушал стрекот кузнечиков, хорошо слышный из распахнутых настежь окон. Не спал только один человек. Он лежал, устремив взгляд в потолок, и пытался сконцентрироваться хоть на одной мысли из множества тревоживших его в течение последних нескольких дней. Клубок упорно отказывался распутываться, что выматывало больше всего. В какой-то момент Верховенский перестал бороться со сном, ибо занятие это было бесполезным. Он встал, переоделся, накинул пиджак и хотел тихо покинуть дом, но остановился. Как-то оно неправильно было. Не столько из-за того, что невежливо, а просто неправильно. Блондин вздохнул и подошёл к окну. Оттуда открывался чудесный вид на один из парков, принадлежавших Ставрогиным. Природа, в отличие от обитателей Скворешников, не стремилась погрузиться в царство Морфея. Она сама представляла собой некое царство, со своей территорией, законами и обычаями, устоявшимися за множество лет существования. Вторжение в это царство было недопустимым. Его врата были открыты, конечно, абсолютно для всех, и вошедшего не ждали стражи с копьями наперевес или револьверами в карманах, готовые расправиться с ним за считанные секунды. Никому бы просто в голову не пришло нарушать красоту ночи. Выйти на прогулку под серебряной луной, вдыхать нежные ароматы различных цветов, любоваться живописными пейзажами — всё это дозволялось, но нарушить тишину и умиротворение таинственного ночного мира значило разрушить эту красоту и захлопнуть врата навсегда. Блондин устремил взгляд на усыпанное яркими звёздами тёмно-синее небо. Мерцающие в дали огоньки отсюда казались очень близкими — протягивай руку и срывай с неба, как яблоки с дерева. Верховенский даже зачем-то протянул руку, но быстро одёрнул себя, зная, как глупо это выглядит со стороны, и свесиля вниз — проверить, не видел ли кто. Но двор был пуст, и революционер с облегчением вздохнул. Этот инцидент со звёздами кое-что напоминал. Небесные сапфиры с их ярким холодным светом были точь в точь глаза Николая. Их недоступность натолкнула революционера на мысли о том, что произошло с ним несколько часов назад. В частности об их со Ставрогиным диалоге. " — Вы, Верховенский, не безумны. Вы больны. Оставьте идею и переключитесь." Пётр вновь и вновь прокручивал в голове эту фразу. Вспоминал, в какой позе сидел Ставрогин. Как он смотрел. С какой интонацией говорил. Обеспокоенно и в то же время с ноткой раздражения. — Да, я болен, — неизвестно кому сказал Верховенский, — ты прекрасно знаешь, что болен. Тобой болен, Nicolas. Сейчас я занят лишь тем, как мне тебя добиться. А вся эта активная деятельность — так, прикрытие, в которое я и сам начинаю верить. По щеке Петра скатилась слезинка, и он, зачем-то снова выглянув во двор, будто кто-то мог с далёкой земли увидеть происходящее на втором этаже, поспешил смахнуть её. Дотронувшись до щеки, он вновь прокрутил в голове странное поведение Ставрогина. Блондин провёл рукой тот же маршрут, что и недоступный красавец, со стыдом осознавая, что ведёт себя, как помешанный. Как ненормальный. Ставрогину можно быть любым, он прекрасен всегда, независимо ни от чего, и может себе позволить отклоняющееся от нормы поведение. Верховенский же так не может. Может, бросить роль идейного и начать отыгрывать роль безумца? И плевать на репутацию, от которой осталось... Мало что осталось. Или начать пить? Многие и так его уже за пьяницу почитают. Уже всё равно. Из угнетающих раздумий блондина вытянуло пенье соловья, внезапно запевшего за окном. "Необычное время он выбрал, — подумал Пётр, — впрочем, в последнее время всё, с чем бы я ни сталкивался, немного выходит за рамки обычного". Революционер вслушался в пение птицы. Как правило, он такой ерундой не страдал, да и в целом птиц никогда не любил, а тут его что-то в этом пении привлекло. Сквозь трель соловья Верховенский будто расслышал слова. Простые человеческие слова. Что-то до неприличия романтичное и даже пошлое, но сейчас оно было к месту. Вот он прослушал несколько строчек. Когда же блондин попробовал воспроизвести хотя бы одну из них в памяти, то с удивлением понял, что не выходит ни слова. Он торопливо стал шарить в карманах в попытке найти блокнот и карандаш. Впервые "творческая натура" сыграла на руку. С письменной принадлежностью стало гораздо легче. Революционер черкал карандашом по бумаге машинально, не особо вдумываясь в то, что пишет. Нет, он видел, как карандаш движется по бумаге и как на ней появляется некое подобие текста, но будто бы смотрел сквозь лист. Когда мелодия оборвалась и внезапно охвативший Верховенского приступ вдохновения исчез, блондин почувствовал, насколько сильно устал. Совет Николая теперь не казался бесполезным, и революционер решил, что всё же попробует немного поспать. На душе было необычайно легко: видимо, помогло выплёскивание чувств на бумагу. Лёжа в постели, Пётр в сладкой полудрёме привычно разрабатывал план действий: выспаться, встать, привести себя в надлежащий вид, спуститься вниз, пересечься со Ставрогиным, начать беседу. Вряд ли хозяин именья выгонит его сразу после пробуждения, и эта часть вполне осуществима. А дальше... А дальше будь что будет. Решение казалось наиболее верным из всех возможных и успокоило Петра. До утра можно ни о чём не думать и отдыхать. ***** План оказался и правда лёгким для осуществления. Встал Верховенский будто совершенно другим человеком. Усталость как рукой сняло. Тёмные круги под глазами почти совсем исчезли, а остатки от них можно было списать на близкое расположение вен к коже. Сами глаза приняли свой обычный серо-зелёный оттенок и заблестели, но не от слёз, а возвращения к ним привычной живости. Бледность стала не так заметна. Блондин умылся, переоделся и самодовольно оглядел себя в зеркале. Но чего-то в его образе не хватало. Чего-то существенного. О чём вчера не раз упоминалось. Верховенский ещё раз, теперь более пристально, рассмотрел отражение в зеркале и хлопнул себя по лбу. Волосы. За ночь опять спутались. Раньше он никогда не обращал внимание на их состояние после сна, просто аккуратно разделял светлые пряди гребнем да делал что-то наподобие пробора. Этого он находил вполне достаточным для выхода в общество. Сейчас же ситуация была несколько иная, и Пётр с полчаса мучился в попытках уложить непослушные волосы. Результат его всё равно не обрадовал, и после напоминания о его далёкой от желаемого идела внешности утро перестало играть такими яркими красками. ——————— — Снова что-то строчите? — насмешливо осведомился Ставрогин, заглянув через его плечо в листок, исписанный мелким почерком, — Всё об идее своей? Пётр густо покраснел и захлопнул блокнот, не давая ему возможности прочитать написанное. — Это... — тут красноречие неожиданно покинуло революционера, — эм, ну... Это личное! — Какое простите? — Ставрогин сделал вид, что не расслышал, — Личное? — на мужчину накатил приступ смеха. — Вы меня, Пётр Степанович, просто наповал сразили ! Идее своей противоречите! Верховенский не знал, как это понимать. Сказанное не было похоже на бред, который несёт человек в горячке, или сумасшедший, но смысла в словах тоже не наблюдалось. — Николай Всеволодович, я не вполне понимаю, что Вы имеете в виду... — испуганно пробормотал он, подозревая, что Ставрогин и правда начал потихоньку сходить с ума. — Помните, Вы мне про одну интересную книгу рассказывали? Не уверен, правда, что это вообще можно книгой назвать, но суть от названия не меняется. Как его, "Догмат революционера" вроде? — "Катехизис революционера" — поправил Пётр. — Неважно, Катехизис так Катехизис. Так вот, представьте себе, изучил я ваш "Катехизис". Занимательная вещь оказалась! И в самом же начале идёт: "Революционер— человек обречённый. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Всё в нём поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией". Серьёзно не помните? Не ожидал от Вас такого! — Николай был искренне удивлён, но Верховенскому казалось, что тот откровенно издевается. — Помню, — как ни в чём ни бывало ответил Верховенский, нервно сминая края блокнота, — но что толку мне цитировать, если никто не услышит, а если и услышит, то не прислушается? Возглавлять революцию не мне, поэтому я приберегу ораторские способности до лучших времён. — Что же за времена такие, лучшие? — Времена, когда они понадобятся, — уклончиво ответил Верховенский, — сейчас вождь отнюдь не я. — А я же не давал прямого согласия, — парировал Николай. — Но очень на это намекали! — Я говорил, что подумаю. — И что же надумали? — Пока что ничего определённого, — пожал плечами Николай, — предприятие весьма рискованное, не находите? Хорошо, — вдруг прервал он сам себя, — допустим, я исполню вашу просьбу. Буду красиво представлять Ваши идеи. Буду всячески содействовать, материально обеспечивать. В общем, буду руководить. А дальше что? Если всё рухнет? Что тогда? — Не говорите глупостей, Николай Всеволодович, — скривился Верховенский, — Тем более, вчера Вы меня в противоположном уверяли. С чего бы рухнуть? — С небес, — туманно ответил Ставрогин, — с небес. Спуститься Вам оттуда пора. Нет, Вы лёгких путей не ищете, и предпочли оттуда сорваться, да это Ваше право. Жаль, что падение ничему Вас не научило. Ничего не произошло, я не дал ответа, а Вы уже настроили планов. Иногда, Пётр Степанович, Вы говорите просто удивительные вещи. Удивительно, как Вы, человек, который умеет просчитывать каждый шаг на сотню вперёд, не делает этого сейчас и слепо верит в мечты. Надо учитывать все возможные и невозможные вещи. Не справитесь, сдаст кто-то из боязни за свою шкуру, сломаетесь в решающий момент. И что тогда? А тогда Вас, простите за выражение, возьмут, и черта с два вырваться сможете. О себе-то я могу не беспокоиться. Но только о себе. Даже будь я самым богатым человеком на свете и имей всё необходимые связи, вытащить со дна всех у меня не вышло бы. — Но... — Приведу другой аргумент. Вы всё распинались о том, какая красивая картинка выйдет. А выйдет карикатура, искажение, возможно, великой идеи. Сами посудите: людей, которые хотят свергнуть власть, элиту, кардинально изменить абсолютно всё, возглавит, как бы не скромно это не звучало, представитель этой самой элиты. Ну глупость же? На вас будут смотреть, как на жалкую кучку наивных дураков, с которыми играют так, от скуки. А потом, как надоест, вас бросят. Может, лучше и не начинать? — Вы меня всё равно не убедили, Николай Всеволодович, — покачал головой Пьер, — красиво сказано, умно, кому-то, может, и покажется убедительным, да только не мне. Долго сочиняли? — Подольше Вашего, уж точно, — усмехнулся Ставрогин, — мне за словом в карман лезть всё же приходится. А на это нужно время. — Бесспорно, — кивнул Пьер, — бесспорно. И, пока Вы заведомо тщетно во второй раз пытались убедить меня отречься от моих принципов, у меня было время, чтобы обдумать Ваш первый аргумент. И знаете что? Его можно повернуть. Поставить под другим углом. Перевернуть, прокрутить в другую сторону, подсократить здесь, дописать пару строчек там, и вуаля! То, над чем мы бились несколько вечеров подряд, само прыгнуло нам в руки. Формат, посыл, стиль, общие черты и, чёрт их побери, детали! Ставрогин, Вы гений! — революционер бросился было к столу, но вовремя остановился и лишь шутливо раскланялся. — Пожалуй, надо это записать, пока мысль не слишком растеклась. Есть у Вас ручка? Ставрогин неуверенно протянул ему ручку. Пьер выдернул её у него из рук и набросал несколько строк. Придирчиво оглядев получившийся результат, он вычеркнул пару слов, дописал ещё кое-что и перечитал получившийся "черновик". — Считаю, получилось вполне пристойно! — Дайте сюда! — Николай неожиданно выхватил у него из рук блокнот и, вместо того, чтобы прочитать недоделанную прокламацию, начал пролистывать остальные записи, постоянно уворачиваясь от попыток Верховенского вернуть его. — Какая богатая фантазия! — Ставрогин быстро пробежался глазами по нескольким случайным страницам, особо не вчитываясь в текст. — И как метафорично! Долго придумывали? — передразнил он блондина, — Или пьяное озарение пришло? — он наконец оторвал взгляд от блокнота и повернулся к революционеру, — Пётр Степанович, не делайте такое лицо. Будто я не знаю. Николай продолжил "чтение". Когда он добрался до того самого листа, Верховенскому показалось, что земля начала куда-то ускользать и что он вот-вот провалится сквозь неё. На долю секунды революционер пожалел, что родился мужчиной — это обстоятельство не позволяло грохнуться в обморок и потом сослаться на духоту и слабое здоровье. Сделав так, он бы лишь опустился в глазах своего идола на самое дно. Его и так только что открыто назвали пьяницей, и это было далеко не единственное неприятное слово, сказанное в его адрес Ставрогиным в последнее время. Пётр готов был стерпеть всё, как бы обидно ни было. Лишь бы что-то Ставрогин говорил. Его порой чрезмерная молчаливость могла напугать "неподготовленного" человека, а знакомые Николая сильно беспокоились о его здоровье, на котором, впрочем, эта замкнутость никак не сказывалась. — О, а это уже что-то новенькое, — Николай вдруг остановился и углубился в чтение. "Хожу по тонкой грани сна и яви. Я каждый взгляд Ваш словно бабочку ловлю. И, падшим ангелом летя с горы мечтаний, Тихо шепчу: mon cher, " — громко продекламировал он. Ноги Верховенского подкосились и он едва удержался, чтобы и правда не грохнуться на пол. Как же кстати было, что он с самого начала занял своё излюблённое место — у края стола, на который сейчас и облокотился. Бывало, что революционер садился на тёмную полированную поверхность, предварительно осторожно сдвинув лежащие на ней вещи Николая. Последнего такая бесцеремонность сначала раздражала, но потом раздражение сменилось привычным равнодушием: сидит себе человек и сидит, ничего противозаконного и особо неправильного в том нет. И существовало в этом кабинете лишь одно правило: никому и близко не разрешалось подходить к рабочему столу, когда Ставрогин занимался своими бабочками. Всё могло хоть гореть, хоть рушиться — подходить к рабочему месту строго воспрещалось. Правило было установлено как-то негласно, само по себе, и противиться никто не собирался. — Звучит, как признание... — задумчиво произнёс Ставрогин, снова пробежавшись глазами по рифмующимся строчкам. — Вот, оказывается, что с Вами происходило в последнее время... Что ж, могу Вас поздравить. — С чем? — сдавленно спросил Пётр. — С успешным завоеванием сердца той прекрасной дамы, которой посвящены стихи, — брюнет оторвался от изучения блокнота и протянул ему стакан воды. — Уверен, и пары строчек будет довольно, чтобы услышать заветное "да", учитывая Вашу нескончаемую экспрессию. Сам того не зная и совершенно не намереваясь, Николай каждым своим словом резал Верховенскому сердце, как острым ножом, то и дело норовясь проткнуть насквозь, но вовремя останавливаясь и продолжая терзания. Особенно больно было слышать про якобы ждущий Петра успех. В то же время, до слёз смешно звучали слова о "прекрасной даме". То ли Николай не осознавал, что несёт, то ли намеренно унижался, но какими бы его намерения ни были, ситуация была комичной. Однако говорил Ставрогин искренне, и вот эта редкая, совсем не характерная для Ставогина искренность невольно воспринималась как чистой воды издёвка и ни что иное. Да, определённо издёвка. Ну не мог он не понять, кому адресованы эти проклятые строки! Не настолько там всё туманно! — Не будет никакого успеха, Николай Всеволодович. Прекрасно же знаете, что мне только один человек нужен, и ни на кого бы я его не променял. Вы мне надобны, только Вы один. — Ой, я Вас умоляю, хватит этого бреда! — А пусть и бред! — отчаянно воскликнул Пётр. — Пусть! Какая разница, бред или не бред, если легче? Если легче высказаться, когда считают психом? Помешанным? Ведь будучи принятым за сумасшедшего можно напрямую признаваться, всё равно мимо ушей пропустят. Своеобразная репетиция такая. — Я понял, — перебил Николай и протянул ему блокнот. — Но не пора ли заканчивать с репетициями и дебютировать? Публика ждёт! — он отдал Верховенскому блокнот и уселся в кресло. — Провалится дебют! — ответил Пётр и опустил голову. — не выйдет ни черта. — Не провалится, — отрезал Ставрогин, — не может провалиться. А теперь с этим знанием начинайте. — Откуда я могу знать это наверняка? — Моего слова Вам уже не достаточно? Пётр Степанович, не тяните и ничего не бойтесь. Брюнет сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и исподлобья наблюдал за стоявшим перед ним в растерянности Петром. Тому казалось, что всё иначе, и это Ставрогин возвышается над ним, униженным и разбитым. Можно было просто развернуться и уйти. И не можно, а нужно, причём ещё тогда, ночью. Не пришлось бы сейчас стоять здесь и питаться нарастающим с каждым несказанным словом презрением обожаемого им до одури человека. Выяснилось, что тупая душевная боль на расстоянии более щадящая, нежели острая боль от физической близости. — Что же Вы, дорогой мой? — Николай продолжал выжидательно смотреть на него, загоняя всё глубже в отчаяние. — Где Ваше красноречие? — Растерял, пока по лестнице спускался, — криво отшутился блондин, — не проснулся до конца! — Ладно, — неожиданно уступил Ставрогин, — не надо речей, признаний или чего Вы там ещё для возлюбленной заготовили. Почитайте мне свои стихи! — Что? — ошалело переспросил Пётр. — Почитайте мне свои стихи! — настойчиво повторил брюнет. — Поэзию хорошую сейчас не найти. Исполнителей хороших ещё меньше, чем поэтов. А тут всё в одном человеке. Давайте же, Пётр Степанович, читайте. Если свойственно Вам, как и большинству творцов, не помнить наизусть, то по бумажке, но читайте! — Хорошо. Верховенский медленно листал блокнот, будто выбирая, что зачитать. На самом деле он тянул время и судорожно соображал, что делать дальше. Никогда на него такая паника не нападала, и как с ней бороться блондин не знал. — Что бы такого прочитать... — бробормотал он для правдоподобия. — Самое последнее. Стихотворение, в котором самая последняя строчка в последнем катрене не дописана. Верховенский собрался с силами и начал читать. Первое четверостишие, второе, третье... То самое, незавершённое. И на ней он резко замолчал. — А дальше? — нетерпеливо спросил Николай. — А дальше не дописано, — пожал плечами блондин. Он слегка расслабился: нашлось простое и логичное оправдание неловкости. Надо только продолжать в том же духе и дальше слыть чудаком. — Так рифма же очевидна! — Ставрогин явно впадал в раздражение. — Кому очевидна, тот пусть и закончит! — с вызовом парировал Пётр и отвернулся. — Я же пока не знаю, как тут будет уместнее выразиться. И имейте в виду, Николай Всеволодович: как только стихотворение будет закончено, я не помчусь искать Вашего одобрения! — говоря так, Верховенский на долю секунды стал похож на упрямого ребёнка, и так и оставался бы им, если бы не серьёзность ситуации. — Ну и не мчитесь, — на удивление спокойно ответил Николай, не обращая внимания на его тон, — Ваше право. Этого Пётр уже стерпеть не смог. Он развернулся и направился к двери. " — Я не собираюсь и дальше выслушивать это хамство, — пронеслось у него в голове, — он бесчувственный грубиян, у которого нет ничего святого! " — Пётр Степанович, постойте! И Верховенский остановился. Вот опять: только что дал себе обещание порвать с этим, и сразу же не сдержал. За спиной блондина раздался звук отодвигающегося кресла, а потом тихих шагов. Один, второй, третий... Трёх быстрых размашистых шагов хватает, чтобы пересечь помещение. Шаги остановились. Вместе с ними остановилось и сердце. Надо повернуться, чтобы в очередной раз сгореть под яростным взором. А что последует за ним предугадать невозможно. Ясно лишь, что что-то неприятное. Верховенского потянули назад. Чужая рука обхватила по-девичьи тонкую талию, а вторая очутилась на губах, и без того не способных издать ни звука. — Вы думаете, я настолько слеп? — горячо прошептал Николай. — Не вижу, что вся комедия ради моего внимания разыгрывается? Кивните, если я прав. — Ставрогин чуть-чуть ослабил хватку, чтобы блондин мог ответить, и, когда получил подтверждение, продолжил, — Ах вот как... А ещё Вы, по-видимому, были убеждены, что с французским у меня неважно? И что я "mon Cher" не переведу? Погодите... Или Вы сами запутались и написали "дорогой" вместо "дорогая"? Пётр отрицательно покачал головой. — Значит, я всё истолковал правильно. И результат мне очень нравится. И Вам должен понравиться. Выбирайте: игра в молчанку или я выбью из Вас признание? Блондин сжался, но решил ничего не говорить. Пусть выбивает. Хуже уже не будет. Главное, чтоб челюсть цела осталась. — Измотал я Вас совсем, — вздохнул Николай, — просил же отдохнуть, а не видимость создать. Вы неисправимы, Верховенский. Возьмите ручку и откройте блокнот на последней странице. А теперь расслабьтесь и доверьтесь мне. Он взял руку Петра, занёс её над листом и опустил на то место, где кривым почерком была написана последняя строчка. Медленно и осторожно он вывел три заветных слова, разделявших их всё это время. — Вот и всё, — Ставрогин отнял у блондина ручку и отбросил её куда-то в сторону. — Видите, как просто? Прочитайте теперь. Хочу послушать Ваш голос. — Mon Cher, я Вас люблю, — тихо проговорил Верховенский, глядя сквозь застилающие глаза слёзы на заветную фразу, выведенную ровным изящным почерком в его блокноте. — И я Вас люблю, Пётр Степанович, — ответил Николай и развернул его к себе. — Очень сильно люблю. Представить себе не можете, как. Можно? — зачем-то спросил он и положил руку на золотистую макушку перед собой. Мужчина провёл рукой по всей длине волос, совсем как в их ночную встречу. Так же погладил по щеке и замер у края губ. Потом опустился к подбородку, слегка приподнял его, снова заглянул в глаза. В них читалась покорность и уверенность в том, что Николай знает, что делать дальше. И Николай знал. Он наклонился и нежно поцеловал блондина, настойчиво, собственнически, чувственно. Пётр робко ответил на поцелуй, не решаясь разорвать. Наоборот, момент, столько раз виденный во снах, хотелось продлить, упиваться им как можно дольше. — Зачем надо было столько тянуть? — Ставрогин неожиданно отстранился, и его взгляд на миг снова стал холодным и равнодушным. — Не отмалчивайтесь. — Я не знал, как... — Не знал? — Николай закатил глаза и вздохнул. — Как сказать не знал? Меня не знал? Или языка? Всему-то Вас учить надо, mon amour! А ещё... Но Верховенский уже не слушал, что там такого было "ещё". Ставрогин совершенно несвойственно ему долго с жаром что-то доказывал, а революционер лишь влюблённо наблюдал за ним, витая где-то в своих грёзах. Неважно, что ему говорят. Ему ГОВОРЯТ. Его не отталкивают, наоборот — держат около себя, и не шутки ради, а потому что он нужен. По-настоящему нужен, и не кому-то, а его Солнцу. К чертям все эти перевороты, от которых уже наизнанку выворачивает. Один переворот уже свершился, и этого неугомонному последователю идей Нечаева и истинному нигилисту хватало. И пусть пятёрки, да хоть семёрки, девятки, вообще кто угодно вершит правосудие и ведёт за собой народ. У Верховенского главная цель была достигнута.