Snowman

Все говорят, что у Юнги ледяное сердце, и за спиной зовут его Ледяным Принцем, а Пхугён знает, что никакой он не принц — так, снеговик несчастный. В офисе прокурора и в здании суда он сама собранность, сама рациональность, сама строгость, а дома — ходячее обаяние в дырявых носках. Сидит в одних трусах за кухонным столом, выколупывает из риса для рисовых шариков кусочки ветчины и думает, что Пхугён ничего не видит, а в итоге театрально сжимается, когда ловит её недовольный взгляд и ложку в паре сантиметров от своего лба. — Дегустация, — кричит он, — дегустация, чтобы ты случайно не отравила наших дорогих гостей и мне не пришлось выступать против тебя в суде! Но потом звонят с работы, и его лицо вытягивается, и складки по обе стороны губ разглаживаются, а взамен появляются новые между бровями. Он переходит из кухни в гостиную, потому что информация «конфиденциальная», а Пхугён — адвокатский шпион. Но она всё равно слышит его чёткое, но довольно безэмоциональное: — Да, я уже знаю. Отправь это вместе с другими материалами по делу. Он не хочет звучать всезнающим или высокомерным, но звучит, и от этого телефон как будто покрывается корочкой льда, и по ту сторону помощник прокурора О чувствует себя некомфортно, если не откровенно по-дурацки. И всё же он продолжает пересказывать подробности и что выяснил, пока Юнги беззвучно дожёвывает ветчину и показывает Пхугён поднятый вверх большой палец, мол, всё отлично, еда не отравлена, он всё проверил. А она в ответ качает головой, катая между шуршащими перчатками крошечные шарики, чтобы создать иллюзию изобилия. Через стену работает телевизор — соседи уже по десятому кругу переслушивают один и тот же рождественский плейлист, и Пхугён уже слегка подташнивает от «Last Christmas», хотя Юнги уверен, что у этого совсем другая причина — волнение. — Господин О, поговорим об этом уже после выходных, — его приказ звучит жёстко и безапелляционно, и абонент сразу робеет и отступает, желая «счастливого Рождества» напоследок. — Куда-то торопишься? — с насмешкой спрашивает Пхугён, не глядя, но чувствуя, что он возвращается: улавливает лимонный запах его парфюма, слышит тихое поскрипывание пола под его шагами, ощущает бережное прикосновение рук к своим плечам. — Ага, — Юнги бормочет ей в волосы. — Продегустировать и всё остальное до приезда твоих родителей… С губ Пхугён срывается предостерегающее «с-с», и интонация у него такая, что Юнги не рискует стащить даже одной креветки с блюда, хотя ему очень хочется. Он весь день получает по рукам за такое и весь день умирает от голода, в то время как Пхугён — от нервов и изжоги. О последнем Юнги прекрасно знает, потому что от жжения в груди и в горле она частенько покашливает. — Хочешь бананового молока? — спрашивает он, зарываясь пальцами в шелковистые чёрные волосы, и вызывая у неё приятные мурашки внезапным массажем. — Хочу, чтобы ты закрыл свой рот для всего съедобного и немного помог мне, — говорит она. Юнги кривится в обиде, но уже берёт себе пару тонких полиэтиленовых перчаток и дует в них перед тем, как натянуть на руки. — Говоришь, что я должен работать за бесплатно? — Не за бесплатно, а за баллы, что получишь, когда мой отец узнает, что ты помогал с готовкой, — говорит она, пододвигая к нему тарелку с рисом. Юнги почёсывает свой нос-морковку тыльной стороной ладони, гримасничая вовсю — так, как никогда не позволяет себе гримасничать на работе. — Будем откровенны, неважно, как много я приготовлю и помогу тебе, его судейский молоточек всё равно окажется на моей макушке, когда он узнает, кто твой парень. Пхугён посмеивается, так и представляя себе, как папа колотит Юнги. — За то, что ты мой парень, может, и нет, а вот за то, что ты здесь подживаешь, точно получишь. — Я ведь плачу большую часть аренды… Его нос всё ещё чешется, и Пхугён стягивает со своей левой руки перчатку, чтобы легонько поскрести покрасневший кончик носа Юнги и получить в ответ блаженные стоны и благодарную улыбку. Он такой смешной, такой нелепый, такой любимый, такой очаровательный, что она не сдерживается и чмокает его в растянутые в улыбке губы. — Лучше всё-таки убрать все следы твоего проживания в этой квартире и поменять уже драные носки. Лучше — не лучше, а времени на всё это уже не остаётся. Пока рисовые шарики лепятся, а в пароварке готовятся пельмени, в двери раздаётся звонок. Изжога Пхугён достигает пика, и она морщится и постукивает кулаком по груди, стараясь унять это, в то же время шепча Юнги: — Штаны и футболку хотя бы надень, если не хочешь, чтобы тебя выгнали на улицу в таком виде. Она уже бежит к двери, прихорашиваясь на ходу, а Юнги незаметно засовывает в рот только что слепленный шарик из каши и трусцой мчится в спальню. Выбрасывает перчатки в ванной, натягивает футболку шиворот-навыворот в спешке, переворачивает и разбрасывает все их вещи, пока ищет штаны, из-за чего притвориться, что он сам гость, а не обитатель, практически невозможно, а потом уверенно ступает в коридор, слыша хорошо знакомый голос судьи Сона. — Не защищай эту ледышку, — говорит он. — У прокурора Мина ни стыда, ни совести. Накануне праздников у него самый пик работы. Все хотят отдыхать, а его офис всё шлёт и шлёт новые материалы… Пхугён вешает отцовское пальто на вешалку, а её мать помогает ей смахнуть подтаявший снег. — Прокурор Мин просто очень ответственный, — отвечает она, выглядывая в коридор, чтобы убедиться, что он уже подслушивает. — И никакая он не ледышка — тает от той же ерунды, что и другие люди… От смайликов-сердечек в переписках, от «я тебя тоже» на его «люблю» перед тем, как они разойдутся в разные стороны в метро, от объятий в холодное зимнее утро под тёплым одеялом, от нежных поцелуев в лоб и горячих — в губы. Вот почему он снеговик — немного тепла Пхугён, и он не более чем лужица у неё ног. — Надеюсь, ему аукнется, когда я в рождественское утро под какао вынужден буду читать всё, что он наприсылал, — ворчит дальше судья Сон. — Ну и где же твой парень? — стремясь сменить тему, спрашивает мама Пхугён. — Уже не терпится увидеть принца, что тебя покорил… Юнги крадётся к прихожей на цыпочках, и когда Пхугён видит его бледное лицо в полутьме коридора, усмехается. — Он не принц, он — снеговик, — говорит она, наклоняясь в его сторону, чтобы ухватиться за его предплечье и вытащить на свет с торчащими наружу швами белой футболки и припрятанной дыркой на пятке. — Знакомьтесь, абсолютно точно не ледышка — Мин Юнги. — Прокурор Мин? — не веря собственным глазам, спрашивает судья Сон. А Юнги сгибается в низком поклоне и поднимается уже с неловкой улыбкой, только и думая о том, как завтра утром с господином Соном будет распивать какао на их с Пхугён диване и чувствовать себя подозреваемым на допросе. И таять, таять, таять…