runaround sue

— У нас есть совместные фото? Сукуна замирает на пороге его комнаты, словно замороженный. Будто такой простой вопрос может наложить заклятие «остолбеней» или что-то в этом роде. Он моргает медленно и осторожно, будто боится, что любой неверный ответ усугубит амнезию. Жёсткие пальцы отбивают барабанную дробь по крышке ноутбука. — Я не фанат совместных фото. По очевидным причинам, — он указывает рукой на стеклянный глаз и розовые полосы шрамов на лице. Мегуми прикусывает губу делая неясно выпад в чужую сторону, пальцы обхватывают лишь воздух. Жёсткая линия губ, внимательный соколиный взгляд. Будто он под камерой наблюдения. Рёмен дает неловкости остаться на мягком ковре под ногами и опирается бедром о стол. — Не бери в голову. Ты всегда так реагируешь. — Я не считаю, что с ва… твоей внешностью что-то не так, — вдох-выдох, сокращение расстояния между ними, невесомости прикосновение к сбитым костяшкам пальцев. — Парень, — бабочка смеха у самого горла. И Фушигуро сейчас не о насекомом. Мегуми переплетает крупную ладонь со своей, греясь и тая в теплых руках. Крылья чужого носа забавно раздуваются. Сукуна склоняет голову на бок, его черты в приглушенном свете — мягче. Будто скипидаром стерли острые углы на масляной картине. Нет жёсткой насмешки и язвительно извергающего проклятья, рта. Между ними расстояние в считанные миллиметры и два слоя одежды. Кончики собственных пальцев игриво обводят змейки вен на руках и обруч татуировки, что плотно облегает золотистую кожу, ведут выше по запястье до сгиба локтя, изучая, впитывая. Наблюдение с близкого расстояния. Аромат дорого парфюма, слабые нотки пота, кофе, оружейный смазки и усталости. Тяжёлая полная грудь и заинтересованность на дне зрачка. — Я хочу вспомнить все, что было между нами, — вуаль шепота оседает на широком развороте плеч. — И хочу узнать такого чудесного человека заново. Рот мафиози едва-едва приоткрывается. — И как же я могу помочь тебе в этом деле, Волчонок? — привкус апероля, мандариновый закат, лучи света целуют щеку. Мегуми жмурится. Сукуна даёт ему касаться его, но не касается сам. Напряженная струна тела, тетива, что натягивает стрелу. Слова — тяжёлые камни во рту, голова все еще неприятно гудит после аварии и больницы. — Что-нибудь придумаем, — усталость, навалившаяся тяжестью всего случившегося за сутки, в голове до сих пор стоит визг шин. — Спокойной ночи, Сукуна Рёмен. Длинные ноги делают пару шагов назад. // Визг шин и удар откуда-то сбоку, скорее оглушил его. Он помнит, как боль пронзила ноги, а первая вменяемая мысль, что проскользнула после столкновения и круговорота пейзажа за окном, звучала как: лишь бы не позвоночник, на коляске убегать от психопатов сложновато. Это не было страшно, нет, скорее неожиданно, потому что его истощенный до крайности мозг и ослабевшее тело были готовы к любому исходу, где его не тыкают лицом в собачью миску с отвратительным варевом из каши и тошнотворных объедков мяса. Мегуми сглатывает желчь воспоминаний, глаза слезятся, а вокруг пахнет медикаментами, хлоркой и чем-то гибельным. В такой палате лежала Цумики, запах впечатался на подкорку усталыми бессонными ночами и слезами в подушку, пока он сжимал прохладную девичью ладонь. Больше плакать не приходилось, Зенины, Годжо и иже с ними постарались на славу. Хотя… в том подвале. В том подвале он был на грани. Шею не приятно обнимает иллюзорный фантом кожаного ошейника что сдавливает гортань так, что дышать невозможно. Кипельно белые простыни, капельница, бинты, стакан воды на прикроватной тумбочке. Мегуми вертит головой пытаясь вытащить песчинки информации, хоть что-то. Где, как, можно ли доверять врачам и… — Уже очнулся, Волчонок? — наигранное сочувствие, прикрытая правая сторона лица, никакого намека на паутину и сетку забытых шрамов, зато татуировки на лице, все напоказ. Если персонал не блатной, наверняка смотрят на Рёмена с опаской. И в эту минуту вселенная схлопывается остатки инстинкта самосохранения делают скриншот, а все фишки удачи на зеро. Ваши ставки сделаны, ставок больше нет. Мегуми Фушигуро воспрещен вход во все казино Лас Вегаса. — Прошу… прощения? — кучка жалких слов, тягучий акцент мальчика из Токио. — Вы страховой агент? Позже, в этом решении поиграть в звезду бразильских сериалов и дешевых лакорнов, он будет винить Сатору-сана, что сутками на выходных деградировал под мыльные оперы. // Если бы кто-то когда-то спросил самого Фушигуро почему мафиозные кланы воюют вместо того, чтобы как минимум не мешать друг другу, а завалить хлеборезку и отдельно существовать каждому на своей территории, он бы ответил, что не знает… Он продукт воспитания клана Годжо, культиста-нарцисса и наемника, что дрейфует детскими травмами в его жизни. Так сказать, амбассадор всего говна, что полилось за шиворот с пятнадцати лет и что-то все никак не прекращается. Грызня за власть дворовыми шавками, острые клыки недоверия и ненависть друг к другу. Сукуна — поглощающий миры и подминающий под себя территории, Сатору-сан, что эти территории и миры бережно баюкает в ладошках. Вот и столкнулись — лед и пламя. Мегуми в этом уравнении с двумя неизвестными затерялся чисто… случайно. Между: — Мегуми-тян, ты не обязан этим заниматься… И: — Где флешка, малыш? Не слышу, поскули громче. Как там говорится? Звук взведенного пистолета заменяет сорокаминутный профилактическую беседу, а простреленная нога меняет мировоззрение оппонента? Слышали про пулю в голову? Тоже не самый дерьмовый метод, работает на публику вокруг, если уж на то, пошло. Вот он и застрял между простреленной ногой и подрезанными сухожилиями, чтобы реально только ползать на четвереньках, как собака. Флешка… Уебская флешка. Тянет закурить и никогда не брать в руки, все что может напомнить о том, где именно он ее припрятал. // — То есть мы?.. — Почти женаты, — следует отдать говнюку должное. Ссать в уши он умеет профессионально. Открыл какое-то милое фото, явно спизженное с телефона кого-то из сестер, наплел слезливую историю и… бам, вот он уже у постели, а вот помогает Фушигуро делать первые неуверенные шаги после аварии. Ладони обнимают крепкое предплечье, шаг за шагом, перед глазами предательски кружится все, но лучше, чем было при сотрясении. Его, по крайней мере не тошнит. За окном все белое, снег метет вот уже неделю без малого. А это только конец ноября. Тапки шаркают по полу, пальцы ужасно ослабли, а на лбу выступает пот от малейшей нагрузки. Обеспокоенное участливое выражение чужого лица, правый глаз не двигается, что выглядит немного жутковато. Выглядело интереснее, когда на его месте зияла чернота. — Ты так стремительно решил рвануть куда-то, что я даже понять не успел, что произошло, — вранье неплохое. — Помочь тебе с ванными процедурами? — Думаю мы еще не настолько близки… снова, чтобы обнажаться спустя три часа после знакомства, — едкий укол под ребра и смех искрами. Фушигуро прикусывает губу, из-под ресниц наблюдая за чужой реакцией. — Как пожелаешь, Волчок, — поднятые руки, полная капитуляция. Как мило, у него оказывается есть личные границы. Мегуми закрывает за собой дверь и стекает вниз по стенке, притягивая колени к груди. Страх — иррационален. Время он себе выиграл. Осталось дело за малым. Всего-то… достать флешку и вернуться домой не в виде «картошки», а целым. // Он сыпется цветной мозаикой под ноги стоит затронуть вопросы об их совместном времяпрепровождении. Как познакомились? Куда ездили вместе? А какое мое любимое блюдо? А твое? Сколько мы в отношениях? Почему спим по отдельности? Хочет ли он, чтобы мафиози, акула подпольного бизнеса, жалобно смотрел в потолок вопрошая какого хрена вообще ввязался в эту авантюру? О да. Чужая неловкость, распускается давно забытым мальчишеским удовольствием свершенной шалости. Это как добавить Нанако в шампунь зеленку. Или орать Наойе через весь банкетный зал: Кран подъемный, а ты приемный! Или, как на важном собрании мафиозных кланов, когда он был маленькой драчливой поганкой устроить скандал с чьим-то племянником окунув его головой в пруд с карпами Сугуру. (Юджи не заслужил всех его оплеух, как и не заслужил ебнутого по всем фронтам дядю, но у судьбы дерьмовое чувство юмора). Его пугают касания и это странное открытие. Он ждет, что Фушигуро в любой момент рассыпется всеми лживыми ошметками, но всаживать нож в спину, не метод Фушигуро. Если бы его спросили, о всех дрязгах, клановых перипетиях и сложности всего мафиозного бизнеса… он бы сказал, что не видит в этом смысла. Поэтому, очевидно он здесь, посреди апогея собственной авантюры на три месяца. // — Дай мне полгода. Годжо тогда глядел на него, будто Мегуми прошляпил добрую часть собственного разума на кутежах в одном из универов большой семерки. Он не помнит в каком из них учился его воспитанник, достижение тот факт, что он сбагрил его и девочек на обучение в штаты. Разумный ход, от которого выиграли абсолютное большинство. — Три месяца, — синее-синее море рефлексии и годы сожаления о занятой должности. Иногда по Сатору видно, насколько он в рот ебал все верно-принятые решения и как мечтает переселиться куда-нибудь в Таиланд, попивать мохито в десять утра и созерцать своего нудиста-культиста рядышком. А не вывозить очередную идею расширения чужого клана или теорию того, что Сукуну можно прищучить, оборвав ему трафик наркотиков. Проблема раз, выяснить откуда и как идет этот трафик, проблема два, не быть убитым в процессе. (Где-то между первым и вторым, застрял подвал с собачьей миской, пресная каша и стыд смешанный с унижением). (Славная была неделька.) (Лучше, чем в его пятнадцать, когда Найоя давил пушкой в висок и вынудил обоссаться под себя после незаконной операции.) — У тебя три месяца на то, чтобы найти информацию или начнется массовая бойня, — все просто, правда? Если бы кто-то интересовался мнением Мегуми Фушигуро, он бы на пальцах объяснил насколько считает бессмысленным мероприятием, все кровопролитные войны между кланами, что откусывают куски территорий друг от друга. Мнения его никто не спрашивает, поэтому… Он осторожно засыпает корм в аквариум. Скалярия гоняет новенького петушка по всей площади его персонального моря, а сом опять присосался к фильру. — Проследишь, чтобы рыбы друг друга не сожрали? Годжо обнимает неприлично длинными руками квадрат стекла. — Торжественно клянусь! // Он думает о флешке со всей скаченной информацией пока накручивает черные спагетти на вилку. — А мы разве не должны спать и жить в одной комнате? По приложенному оскалу в свете столовой, Мегуми думает, что Рёмен в двух вопросах от нервного срыва. — Хочешь ускорить наше знакомство? — игривый пробный шар от того, кто позволяет касаться себя, но ни разу не коснулся сам. // Ну-ну, большой и страшный мафиози, повыпендривайся. Одно подмигивания и руки там где не нужно и ты остолбенеешь, как от проклятья Медузы Горноны. Умора. // Он неспешно обходит по кругу длинный обеденный стол, ведет ладонью по скатерти и вскидывает на Сукуну этот порочно кокетливый взгляд. — Мне, кажется, я уже… сидел вот здесь? Ага. На приеме. Лет в семнадцать. Когда Сукуна только занял пост главы. По правую руку Юджи, телефон Нобары на коленях, они играют в отомэ свиданку с папочками. Кугисаки — рисунок узором бабочки, маленькое черное платье и рыжина волос. Тогда были только ножи приветствия у горла и собранные крупицы приличия. Нечто из серии: пожалуйста, не надо устраивать поножовщину, хотя бы сегодня? Хотя бы сейчас. Едва ли приподнятые брови. Бритва насмешки. — Это было довольно давно, — грация большого хищника, Сукуна обходит стол, между ними расстояния жалкие миллиметры. — Вспомнил что-то еще? Как ехал отсюда? Куда припрятал флешку? Ох. Фушигуро картинно жмурится и качает головой, прижимаясь бедром к обеденному столу. Он мог бы свалиться на пол или, может, пожаловаться на головную боль. Ладно. Не сегодня. — Прости, — тише шелеста крыльев птицы. Опущенный вниз взгляд. // Вселенная схлопывается, вселенная расходится, вселенная смеется ему в лицо, пока остатки нервной системы с дергающимся глазом, просят не лезть куда не следует. Чужая территория, в конечном счете, приглушенные голоса внизу. Кажется, Ураумэ, вечная правая рука снежное каре, традиционные одежды и клинок под юбками, подозревает что-то. Однажды она порежет Фушигуро на суши и будет права. Но, не сейчас. Он замирает у шкафа, все ставки сгорели, если он не найдет это в ближайшее время, информацию по трафику придется качать с компьютера Сукуны по новой. Нервный смех, да и только. Тут ничего интересного, только темные плечи костюмов пятьдесят оттенков серого, свободный крой рубашек, стиль олд мани, фирмы, которые не на слуху, но цена за одни только брюки неприлично высока. Сандал оседает на коже, стойким ароматом. Где ты? Где же ты? Пауки пальцев шерстят обувные коробки, пока из одной на него буквально не выпадают… бусы. К сожалению, не те, что надевают на шею. Господи. Блять… Жар целует его лицо стыдом, вместе с острым осознанием прямого взгляда между лопаток. Мегуми опускается на ковер, слепо перебирая находки из коробки, пока на дне, не блестит, то самое, такое необходимое. Подушечки пальцев проверяют металлическое дно. Мысленно, он открывает бутылку с шампанским. // Но оглядываясь назад, лучше бы пожрал нормально перед тем, как идти и шерстить чужие шкафы. // Мегуми краснеет показушно и картинно. Потому что знает, что за ним наблюдают. Он чувствует цепкие пальцы, что обнимают его тощие бедра, когда он встает с пола, продолжая вертеть силикон пробки в ладонях, пушистый собачий или лисий хвост, ушки на дне коробки вперемешку со стеклянными дилдо и прочим стафом. Вау. Это что? Эпоксидный падл? Он ощущает горячее дыхание на шее и сталь заинтересованного: — Нашел, что-то интересное? Сукуна, дразняще обводит его бока, вновь бедра, останавливается в районе груди и это кажется, первый раз. Когда он действует настолько решительно. Ладони выхватывают миску со дна коробки. — Мне кажется, я помню… игры с вот этим, — и осторожно цепляет пальцами цепь и ошейник. — Ты был, довольно… груб. Довольно? Груб? Хах. Ну это еще мягко сказано. Особенно, когда пресная каша с объедками булькала неприятно во рту и забивалась в нос. Легкие тогда сдавило нещадно, еще при учете ошейника… Страшно было не в моменте с кормежкой, а когда Рёмен напялил черный латекс перчаток, брезентовый фартук и взял острые ножницы, обещая подрезать сухожилия. — Никаких больше длинных ног, ползать будешь долго, руки у тебя, тем более, сильные, — утопия ласковых обещания и разорванные в районе колен джинсы. Холод металла по коже. Фушигуро шмыгает носом, чувствуя, как пульс под чужими руками ускоряет бег. Он помнит, как переступил остатки гордости и послушно опустил лицо в миску, быстро по собачьи слизывая склизкое серое нечто, что отдавало гнильцой и привкусом разложения. Мегуми тогда просто надеялся что ест остатки курицы из KFC. На Филиппинах народ и не такое жрет, могло бы быть и… Ласковое прикосновение к шее тогда напугало больше садовых ножниц у голых коленок. — Можешь же, когда хочешь, — одобрительное, опасное и острое. Что поддевает шитую белыми нитками покорность. — Кушай-кушай. Хорошие песики вылизывают миску от и до. Ты же у меня послушный, Мегуми Фушигуро? Тошнота от накативших воспоминаний подступила к горлу с утроенной силой. Подушечки пальцев Сукуны задумчиво отбивают неровный ритм по фушигуровой груди. — Ну раз ты помнишь ощущения, — сталь в голосе отдает могильным, читай, как подвальным холодом. — Не лучше ли нам вернуться в нужную обстановку, чтобы ты вспомнил все окончательно, м? Хватка чужих рук ощущается кольцами змеи, что болезненно сдавливает все тело до спазмов. // — Нет-нет-нет-нет… Он хрипит, пытаясь вырваться разве, что в полсилы, когда осознает куда именно его тянут чуть ли не за шкирку. Имея дело с мафиози, что в любой момент может приставить пистолет к голове стоит помнить, что его может легко и просто перемкнуть по щелчку пальцев. И вот уже веселые провокация вырываются выломанными ребрами и разорванными внутренними органами. Можно в этот раз без угрозы подрезать сухожилия под коленями, пожалуйста? Он рефлекторно старается просунуть пальцы под кожаный ошейник и барахтается в чужой хватке, когда его буквально вжимают всем корпусом в матрас. Пятна пляшут перед глазами кровавыми мушками. Если он прокололся, то где? — За нос ты водишь, конечно, великолепно, пацан, — горячее дыхание опаляет местечко за ушком. Сукуна давит ногой на позвоночник, грубо вскрывает нарывы страха и прошлого, того что только только задело после аварии. — Поплачь. Поменьше поссышь. — Я ничего… Удар по лицу выходит ощутимым. Металл и привкус теплого железа, в перемешку с перманентным ужасом. Если это маневр чтобы вывести на чистую воду? Не проколоться. Не проколоться. Не проколоться… Он позволяет телу обмякнуть, спрятать глаза под веками и считать до десяти. Нет. Нельзя показывать. Нельзя. Нельзя выдавать себя иначе будет хуже. Покорность будет равна сломленности. Покорность для Сукуны будет сигналом, что он в своей гребанной паранойи ошибся. Они это проходили. Фушигуро делает первые рваные выдохи, пока легкие целует пожар кислорода. Лицо печет, а слезы выступают в уголках глаз. /блять/ /а если Рёмен не купится? / /если он не купится на продолжение спектакля, сколько времени можно прожить в подвале, где нет отопления, на пороге зимы? / — Поговорим, когда вспомнишь по настоящему, куда именно ты спрятал чертову флешку. Зрение расфокусированное, страх, шипастая роза, что убивает все человеческое. — Я не… я не понимаю о чем ты, — убедительнее. Убедительнее. Больше страха. Больше не понимания. Всхлип врезается в закрывающуюся дверь. /сука/ // Мегуми старается думать рационально, но это трудно делать с ошейником и в диком холоде. Поэтому он просто замолкает. /он кричал и истерично бился, колотил руками о стену до которой позволял дотянуться ошейник. На адреналине не самое дерьмовое занятие, из минусов? Чем больше сил тратишь, тем быстрее замерзнешь./ Если не можешь бежать… притворяйся. А что может лучше напугать, чем молчание? На второй день он не издает ни звука, дышит едва едва, картинно забивается в угол и ждет. /на стене останки, засечки дней его прошлого, отколупанная штукатурка, что с голодухи напоминала о детстве/ /дверь открывается дважды в сутки/ /миска все та же/ /смысла выделываться как в прошлый раз нет. Если Сукуна жаждет шоу с послушной зверюшкой, что ж… Мегуми не жадный, камеру в углу он заприметил еще в прошлый раз. Шоу мафиози получит/ Ладони бережно зачерпывают слипшиеся хлопья овсянки на воде. По крайней мере, лакать из этого он не собирается. Секрет в том, чтобы не жевать. /кости от мяса по запаху напоминают индейку/ Если будут бить — он выдержит. Они проходили это. Но лучший фактор это: — За что? За что ты… так со мной? — почти надломленное и треснутое. Он не оскорбляет, его голос — тише шелеста листвы. — Где я обидел тебя? // День. Два. На третий он перебирает все известные песни, начиная от «Славный город Иерусалим», заканчивая «Король Георг имел при себе сорок славных мужей». Пальцы едва-едва постукивают по единственному, сокровенному пластиковому корпусу серой флешки. Без нее он отсюда точно не уйдет. // Четыре. Пальцы на ногах мерзнут. Он подолгу ходит по камере туда-обратно. Часы разрядились еще полтора суток тому назад. От бессонницы измотанный организм иногда спотыкается на ровном месте. Он думает о Сугуру, теплом хлебе из печки. Он думает о рыбках в аквариуме, о собаках в лежанке, он думает о сестрах, о Сатору и теплых полах в доме. О да. Теплый пол. Если он выйдет отсюда не с пневмонией и не вперед ногами, дома он будет целовать пол. /херас два он проиграет этому параноидальному дерьму/ — Это моя история, правдивая и печальная Она о девушке, которую однажды повстречал, — язык заплетается, и ноги переставлять все труднее с каждым шагом. Текст «Вертихвостки Сью» за последние полтора часа набил оскомину до ужаса. // Пять. Шесть. Если декабрь будет не слишком холодным, он сможет выдержать роль дурака играющего в амнезию еще месяц. Если не двинет кони раньше. Отец всю жизнь твердил, что он упертый, как ишак или чертова хаски, что жила с ними до того, как… До того как его опекун пустил пять пуль в грудь Тоджи. Что ж. Мегуми знает. Он втягивает носом воздух, неудачно спотыкается, цепь опасно натягивается, грозя сдавить горло сильнее… Семь. К еде он больше не прикасается, от каши рвет и неприятно сжимает желудок. Хотя, это можно списать и на эффект холода. Он закрывает глаза, подтягивая колени к груди обещая себе только одно… он проснется. Пальцы на ногах окоченели, это минус, но ему нужно… ему нужно поспать хоть чуть-чуть. // У Наойи руки были тяжелее. Зенины, как клан, в целом не подарок, все что хоть немного отличается от них, можно пустить на живое мясо. Причем буквально. Шрам на животе иногда до сих пор фантомно ноет. Проебать кусок печени, кажется более обидным и жалким экспириенсом, чем перспектива жрать из собачьей миски. Мегуми устало моргает безжизненно смотря на полоску лимонного света. /если бы можно было выставить Сукуне за все счёт… Он бы выставил./ Горячие руки осторожно обнимают пылающее в лихорадке лицо. Тело рефлекторно сжимается, когда ловкие пальцы высвобождают из плена ошейника горло. /все ставки на зеро. Ставок больше нет./ // Зеро выигрывает. // И бога ради… не надо его жалеть. С ним, правда, случались вещи похуже. // Теория Струн доказана, отец не любил Энштейна и считал его бездарем, а Оскара Уайльда признали только после смерти. Перед глазами не чищенный аквариум, зеленое платье Цумики и мечта поцеловать пол дома. Постучать ногтями по аквариуму и больше не изображать из себя испуганного кролика. С нюансом и поправкой, Сукуну хочется дожать. Чем-то до смешного простым, чтобы неприятно укусило за самолюбие и за то, о чем не говорят. Касания от него все еще до отвращения невинные. Нос все еще заложен, хотя температура спала. — Ураумэ отвезет тебя в одно место… завтра вечером, — неделя, всего неделя, смешно ж самому. Почему отпускаешь? Или дорога будет в один конец до причала. — Понятия не имею насколько сильно нужно было приложится башкой, чтобы ты превратился в это… думаю, культистик в тебе что-нибудь подправит. Хотя бы до заводских настроек. Фушигуро — оленья поступь, опущенные глаза в пол и дрожь в плечах. Рёмен — напряжение, разочарование осознание что весь дом надо перерывать по новой. Не надо. И знать о том где флешка со всей информацией тоже. — Я… я мог бы отблагодарить тебя? Непонимание в единственном целом глазе, стеклянный равнодушно глядит рубином в другую сторону. Сукуне объективно лучше с повязкой, чем пытаться строить из себя киборга андроида. — За воспаление лёгких? — небрежная ухмылка нож. — Иди отсюда, пацан. Не мозоль глаза. На колени Мегуми падает с шумом, боль неприятно растекается по ногам, пока руки ласково, раболепно обнимают чужие бедра. Тебя это бесит? Злит? Ну же… ярче реакция. Пальцы стучат по ширинке. — Если это поможет что-то изменить, я действительно могу быть старательным для тебя? Фушигуро вскидывает глаза в момент, когда пресс-папье оставляет вмятину в полу, а вены на чужих сжатых кулаках вздуваются до неприличия. Ты не насильник. Убийца, работорговец, поставщик нелегальных веществ… но не насильник. Это что-то личное? Мегуми хочет окунуть руки в чужую душу и с машинным маслом выдернуть оттуда какой-то рабочий кусок из клубка проводов. Порассматривать и покопаться. — Вышел вон. — Но… На этот раз об пол разбивается стакан, звук оглушительнее взрыва, осколки впиваются в руки. — Вышел блять вон, — это не крик, нет, тихая ярость, которая говорит, следующим об пол удариться его голова. // Его пересаживают из машины в машину, с мешком на голове и последняя тачка отдает знакомым флером чистоплюйства, безумия математика помноженное на десять. Нанами пахнет стабильностью, проклятыми трижды вторниками и кофе без сахара. Он осторожно высвобождаете Мегуми из идиотского кокона связанных рук и мешка, всматриваясь в лицо, ища следы сломленности и разбитое стекло личности. — У вас, кажется, новые часы? — Фушигуро дарит ему усталую улыбку. — Такие я еще на вас не видел. Тонкая линяя губ и ранние морщины в уголках глаз. — Спасибо, что заметили, юный господин. Объятья его пахнут, теплым хлебом, преданностью и дорогим парфюмом. // Сатору вертит его со всех сторон, придирчиво уточняет что да как. Сугуру молча достает коллекционные ножи. Он на слова разменивается только с культом, а так… однажды он прикажет своей маленькой общине плеснуть кислотой в лицо ближнего своего и те так и сделают. Однажды, если Сатору будет расстроен он прирежет небольшой соседний клан, что решил показать зубы. И сделает это в одиночку. Информация подгружается письмами, фотографиями, картами, графиками. Рабочий ноутбук печально распускает на экране столько окон, на сколько хватает сил. — Он ничего не делал, правда. Обе почки у меня на месте, а я сам цел, — если Годжо узнает о его чудесных приключениях в подвале, шанс кровавой бойни без суда и следствия будет возведен в апогей. А это… последнее, чего хочет Фушигуро. — Просто держал меня в особняке, поил, кормил, выспрашивал где флешка. — Пока ты строил из себя принцессу без памяти? — ногти барабанят по стеклу аквариума, горячие руки обнимают плечи. Темный лак на чужих ногтях едва-едва облупился. — Ребенок… — Он правда ничего не делал, — блаженная улыбка. — Спрячь, пожалуйста… это, что?! Ритуальный нож? Гето фыркает нечленораздельный кошачий звук, вкладывая кривой кинжал обратно в ножны и пряча его в широких рукавах монашеских одежд. — Не бери в голову. Сатору рядом стучит по клавиатуре просматривая очередное письмо с тайской вязью на весь экран. // Знакомую розовую макушку он видит из окна, именно в тот момент, когда переливает воду в новый аквариум. Драчливая скалярия склевала петушку глаз (рыбу в прикол была названа в честь главного создателя очередной травмы за этот год). Красный хвост мелькает меж аквариумной зелени. Сукуна внизу, бесконечно далеко вскидывает лицо, вглядываясь в незашторенное окно второго этажа особняка. Разговор с Сатору ясно в какой плоскости будет протекать, но все же… Фушигуро кокетливо поднимает руку помахивая человеку, что еще какие-то жалкие дни назад держал его на цепи. // И бога ради… Не надо его жалеть. С ним случались вещи гораздо хуже. // Тихие голоса на первом этаже, напряженная жизнь мафиозного клана, шорох юбок Мимико, когда она спускается на кухню. — Либо иди помогай, либо вали обратно в комнату, мальчик с амнезией, — сестра показывает кавычки длинными пальцами, пока рассыпает муку по деревянной большой доске. — И не грей уши, все равно нихрена не слышно. Мегуми перехватывает скалку из выдвижного ящика, занимая руки. Какое-то время хочется прижаться ухом к стене и вслушиваться во вкрадчивые урчащие интонации и взрослые разговоры грызни за власть. Это как с дракой, если уверен, что ее не избежать, бей первым. Сатору живет так всю жизнь. Он разминает тесто, пока кухню наводняют девочки, крикливые, шумные, из-за них легче забыться и потеряться в ощущениях, ровно до момента, когда слышен звук чокающихся бокалов за стенкой. Интересно, какие миры пришлось вернуть Рёмену ради того, чтобы его большая часть акульего бизнеса не рассыпалась прахом? — Да куда ты так давишь?! Тесто тонкое, как пергамент. Мегуми! Рядом с ногами в довесок вьются собаки. Сбежать покурить, кажется лучшей из перспектив. // — Как голова? — Побаливает иногда. Насморок, кстати, только прошел. Плавиковая кислота язвительности между ними расплескалась ядовитым морем. Чужая благодарность за молчание, немой вопрос в спину. Вместо очевидного: почему не рассказал про подвал? — выскальзывает другое. — И не страшно было, грустные глазки? Дверь из гостиной на террасу закрывается за их спинами, облизывая голую шею домашним теплом, запахом синнабонов и скорого ужина. — Пулю в голову получить? Нет. Тебе информация важнее. Изнасилования? Ты на все мои провокации такую глухую оборону держал, что это понятно стало с первой секунды. Мне нечего было бояться, кроме того, что из подвала ты меня не выпустишь, — потеря конечностей входит в перечень, но он благоразумно ее не озвучивает, прокручивая слова меж пальцев вместе с разряжающейся электронкой. Мафиози останавливается в считанных шагах от него, расстояние между ними жалкие миллиметры, два слоя одежды и собака у ног Фушигуро. Чужие руки перехватывают сигарету под возмущенный бестолковый звук из груди. Благоразумие тонет в снежных сугробах, Блэки сладко зевает у самых ног. Вопрос ощущается сбежавшим кофе и пережженным сахаром, но болтливый (временами, не в меру) рот выдыхает его в моменте: — Почему не сексуальное насилие? Сукуна затягивается его же электронной сигаретой, он морщится от яблочной сладости вперемешку с табаком и выпускает густое кольцо дыма изо рта. Будто огромный дракон. Зияющая пустотой глазница, мелкие признаки старости вокруг глаз, Мегуми правда не знает сколько ему, но думает, что он мастодонт в мафиозном океане, по типу самого Сатору-сана или Сугуру. Крупные хлопья снега оседают на перилах особняка, руки немного замерзли, хочется вернутся обратно в тепло, в дом, он и так продрог до основания за все время общения с этим человеком, но вселенная упрямая сука, намекает Фушигуро на что-то. Из бонусов, к знакам судьбы он слепой на оба глаза. — Жалеешь что не попробовал догги-стайл в другом смысле? — клыки у него крупноватые, видно, сколько денег вгрохано в эту челюсть. Воображение устало буксует отказываясь фантазировать мафиозного дона, на кресле у стоматолога. Шики щелкает крупной пастью ловя снежинки у подъездной дорожки. Гончая подпрыгивает, нелепо растопырив длинные тяжелые лохматые лапы. Блэки, безучастная тень, мохнатый ковер у ног Фушигуро. Читай между строк, собачья преданность, тебя, дуралея, не было рядом почти два месяца. Сейчас из виду не выпущу. Хочется собрать этот комок собачьих нервов в ладони и как раньше, усадить на колени баюкая тявкающие нечто у груди. — Странно угрожать человеку сделать из него «картошку», но не использовать рычаг в виде сексуального унижения, это же неплохо ломает психику. Да и можно припугнуть, но не делать… Пожатие плеч, скучающий взгляд в никуда, электронную сигарету ему возвращают в раскрытые ладони. — Запугивание работает только в том случае, если собираешься это делать, — звучит… довольно логично и невероятно просто. Как золото в проточной воде среди гладких камушков. — Угроза работает, только если собираешь претворить ее в жизнь. Я не вижу смысла пугать кого-то собственным хреном. Да и предпочитаю больше, чтобы в постели подо мной плакали не от боли, а от удовольствия. Теплые пальцы ласково обнимают тонкое фушигурово запястье кольцом, изучают выпуклые шрамы оставленные подростковым периодом и скрытыми за вязью татуировок. — Ну, такая дубина и в обычном плане кого угодно… удивит. Рёмен качает головой и выпускает его руку из плена своей. Он не на той территории, чтобы сделать что-то больше. — Иногда, я думаю, что тебя в том подвале стоило продержать месяц, — неозвученное, сплетенное красной нитью, это не сожаление, а интерес. Сломался ли Мегуми через месяц подобных игр в амнезию? Он не знает. Зенины делали с ним вещи похуже. Жизнь делала с ним вещи похуже. По крайней мере, в этот раз у него целы все органы и с ним обращались, более или менее по человечески. Хах. — Надо было, — эхом вторит он, расплываясь в мягкой самодовольной ухмылке. — Кто знает, что из этого вышло бы. Тяжелая рука зарывается в гнездо спутанных вороновых прядей массируя кожу головы, обходя участок где раньше была травма. Можно назвать это… почти, перемирием? Разве нет? // — Хочешь свидание? Смешно. Мегуми отламывает кусок теплой булки с корицей. — С пистолетом у виска? — грубость мешается с банальным желанием позлить. А еще разворошить осиное гнездо. Его любимое занятие лет с пяти. — Обещаю держать себя в руках. Никаких пистолетов и поводков. Так какая кухня тебе нравится? — Рёмен останавливает ближе положенного, настолько, что слышно, как Гето в соседней комнате ищет пистолет в складках хакама. Кто знает, может у Сукуны просто стоит на людей, которые наебывают его. Это кажется достаточно интересным, это кажется достаточно глупым и смешным в равной степени. Лучше бы ему никогда не знать Сукуну Рёмена. /выставить счет, закрыть двери, ставни окон, стереть имя из головы, а не пускать его так близко, создавая контент для непрямого поцелуя через сигарету/ — Домашняя. И желательно не из миски. Смех облизывает в груди что-то морскими волнами. Звучит, как колокол по собственной психике. Он не согласится, правда. Но дразнить никто не мешает. // Если бы его спросили, какого черта, он бы не смог из себя выдавить и звука. Только невнятно разведенные руки и неуверенность в духе: мне, тут вообще-то, весело. Ну да. Только в понятии его весело переписка с неизвестным номером, где насмешливое: а что конкретно нравится из домашней кухни? — перетекает в: уверен, что не хочешь продлить наше знакомство? Куда? И в какую плоскость? Ночные разговоры, непрошенный асмр. Хочешь, расскажу тебе о звездах, Таносе, Эросе (нет, дядь, мы не про Марвел), хочешь буду травить дурацкие шутки о собаках. Если укусить псину за холку, она признает в тебе вожака. — И как? Работает? — Укуси и узнаешь. Он жонглирует словами на тех тропах где мафиози уже прошел долгую нескучную грязную жизнь. Подковырки в духе: а почему все-таки не койка? Что смещаются ответами на вопросы в духе: ну вообще то, лабиринтовые рыбки живут без кислорода… Он как крючок проглатывает, а тот опускается до самых кишок и не понятно, не то его убьют тем, что вытащат наружу все органы, не то тем, что разрежут брюхо. Сукуна плещется коньячными волнами о граненый стакан. — Я не хочу убивать тебя, грустные глазки, — встречаться можно только на своей территории. Рёмен пьет что-то до отвращение приторное с пышной белой шапкой белых сливок, Мегуми догоняется третьим гранатовым бамблом. — Хочу узнать тебя ближе. — Любишь, когда тебя не инфернально наебывают? — Все-то тебе расскажи, — розовые полосы шрамов на лице, скрываются под плотной тканью повязки. Рёмен рассматривает метель за окном, жучки-машин и людей-муравьев. — Мне нравятся люди, которые меня не боятся и могут себя показать. Скажем, это действительно возбуждает, в опреденном плане. Все-то тебе расскажи. Мегуми сглатывает терпкость кофе и граната. Что ж. Это все еще ничего не значит. Но это звучит довольно честно. Красная, вытянутая бархатная коробочка покоится на столе. — Откроешь на день рождение, Волчонок, — скупая улыбка, черти в глазах. Он оплачивает счет на двоих, шурша кашемировым пальто. Пальцы с любопытством встряхивают содержимое и то откликается звеньями цепи. Как мило… У него достаточно мозгов, чтобы заподозрить, что именно скрывается там. // Бирка «хороший мальчик» отправляется платиной на ошейник Блэки. Цепочка с крупными звеньями, тяжелая до смешного, остается красоваться на голой шее перед рождественским приемом в четверг. Он тоже умеет играть в эту игру. // Справки ради, он не планировал заходить так далеко, но судьба его мнения не спрашивала. // Конфликт с Наоей звучит, как нечто непреложное. Каждый год одно и тоже, заканчивается вывихнутыми руками, чьим-то разбитым в кровь ртом и грязью, что они поливают друг друга. Птицы вьют гнезда по весне, собаки зарывают кости, а Мегуми Фушигуро слишком импульсивен, когда дело касается кровных родственников. Иногда, совсем жалкие периоды времени, он думает, Тоджи бы понял, что это гадюшник. Хотя и отец из него был откровенно дерьмовый. Так вот. Кровь крупными каплями оседает лепестками роз на белом покрывале снега на террасе. Нос раздуло и внутри будто что-то хлипкое и сейчас развалится. — Кран подъемный, а ты приёмный, — снег скрипит под лакироваными туфлями. — Сам придумал? — Маки придумала, от нее эти слова не задели, а от меня он бесится уже больше пяти лет, — платок полностью перепачкан в бардовых разводах. Колыбель заботливых пальцев осторожно берет в руки лицо Фушигуро и придирчиво рассматривает урон. Сукуна явно оценивает все в ранг «не критично», зажав сигарету меж губ. Та тлеет маяком в вечерней синеве. — Будет больно. — Че… бля, — боль затапливает собою и отдает расколенным гвоздем в голову. Нос хрустит. Мафиози ощупывает его, явно проверяя вправил его или нет, или косметический ремонт от него гнилое дело. Так вот… Дышать становится легче. // Сигарета кочует по второму кругу, а пиджак, чужой и тяжелый на плечах, согревает, но отпугивает все разумные мысли. В голове постыдное и сплошное, все из серии: а что если? — И ты, такой рассудительный, сорвался на шутку, про мокрые штанишки? — хочется закатить глаза, как минимум до соседней галактики. — Ты? Это личное? Мне больше не пятнадцать и не должно быть стыдно? Я не знаю? Фушигуро выдыхает сизое облако табака, то растворяется в лунном свете. — Да, сорвался, — глухое раздражение и пылающие угли щек. — Мне не нравится, что он трепется об этом. Рёмен зачесывает волосы назад, жмется плечом к плечу, смотря бесконечно далеко и думая о своём. — Никто не любит свои проебы, — подушечки пальцев осторожно касаются фушигурового запястья. Вновь изучает, пробует, а можно ли? Можно. Эту стадию они уже прошли. Все что не боль — приятно. — Ни ты, не я. Не Зенин, что усыновленный сын шлюхи и имеет прав меньше, чем ты находясь в этом клане. — Я не вижу смысла… в дрязгах и оскорблениях. В клановых войнах, — вздох утопает во взрыве шампанского на заднем плане. Лопатки отчаянно жмутся к балке. — Если б можно было всем все объяснить на пальцах. — И словами через рот? — клыки щелкают в миллиметре от уха, а рука рефлекторно сжимает чужую в плену собственной. — Что еще расскажешь за закрытыми от родни дверями, малыш? Вязкая слюна проваливается вниз по пищеводу, пока сердце делает кульбит назад. — Моя комната на втором этаже, третья справа от лестницы. И двери там и вправду, закрываются. // — Я бы разрушил тебя… Простое признание на череду сложных решений. Высшая математика идет нахуй, потому что Мегуми официально разучился складывать два и два. Простые числа, параллельные прямые и вселенные. То, что он здесь и сейчас — череда его идиотских решений. Он бы пошутил про собачью миску, но Сукуна с удовольствием сделает это миллион раз за него. Небрежное движение руки, пальцы, что раскрывают его неприлично широко. Открытый рот в немом стоне, Фушигуро привык быть тише шепота леса. — Боишься, что кто-то услышит? Твой опекун? — Мой опекун, — угольки слов, плавиковая кислота сожаления. — Пошутил бы, что пристрелит тебе член. — Ебливый хер, — смешок у самых губ и смазанный поцелуй. Больше смазки, что пачкает чертову тумбочку, лопатки упираются в прохладное стекло зеркала. Рёмен милосердно не показывает ему, в каком он — грустные мокрые глазки — беспорядке. — В последний раз, он так и охарактеризовал мои попытки подкатить. — К Гето-сану? Мышцы натягиваются и ноют, тявкающий жалкий звук тонет в плече мафиози. — К тебе, умничка. — О, то есть цепь и ошейник были флиртом? — ногти царапают широкую спину, а бедра подаются вперед, лишь получить то самое заветное прикосновение к простате. — А я и не заметил. Укус в шею не сюрприз, боль — отзеркаленные первые проявления заинтересованности, первый снег, утерянная совесть и желание разрядки. Любовь — которую не называют любовью, чужой интерес под кожей, рука обхватывает дрожащее бедро и не дает прикрыться. Лишь лапает-лапает-лапает, гладит, изучает, обхватывает напряженную головку. Почти акт милосердия. «Я люблю, когда подо мной плачут не от страха, а от удовольствия». Довольно красноречиво. Мегуми запрокидывает голову, смотря в потолок. Сукуна лишь играюче подводит его к краю. Когда танцуешь с дьяволом, это случается незаметно. Четвертый палец — падение с высоты в воду. Хриплое и утерянное в море «блять», костер несдержанности и неловкости. Липкие руки, стекающая молочная белизна по всему стволу. Сукуна подносит испачканную руку к своему лицу и широким мазком языка слизывает весь беспорядок. Черт. // Горящие звезды, умирающие кометы, вода, что временем проскальзывает сквозь ладони. Он не помнит, кто конкретно из них закрыл дверь, а кому действительно стоит закрыть рот рукой. Сукуна — теплота лихорадочного румянца на скулах и шее, остекленевший возбужденный взгляд, что готов сожрать Фушигуро целиком и головка члена, что стучит по разработанному входу. — Просто будь послушным. — И добрый хозяин даст мне косточку? Постельный игривый смех на ушко, очередной след от укуса на ключице. Рёмен помечает его, нежность розовых прядей щекочет оголенную кожу. Будто без перерыва шепчет мой, мой, мой… И деваться от этого никуда не хочется. — Разрешу жить без ошейника, — Мегуми рвано стонет, вздрагивает, стоит ощутить, как внизу все распирает. Игры закончились, смазка блестит на простынях и чешуя разорванного квадратика презерватива отсвечивает в свете настольной лампы. — Смотри на меня. И справедливости ради на него невозможно не смотреть. Космос шрамов на груди, геометрия тату уходящая вниз. На Сукуне только рубашка, он толкается вперед короткими толчками, дает время привыкнуть и ловит на грани, когда разнузданное лаской тело начинает слабо потряхивать от смеси удовольствия и невозможно издавать нормальные звуки. Он бы кричал. От природы тихий, находясь в агонии, он хотел чтобы только один единственный слушатель понимал насколько ему хорошо. — Умница, — короткая похвала, шлепок бедра о бедра, Фушигуро скрещивает лодыжки за широкой спиной, прикрывает руками лицо. Дает себе передышку. Жалобный выдох и слезы по щекам. Соленая влага раздражает, как и настолько очевидный перегруз организма, жаждущего полноценной разрядки. — Отдыхаем. Ласка по груди, талии, бедрам. Откровенный намек, я дам тебе время, но у тебя его не так много. — Я не… — блять. — Не выдержишь? — подсказка, благодарная пальмовая ветвь с щепоткой насмешки. Рёмен тащит его запястья на себя, вынуждая вновь открыть пылающее лицо. — Выдержишь. И примешь все, что я тебе дам. Как послушный мальчик. Мысль о том, что он не переживет эту ночь и умрет от остановки сердца, прекращают казаться такими уж и глупыми. // Первый снег, прошедшие весна, утонувшая в груди безнадега, неуверенность, шалое безумие. Ему хочется стать королем ситуации ляпнуть несусветное: было весело, — и свалить в закат. Валить из собственной комнаты, как минимум глупо. Есть легкое ощущение, что мафиози его поимел и не только в прямом смысле этого слова. Не понятно, правда, где и в чем, но все же. — Если планируешь выдать с этим выражением лица, нечто в духе: это больше не повторится, — советую засунуть язык в задницу. — Твою? — с интонацией «я ебал», фыркает Мегуми. — Это мы прибережём до следующего раза, — сыто смакую каждое слово, откликается Рёмен, поправляя рубашку. — Ты прав в одном, дрязги между кланами сейчас — пустой звук. Я не собираюсь упускать свое, особенно когда оно идет ко мне в руки. — И имеет отношение к другому клану? — Скорее приятный бонус, на случай если когда-нибудь возьмешь кольцо из моих рук, — пелена фантазии и вуаль игры, не на показ. Это флирт и он ублюдский. Сукуна в курсе этого и того, как это работает. — Не скучай и… до того, как вернешься на прием, советую воспользоваться тональником. Подушка летит в сторону закрывающейся двери.