Всё отлично

Новогодние игрушки появляются в супермаркетах до неприличия рано — в конце октября, ещё даже Хэллоуин не прошёл. — Зачем они это делают? — возмущается Доён, разглядывая красные колокольчики, шапки Санта-Клауса и разноцветные шары. — Это ведь портит всё настроение. Все замолкают и почему-то смотрят на него так, словно у него выросли рога — оленьи, как на ободках, лежащих на самом видном месте. — Что? Что вы на меня так смотрите? — возмущается Доён, поправляя шапку и на всякий случай проверяя, не торчит ли что из-под неё. — В любой компании найдётся тот, кто ненавидит Новый год, — наконец, изрекает Джэхён. — Но мы все удивлены, что это ты. — Я вовсе не ненавижу Новый год! Я вообще про другое! Я… Доён продолжает что-то объяснять и о чём-то ворчать, скорее по инерции, и замолкает, только когда слышит голос Чону: — А мне нравится Новый год, — говорит он и, взяв с полки оленьи рога, уверенно снимает с Доёна шапку и надевает их вместо неё. — Смотри, какой из тебя милый Рудольф. Совершенно непринуждённо Чону гладит Доёна по волосам, а потом чешет за ухом. Потеряв дар речи, Доён смотрит на него, часто моргая. Он соврал бы, если бы сказал, что не ожидал от него такой наглости. — Всё-таки странно, что ты не любишь Новый год, — говорит Чону, когда они болтают по телефону глубокой ночью, потому что Доён не может уснуть, а Чону всё равно поздно ложится. — Ты из тех, кто должен его любить. Украшать квартиру к празднику. Печь имбирное печенье. Носить оленьи рога… — Я ненавижу тебя, а не Новый год, — стонет Доён, глядя на ободок с рогами, который он повесил на абажур ночника. Он понимает, что нет совершенно никакого способа объяснить Чону, что он хотел сказать тогда в магазине (как нет и особых причин заниматься этим в первом часу ночи), но всё равно зачем-то говорит: — Мне не нравится, что его начинают праздновать так рано, и к концу декабря всё это ожидание праздника просто выдыхается, как слишком рано открытое шампанское. Чону молчит какое-то время. — Мне кажется, люди делают это, потому что ноябрь и декабрь — такие холодные и тёмные месяцы, что, если не думать про Новый год, то можно и свихнуться. Он усмехается тихо и натянуто — Доёну очень не нравится, как. — Чону, у тебя всё в порядке? — спрашивает он и повторяет, когда Чону молчит слишком долго: — Чону? — Да, конечно. Когда у меня бывало что-то не в порядке? — он смеётся в трубку. — Просто ночи кажутся такими долгими и тёмными. Я в детстве боялся темноты. А ты? — Не помню. Наверное, да. Все дети боятся темноты. Доёну не нравятся слова Чону, и он пытается придумать, как выманить Чону на откровенный разговор, но Чону снова болтает о какой-то ерунде, болтает так убедительно, что Доён и сам как будто начинает верить, что всё хорошо. Просто отлично. Когда у Чону бывало что-то не в порядке? Да примерно всегда, — думает Доён. Беспомощный в быту и боящийся одиночества, он был просто создан для того, чтобы кто-то о нём постоянно заботился. Раньше это делал Доён, но теперь они как-то незаметно отдалились друг от друга, без каких-то особых причин. Просто они оба слишком заняты. Просто у каждого из них своя жизнь. Наверное, из-за этого смутного ощущения, будто Доён уклоняется от своих обязанностей по заботе о Чону, бог знает кем на него возложенных, эта беспомощность, всегда казавшаяся милой, теперь его раздражает. Или, говорит он себе, это просто конец года какой-то дурацкий. Всё идёт наперекосяк и раздражает. — Так почему ты всё-таки ненавидишь Новый год? — Чону пытается поддеть его этим уже в десятый раз. Они идут домой из бара, и скоро им уже прощаться — Доён проводит Чону до дома, потом сам сядет на такси, — а Чону всё говорит и говорит глупости и не даёт Доёну спросить, действительно ли у него всё в порядке. Возможно, намеренно. Перед тем как попрощаться, они долго стоят у подъезда и почему-то никак не могут разойтись. Чону поправляет шапку на Доёне, натягивает её на уши и убирает под неё выбившуюся чёлку. У него это выходит так естественно, словно он поправляет свою шапку, и Доёну вдруг кажется, что у него есть на это полное право, потому что сам Доён давно уже стал его. Доён немного пьян. Если бы не это, он никогда бы не позволил этой мысли проскользнуть. Улыбаясь, Чону ловит его за мизинец и заглядывает в глаза. — У тебя уже есть планы на Новый год? — спрашивает он. — Нет, пока нет. — Давай договоримся отметить вместе. Не обязательно — не в смысле — только мы вдвоём. Но в одной компании. А если нас вместе никто не пригласит, то вдвоём. Наедине. Доён кивает. — Давай. Они стоят молча, опустив глаза. — Ну, спокойной ночи, — говорит, наконец, Чону и, сжав руку Доёна, исчезает за дверью подъезда. Доён стоит ещё какое-то время, чувствуя себя опустошённым и каким-то околдованным. Потом, встряхнувшись, передумывает насчёт такси и идёт домой пешком. Конец года и вправду совсем дурацкий. Доён много работает и мало спит. Он покупает красивые и дорогие игрушки, но не ставит ёлку, и они лежат посреди комнаты в бумажном пакете, который иногда шуршит сам по себе посреди ночи, тревожа и без того чуткий сон Доёна. По ночам они с Чону теперь смотрят фильмы — старое голливудское кино, которое любят оба; каждый у себя дома, но вися на телефоне и оттого как будто вместе. Они обсуждают фильмы, которые видели уже много раз. Обсуждают, что будут делать в Новый год, если их вдвоём никто не позовёт, и Чону обещает попробовать испечь печенье, от чего Доён, конечно, его отговаривает, и в итоге Чону соглашается, что все кулинарные эксперименты будут только под присмотром Доёна. Они говорят об этом так часто, что Доёну начинает казаться, что это дело уже решёное и что, даже если их куда-то позовут, они всё равно будут отмечать наедине. Декабрь выдаётся ненормально тёплый и совсем бесснежный. Возвращаясь домой уже за полночь, Доён смотрит на украшенные огоньками улицы, на тёмные голые деревья в неуместных гирляндах, и ему кажется, что всё это какая-то шутка, какой-то сумасшедший развесил все эти украшения и обманывает доверчивых людей подготовкой к Новому году не в сезон. Бесснежные ночи неестественно темны, и Доён, кажется, понимает, почему эта темнота так угнетает Чону. Темнота просачивается в квартиру Доёна и оттуда — в его сны, в которых слишком много тёмных улиц и комнат, из которых не выбраться, пока, в конце концов, Доён не вешает разноцветную гирлянду над своей кроватью, чтобы она разгоняла удушающую темноту и охраняла его сон. Это немного помогает. — А что ты мне подаришь? — спрашивает Чону во время их очередного ночного разговора. У Доёна уже слипаются глаза, но он продолжает разговор, уютно укутавшись в одеяло. За окном наконец-то идёт снег — крупные, похожие на перья снежинки медленно кружатся в воздухе, липнут к стеклу и покрывают крышу соседнего дома. Завтра выходной, в комнате пахнет какао, которое Доён пил перед сном, по телевизору — «Касабланка», в телефонной трубке — голос Чону, и всё так идеально, что, наверное, лучше и быть не может. — Что подарю — тому и будешь радоваться, — усмехается Доён. Подарок для Чону стоит рядом с кроватью, уже готовый, сложенный в красивую коробку, которую остаётся только перевязать ленточкой. В подарке — всякие мелочи: домашний костюм из мягкой пряжи, смешные тапки с оленями, пена для ванн с ароматом мёда и имбиря и набор шоколада ручной работы. Доён знает, что Чону любит подарки, в которых несколько предметов. В прошлом году Доён подарил ему большую розовую с шоколадными пятнами панду, к уху которой прицепил маленький кулон в форме снежинки, и Чону радовался как ребёнок дважды: сначала — когда увидел игрушку, потом — когда нашёл кулон. — Ну скажи, — канючит Чону, и Доён тихо смеётся. — Отгадай. — Ну… носки? Новогодние. — Нет. — Говори: больше или меньше. — Больше. — Айфон? — Меньше. — Пену для ванн? — Близко. — Холодильник? — И как холодильник связан с пеной для ванн? — Доён смеётся. — На кой чёрт тебе холодильник? — Доён замолкает на пару секунд, а потом спрашивает: — Стой, у тебя что, холодильник сломался? На том конце Чону печально вздыхает. — Розовая ёлка, — констатирует Доён, остановившись на пороге гостиной Чону. — Да, знаешь, я поставил её, но не знаю, как нарядить, — Чону смущённо чешет затылок. — А не проще сразу выкинуть? — изрекает Доён спустя пару минут размышлений. — Я не могу, — грустно вздыхает Чону. — Она такая розовая. Он подходит к ней с раскрытыми руками, как будто собирается обнять и утешить, что никто не собирается её выкидывать. — А почему она пахнет сахарной ватой? — интересуется Доён, подходя ближе. — Я побрызгал её духами. Как, по-твоему, должна пахнуть розовая ёлка? Доён разводит руками и закатывает глаза. Вместе с Чону они ждут мастера. Снег за окном всё идёт и идёт, и они смотрят на него вместе, наблюдая за чудесным преображением серого мира в белый сказочный пейзаж. Мастер чинит всё за час, но за это время город заметает так, что у Доёна нет другого выхода, кроме как остаться у Чону. Дома у Чону совсем нечего есть, и они бредут сквозь метель по сугробам к ближайшему супермаркету. — Как ты вообще выжил без меня? — возмущается Доён, однако и он, и Чону прекрасно понимают, что ему просто нравится ворчать. Они покупают свежий хлеб, сыр, помидоры и маслины, чтобы по-быстрому пообедать, а Чону добавляет ко всему этому смесь для приготовления кекса в кружке (Доён даже не хочет думать, что там с составе). Потом, подумав, Доён решает, что негоже будет просто уйти и снова оставить Чону без еды, и набирает полную тележку продуктов. Вечером они готовят. Вернее, готовит Доён, а Чону вьётся вокруг него, словно голодный кот, и иногда выполняет несложные поручения. Заботясь о нём, Доён чувствует себя абсурдно счастливым. Перед сном они смотрят «Завтрак у Тиффани», устроившись на разложенном диване в гостиной, и едят кекс из одной кружки. Рядом с ними — розовая панда, подаренная Доёном. — Я обнимаюсь с ним по ночам, — говорит Чону, и Доён подозревает, что это правда. — Я представлял тебя рядом, когда мы разговаривали по телефону, — Доён смущается собственного признания, но Чону говорит: — Я тоже, — и кажется, что это что-то нормальное — представлять друг друга по ночам. Чону ложится на диван, устраивая голову у Доёна на коленках. — А помнишь, в школе мы часто оставались друг у друга с ночёвкой? — спрашивает Чону. — Помню. — Почему мы перестали это делать? — Потому что стали взрослыми? — усмехается Доён, однако он и сам не понимает, как так вышло. Сейчас, рядом с Чону, он снова чувствует себя подростком — сбитым с толку, не разбирающимся в своих чувствах. Он кладёт руку на голову Чону, запускает пальцы в невесомые пряди, перебирая их, и вдруг думает, что, конечно, дело не в возрасте. «Просто если бы мы не перестали, то непременно бы влюбились друг в друга», — понимает Доён, но не может понять, почему это их остановило. — А давай снова начнём? — спрашивает Чону. Доён глупо улыбается. — Давай. Чону засыпает у него на коленях, и Доёну приходится аккуратно переложить его на диван. Выключив телевизор, он натягивает на них обоих плед и прижимается к Чону. Тот произносит что-то сквозь сон и обнимает Доёна. За окном воет ветер. Волосы Чону щекочут Доёну подбородок. Всё ещё идеальнее, чем вчера. Доён вспоминает, почему он ненавидит Новый год, через три дня, когда Чону звонит ему поздним вечером и, запинаясь, сообщает, что договорился отпраздновать без него. — Доён, ты же не обижаешься? Скажи, что нет. Для меня это шанс завести несколько полезных знакомств по работе, и ещё там будут мои университетские друзья, которых я не видел с выпуска. Я должен пойти. Ты не обижаешься? Ведь не обижаешься же? — Нет, Чону, — вздыхает Доён, удивляясь тому, насколько его не удивляет такой исход. — Я не обижаюсь. Я уже прошёл эту стадию. В прошлом году или даже в позапрошлом, когда всё шло по тому же сценарию. — Доён, ну прости меня. «Да иди ты на …», — думает он, а вслух говорит: — Я только не понимаю: зачем? Зачем договариваться, если ты каждый раз нарушаешь обещание? — Ну так получилось. Доён, обещаю, что следующий Новый год мы встретим вместе. Доён морщится. — Спокойной ночи, Чону. Не дожидаясь ответа, он вешает трубку и долго-долго смотрит в окно, поражаясь тому, насколько ему больно — так больно, что перед сном он даже немножко плачет. Остаток года похож на бред под температурой. Дни катятся кубарем под новогодние мелодии, которые звучат в транспорте, супермаркетах и холле здания, в котором работает Доён, и каждый день оказывается короче предыдущего, а каждая ночь — дольше и тяжелее. Вместо старого кино Доён теперь смотрит гей-порно и иногда дрочит, чтобы побыстрее заснуть, но каждый раз, перед оргазмом, он думает о Чону, и удовольствие всегда оказывается запятнано унизительным чувством обиды. Он старается полностью загрузить себя работой, приходя домой, только чтобы поспать. Его коллеги говорят, что он ужасно выглядит и что ему нужно выспаться и отдохнуть, а ещё лучше — как следует напиться. Доён отшучивается, что решил приберечь обе эти возможности на Новый год; говорит, что хочет закончить один крупный проект до конца года; в итоге, начинает просто молча избегать других людей. Каждую ночь, ложась спать, он запинается о пакет с новогодними игрушками, так и оставленный посреди комнаты. Ест в постели кексы из кружки. Так часто плачет перед сном в подушку, что это становится чем-то вроде традиции. С Чону он теперь общается только в своём воображении, иногда — высказывая всё, что душит его, но гораздо чаще — продолжая строить планы на новогоднюю ночь, как будто ничего не случилось. За два дня до Рождества он курьером отправляет Чону его подарок. На следующее утро, совсем рано, пока Доён ещё не ушёл на работу, курьер той же самой фирмы приносит ему подарок от Чону — почти такую же коробку с ленточкой, в которой лежат тёплый халат со снежинками, маленькая настольная ёлка, такая же розовая, как у Чону дома, духи для дома с запахом хвои и печенье, такое кривое, что не возникает сомнений: Чону и вправду испёк его сам. В Рождество Доён работает, как работает и тридцать первого. Он говорит семье, что отмечает с друзьями, друзьям — что отмечает с семьёй, а сам сидит в офисе допоздна. Он возвращается домой незадолго до полуночи. В его тёмной неприветливой квартире впервые за всё время царит бардак. Купленный в каком-то ресторанчике по дороге «новогодний ужин» навынос выглядит так, словно в коробку скидали всё, что не доели посетители, но Доён так голоден, что ему всё равно. Он забирается на кровать, поставив перед собой коробку с «новогодним ужином», и начинает торопливо есть, запивая всё виски с колой. Ему хочется плакать. Хочется услышать голос Чону. Хочется напиться до беспамятства. Он включает вчерашнее недосмотренное видео, где один парень старательно вылизывает яйца другому. Допив виски, Доён ложится в постель, повернув голову, чтобы видеть экран. Запускает в трусы руку и в такт движениям рта парня на экране мнёт свои яйца. Мягкое удовольствие затапливает его растревоженный, измученный мозг. Закусив губу, он проводит рукой по члену, сжимает его у основания, поначалу осторожно, чтобы хоть немного оттянуть оргазм. Парень на экране медленно ведёт языком снизу по члену партнёра. Доён повторяет этот путь пальцами, шепчет: «да, вот так», словно это делает кто-то другой. По его вискам текут горячие слёзы. Он стонет, одними губами произнося имя Чону. Ему кажется, что он теряет контроль над своей жизнью. Звонит телефон, и Доён, чертыхнувшись, ставит видео на паузу. Достав телефон из кармана брошенного на пол пиджака, смотрит на высветившееся имя Чону. Автоматически отмечает, что уже три минуты первого — полночь он пропустил. — Привет. Привет, Доён. С Новым годом, — говорит Чону, недосягаемый, словно они и не лежали в обнимку на одном диване. Он звонит откуда-то, где звучат голоса, музыка и чей-то смех. — Да. Тебя тоже, — отвечает Доён после паузы. Его рука всё ещё в трусах, медленно ласкает член. Парень на экране замер с чужим членом в глотке. — Доён, ты не представляешь, как здесь уныло. Я почти никого не знаю, а те, кого знаю, мне все не нравятся. Я так жалею, что мы не вместе. Правда. Очень. — Ну, ты сам сделал этот выбор, — замечает Доён. — Ты всё ещё обижаешься, да? Доён вздыхает. Ему не хочется признавать, но обижаться на Чону он больше не может. — Доён, а давай встретимся? Прямо сейчас? Мы ещё можем спасти нашу новогоднюю ночь. Доён невольно издаёт тихий смешок. Возможно, дело в виски или в порно на экране, но последняя фраза для него звучит как «нашу первую ночь». — Давай я приеду? Или ты приедешь ко мне? — продолжает говорить Чону. Его ласковый голос обволакивает, как мёд. Заставляет забывать все обещания, которые Доён давал себе. — Или пойдём гулять? На улице такой чудесный снегопад. Доён автоматически смотрит в окно: действительно, снегопад. Закрыв глаза, он зачем-то проводит рукой по члену и чувствует, как сбилось дыхание. — Доён, я, на самом деле, хотел провести эту ночь с тобой. Правда. Сам не знаю, зачем я пришёл сюда. Доён? «Провести ночь со мной?» — Доёну хочется переспросить. Его рука, почти помимо его воли, двигается быстрее. Он закусывает язык, чтобы не застонать в трубку. Раздвигает ноги — и чувствует, как удовольствие прошивает позвоночник. Доён замирает, не дыша, переживая свой оргазм. — Доён? Почему ты всё время молчишь? Всё хорошо, Доён? Доён делает глубокий вдох, надеясь, что дрожь в голосе будет не слишком заметна. — Да, всё отлично, — говорит он. Перед глазами догорают новогодние фейерверки, а в трусах неприятно остывает горячая сперма. «Всё просто заебись. Я только что кончил, слушая твой голос», — думает он и отвечает Чону: — Приходи.