Пробелы

– Расскажи мне, как он умер. Сухая женская кисть стряхивает пепел в мутное стекло пепельницы, чуть звякая о него кольцом. Джейсон прослеживает, как Мэй снова поднимает сигарету к лицу, но останавливается на полпути, не доносит. Тогда он переводит взгляд выше, к её глазам, – и понимает, что попался в ловушку. Взгляд Мэй – прямой, тёмный и цепкий, подчёркнутый синяками бессонницы. Держит крепко, не отпускает, не даёт спрятаться за дежурными фразами и козырьком так и не снятой в помещении кепки. Взгляд женщины, сытой по горло сказками о смерти её мужа. Видимо, прочитав что-то по его лицу и утвердившись в своих подозрениях, она выжидает ещё немного и припечатывает: – На самом деле. И Джейсон не смеет ей отказать.

***

Пальцы вдавливают очередной окурок в стекло. В комнате мутно от дыма, но Джейсон и не думает заикнуться о том, чтобы проветрить. Мэй, ушедшая в себя, кажется абсолютно безжизненной. Только пальцы продолжают мять окурок, расплющивая его. Тишина кажется звенящей – и ожидаемо взрывается. – Какой же бред! – Мэй с силой хлопает ладонями по столу, заставляя склянки звякнуть друг о друга, и наклоняется к нему. В соседней комнате просыпается и начинает кричать ребёнок. – Ты считаешь это смешным, Колчек? Мэй говорит – почти кричит – с надрывом и блестящими глазами, что у него самого поехала крыша и ему нужно найти врача, если он верит в то, что это правда. Джейсон выдерживает её тираду и отвечает, глядя прямо в глаза: – Можешь спросить у Ника. Он расскажет тебе то же самое. Его холодный тон действует, как ушат воды, и Мэй отшатывается от него. Джейсон не может прочитать, что у неё на лице: она быстро отворачивается, мотая головой, и уходит в детскую, чтобы успокоить ребёнка. Джейсон открывает окно, не спрашивая. Когда Мэй возвращается, прижимая к себе годовалого пацана, который всё ещё плачет на высоких тонах, на ней лица нет. Она качает ребёнка на руках, но нервные, дёрганые движения не успокаивают его, и плач становится только громче. – Мэй, – Джейсон неуверенно, не зная, позволено ли ему, обходит стол и тянется к её плечу, касаясь поверх ткани. Когда Мэй поднимает на него глаза, Джейсона больше не задевает её недоверие. – Эй, давай я. Вот так... Он принимает мальчика у неё из рук, перехватывает одной рукой под задницей – так, чтобы тот сидел на предплечье, схватившись за шею, – второй снова касается Мэй. Руки у неё трясутся. – Я сейчас. Она уходит быстрым шагом, и Джейсон смотрит в её прямую, несгибаемую спину.

***

Когда она, придя в себя, снова возвращается, то как раз успевает увидеть, как Колин стаскивает с Джейсона кепку, схватившись за козырёк, и со всех сил кидает её на пол. Джейсон отклоняет голову назад, чтобы заглянуть бесстыднику в лицо, и щурит глаза, на что тот лишь радостно хехекает. – Его зовут Колин. Джейсон оборачивается, приподняв брови, как будто его застали врасплох. Без кепки, взлохмаченный, он выглядит ещё моложе. – Ты хороший человек, Джейсон. Джейсон отводит взгляд – мимолётно, тут же возвращая, но этого достаточно. Мэй тонко улыбается. Нейтан рассказывал в своих письмах о молодом лейтенанте-выскочке, который, тем не менее, неплохой командир и за них за всех горой. Если в первом письме Колчек был упомянут вскользь с раздражением, даже без имени, то второе было написано в нейтральной, почти уважительной манере. Почти – потому что Нейтан Мёрвин не уважал никого, и для того, чтобы его впечатлить, нужно было очень сильно постараться. Если бы Мёрвин вернулся домой, то ворвался бы с шумом, возможно, чуть навеселе, скинул бы вещи на пол, восклицая: "Ну, папка дома!", – и подкинул бы сына вверх, пока тот плакал, не узнавая его. Они бы поругались по этому поводу с порога, а потом мирились бы в спальне, долго и жарко. Мёрвин был... своеобразным человеком. Любить его на расстоянии было проще. Поэтому они не раздумывая подписали брачный контракт годы назад, зная, что Мёрвин будет большую часть времени пропадать на службе. Нейтан (о, он терпеть не мог это имя) – сам по себе, Мэй – сама по себе. Их обоих это устраивало. И всё же что-то тоскливо сжимается при виде Джейсона, который баюкает Колина, бормоча на своём неразборчивом акценте. Может, семья из них получилась так себе, но у них было, кого ждать дома и к кому возвращаться. Теперь же дом наполовину пустой, хотя количество жильцов в нём не изменилось. В воздухе ощущается: больше никто не вернётся.