и не обессудь

Базу разнесли в щепки за каких-то три часа. Ученые, охрана, подсобные рабочие — все в крови, оторванные руки, мясо, глянцевая багровая поверхность стола. Мониторы с паутиной царапин, один из ребят лежит головой в разбитом унитазе — пытался запереться и спастись, но когда тварь чует запах человеческой плоти, то ее ничто не остановит, и уж тем более на дверь с защелкой надеяться нечего. Из-за того, что кровью воняло до одури, твари приходили на ее запах стаями, волнами, успевай только отстреливаться и молись, чтобы в собственном нутре не заиграла жажда насилия, жажда рвать ткань, кожу, сухожилия, мышцы. Вот и все, подумал Вадим, допрыгался. До утра едва ли протянет. Он сменил рожок в автомате, обошел базу еще раз, напряженно прислушиваясь, вскидывая ствол на каждый шорох, но тщетно — ни тварей, ни живых людей. Сел потом на заляпанный стол в главной лаборатории и закурил, обозревая, в какой хаос превратилась база. А нет, не допрыгался… Ну, во-первых, он все-таки не зря получал зарплату, понятия не имея, выйдет ли ее хоть когда-нибудь потратить. Не зря — потому что он выжил. Да, не спас никого, но выжил. Кто-то скажет, что ему просто повезло, но выживание — это тоже навык. Во-вторых, ему теперь разгребать последствия. Докурив, он проверил комнату связи. Рация, все приборы — в труху, тут шла бойня, тут гремели выстрелы. Вариантов остается не так уж много. Скачать на жесткий диск всю информацию с выживших компьютеров, найти чистую одежду, иначе он в своей, окровавленной, станет магнитом для тварей, — и в путь. Вот только рюкзак с пайком собрать бы… Хотя кровью воняет так, что тошнит от мысли о еде. Кажется, он ближайшие сутки не сможет ничего запихнуть в себя, мигом вырвет. Твари, изрешеченные пулями, лежали черными обелисками, словно никогда не были живыми. Их тела сковывало трупное окоченение гораздо быстрее, чем нормальных людей, и кожа их поблескивала, как камень. Вадим, остановившись возле одной твари, которая больше всех хотела оторвать от него кусок плоти, пнул ее в челюсть. Кость хрустнула, а зубам — хоть бы что. Странно, но ненависти не было; не осталось ни злости, ни здорового яростного запала. Битва в закрытом пространстве, когда твари сыпались из каждого окна, каждой двери, каждой щели, высушила его и выхолодила. Кстати о холоде. Уже становится зябко. Генераторы перестали работать. Надо хоть один оживить, чтобы подключить компьютеры… Он вдруг услышал — нет, не услышал, почувствовал, — что за стенами кто-то есть. Потом коротко залаяла собака. Он напрягся. Медленно, чтобы не издать ни звука, приблизился к выбитой двери, прижался к стене. Хруст снега. Недобитая тварь?.. Почему собаку еще не сожрала?.. Хруст. Вадим резко выставил автомат и почти уже нажал на курок, но вовремя опомнился и опустил оружие. Дуло, наставленное ему в лоб, тоже исчезло. Волков. Выжил тоже все-таки. Сбежал? Струсил? К ногам Волкова жалась дворняга, спрятав хвост между задних лап. Они с Волковым сверлили друг друга взглядами, искали признаки начинающейся лихорадки, ломоты в мышцах, но ни Волков, ни Вадим так и не шелохнулись. Волков выдохнул первым. Спросил: — Кто-нибудь выжил? — Только я, — ответил Вадим. Резко проснулось раздражение: — Где тебя, черт возьми, носило? — Добивал, — коротко ответил Волков и, перекинув автомат за спину, стер росчерк черной крови с щеки перчаткой. — Заметил, что они еще на запах людей ползут. Маша, точнее, заметила… Он потрепал дворнягу между ушей. Вадим закатил глаза. Занялись делом: генераторы, компьютеры, сбор рюкзаков — еда, патроны, еще патроны. База промерзла так, что у Вадима зуб на зуб не попадал. У Волкова дрожали пальцы, когда он щелкал мышкой, отправляя на жестак все папки. Вроде бы у их ученых случился прорыв. Они не говорили, но Вадим все равно слышал отголоски разговоров, замечал оживление, затаенную надежду во взглядах. Успели они отправить что-то коллегам? Вряд ли. Со связью еще год назад начались проблемы. Стало не до поддержания функционирования сетей, мобильные канули в Лету, пришлось прибегнуть к старому надежному методу — радиопередатчикам. А по радиоволнам гигабайты данных не отправить… Как же все-таки твари их нашли? Они ведь сидят в городах. Там теплее, там много мяса — свежего и не очень. Может, они учуяли страдания своих собратьев? В них никто не видел людей. Ставили опыты. Жалости меньше, чем к животным — у производителей химии. Может, они приползли на боль и вой своих, чтобы отомстить?.. Пустое. Не в компетенции Вадима о таком размышлять. Главное — не встретить еще одну стаю по пути к соседней базе. — Готов? — спросил Волков, навьючиваясь рюкзаком. — Угу. Дай жестак. Помедлив, Волков протянул ему черную коробочку. Не по душе ему было подчиняться Вадиму, но что поделать — Вадим старший по званию. Правда, уже неясно, играют ли эти звания хоть какую-то роль, если задача у всех, умеющих стрелять, была одна: защитить базу любой ценой. С Волковым у них не сложились отношения: Волков был заносчивым, нелюдимым, Вадим — высокомерным. После пары перекуров обменялись неприязненными взглядами, почуяв, что между ними в иной ситуации завязалась бы ожесточенная борьба за право верховодить. Но обоим хватало ума держать язык за зубами и выполнять свои обязанности, любой конфликт ослабил бы и так уязвимую базу. Строили на скорую руку, не совсем из говна и палок — но все равно окна и двери не выдержали напора, толщины стен не хватило, чтобы сдержать натиск, у людей не было возможности забаррикадироваться и держать оборону. Вот и все, все полегли. Волков бросил последний взгляд на базу. Потом свистнул, подзывая дворнягу, и велел ей: — От нас — ни на шаг. Понятно? — Ты ее с собой берешь? Сдурел? — изумился Вадим. — А что, здесь бросать умирать? — огрызнулся Волков. — Маша, рядом. — Ебнутый, — пробормотал Вадим. — Ее первой и сожрут. — Она первая тревогу подняла, — ледяным тоном ответил Волков. — Залаяла, когда я патрулировал периметр, показала, откуда они идут… — Ага, очень помогла, — зло перебил Вадим, — прямо спасла! И куда эта псина потом делась? Спряталась в сугроб? Дворняга дрожала у ног Волкова и смотрела на Вадима карими глазами, словно понимала каждое слово. Он сплюнул. Ладно, пока твари будут ее раздирать на куски, у них с Волковым появится фора, чтобы сбежать и отстреляться, а потом они примутся за Волкова, и у Вадима точно появится шанс спастись из мясорубки еще раз… Первые пару часов шагали молча. Экономили силы, и так бывшие на исходе. Вадим сверялся с компасом и картой на древнем тяжелом телефоне с объемным аккумулятором. По его прикидкам — два дня пешим ходом по сугробам, и они на месте. Дворняга не отставала, хотя лапы ее увязали в снегу. Потом тишина и хруст снега начали давить на психику. Стемнело, весь лес погрузился в сумрак, снег приобрел сизый оттенок. Вадим остановился, буркнул: — Перекур. Волков с готовностью вытащил из нагрудного сигареты, поджег, явно стараясь огнем зажигалки согреть пальцы. После пары затяжек он сказал: — Надо привал делать. В темноте заблудимся. — Фонарик включим, — отрезал Вадим. — Еще недостаточно далеко ушли… Волков присел на корточки и погладил дворнягу, проводя по тощей спине. Та неуверенно завиляла хвостом. Он пробормотал: — Не волнуйся, Маш, выберемся, согреемся… Вадима передернуло. Разговаривает ведь с ней, как с человеком… А впрочем, ничего удивительного. С людьми Волков общаться не умел. Не завел даже приятельских отношений ни с кем за год, в компании всегда молчал. Стал подкармливать невесть откуда прибившуюся отощавшую собаку. Может, летом в деревне жила, а потом люди уехали, ее бросив, и она чудом нашла людей, нашла дурачка Волкова, который ее пожалел. У которого эта псина — единственный друг и собеседник. Вадим забычковал сигарету о ствол сосны — с облетающей крупными хлопьями, словно перхоть, корой, и скомандовал выдвигаться. В темноте звуков стало больше. Деревья скрипели, где-то ухала придурочная сова, как заведенная, и Вадиму смутно мерещились крики — еще неведомая ему птица, точно не тварь… Хотелось бы надеяться, что не тварь. Если тварь, то им кранты, они ноги еле переставляют от усталости, от налипшего на брюки снега, медленно проникающего через ткань к коже холодной влагой, пробирающегося в берцы. Фонарик уже не помогал найти сигнальные метки на стволах, понятные лишь людям, алые флажки, ведущие от одной базы к другой, прятались от пучка света. Дважды пройдя кругом вокруг одной и той же опушки, Вадим уставился на их собственные отпечатки обуви и сказал: — Ладно. Привал. Часов на пять. — Темень еще будет, — заметил Волков. — Ничего, — буркнул Вадим. — Прорвемся. Давай организовывать… Они натянули палатку между деревьев, бросили пенки и спальники. Вадим кое-как влез в свой — в одежде тесно. Забрался в него по пояс и прислонился к стволу дерева, ломая геометрию палатки. Если ляжет — то замерзнет насмерть. Лучше сидя, тогда просто яйца отморозит… Волков спальником просто укрылся и обнял собаку. Вот теперь Вадим ему позавидовал: греется о живое, дышащее существо, вдвоем им проще будет ночь пережить… Положив автомат на колени, Вадим прикрыл глаза. Надо просто переждать самые темные часы, а дальше… дальше будет проще. Всю ночь в глаза бил яркий свет. Со стоном Вадим пытался отстраниться от него, спрятаться, а свет вскрывал веки и добирался до самого мозга, мешал спать, а когда свет наконец погас, то к щеке прислонили лед, и тогда он не выдержал, вырвался из сна, чтобы заорать, но остановился. Пробуждение резко вернуло в реальность. Никакого света, только блуждающий в стороне огонек фонарика, а вместо льда — пальцы Волкова. — Вадим, — вполголоса сказал он, — пять часов прошло. Просыпайся. Вадим разлепил губы, но не смог выдавить ни слова — настолько холод сковал горло. Он пошевелил пальцами ног, почти их не ощущая, сжал и разжал кулаки. Выдохнул пар. Волков, убедившись, что он больше не заснет, поднялся и вышел из палатки. В темноте Вадим кое-как разогнул задубевшие суставы, подполз на коленях к выходу, отогнул штору и ступил на снег — темнота едва-едва начала расходиться, он различал белый покров и смоляные стволы деревьев. Показалось, что идти он уже не сможет, каждое движение причиняло боль. Споткнулся о дворнягу, едва не упал, разъярившись, занес ногу, но в последний миг остановился. А собака, поняв, что ее чуть не пнули, заскулила, поджала хвост, отбежала к Волкову. Тот разминался, пытаясь разогнать кровь. Вадим стал собирать спальники и палатку. Светлело. Они брели через пустой, мертвый лес. Съели по несколько сухарей из пайка на ходу. Волков спросил: — Ты же после ночной был, когда все погибли? — Угу. Вадим искоса глянул на Волкова. Тот механически переставлял ноги, то и дело подносил ладони к лицу, пытаясь согреть то ли пальцы, то ли нос и щеки. Ресницы его покрылись белым инеем. Да, после ночной… после ночного бдения он успел вздремнуть час, а потом — шум, крики, звон, он оделся и схватил автомат быстрее, чем успел сообразить, что происходит, и началась пляска смерти, твари мелькали черными тенями, одна подошла так близко, что он ощутил смрадное дыхание из ее пасти и еще подумал: а почему у них зубы вырастают? У человека вот ни черта не растут, как получил коренные — так все, после них — только вставная челюсть… И выстрелил, не прекращая думать о зубах, изрешетил и оттолкнул, тварь рухнула, как в замедленной съемке. Неудивительно, что он сегодня никак не мог проснуться. Еще и холод собачий… — Стой, — вдруг сказал Волков. Вадим замер, прислушиваясь. Нет, кристальная тишина… Только дыхание дворняги мешает. Он наклонился и закрыл ей пасть, она едва успела спрятать высунутый язык. Волков, осматриваясь, коротко глянул на него с недобрым прищуром. Вадим одними губами спросил: что? Волков, нахмурившись, пожал плечами и указал дулом автомата налево. Вадим повернул голову. Нет, чисто, только деревья и снег, деревья и снег… Резко застучало, словно молотком, по дереву, и спустя секунду дошло: дятел. Какой-то идиотский дятел… Волков, выдохнув, расслабился, даже улыбнулся. Вадим, выпрямившись, отер руки о колени — даром что в перчатках, все равно кто знает, сколько блох у дворняги… Та вдруг залаяла и метнулась в сторону. — Маша! — выкрикнул Олег. И перед глазами все смазалось. Вадим осознал лишь, что лежит на земле, а над ним склонилась тварь, и морда у нее — чернейшая, антрацитовая, а глаза — слепые, белесые, больные. У него защемило в спине, тварь крепко приложила его, снеся с ног мощным прыжком, но испугаться он не успел, протрещала автоматная очередь, входя твари в бок, и Вадим столкнул ее с себя, пачкая руки в липкой, грязно-красной крови. Он рывком поднялся, вооружился, и они с Волковым, не сговариваясь, сошлись спиной к спине, делая медленные шаги, как в танце, чтобы контролировать всю местность. Вадим услышал его дыхание. Длинные, глубокие вдохи. У самого дышать получалось через раз, так и тянуло от поясницы до ребер спину от каждого вдоха, пульс подскочил. От одного ствола отделилась тень. Неестественно высокая, узкая, с тонкими острыми пальцами, увенченными когтями. Вадим выстрелил. В ребро прилетело локтем Волкова, он рванул прочь от Вадима, опять затрещал автомат, и Вадим держал в голове: не застрелить Волкова, не застрелить, и все равно почти сразу забыл об этом, их окружала стая, твари напрыгивали, как кузнечики, как огромная саранча, выбравшаяся из лавы преисподней. Трясущимися от холода руками Вадим судорожно менял рожок в автомате, пятясь назад. Он потерял из вида Волкова, он смотрел лишь на тварь, готовящуюся к прыжку, и не успел — она налетела, сбила с ног, зубы ее сомкнулись, но Вадим перекатился, чудом выиграв пару секунд. Зубы вцепились в куртку, прошив ее насквозь. Он, заорав, упер ствол в безволосую голову и нажал на курок. Зажмурился — разлетелась серая слизь, попала на лицо, и она была горячая, горячая, аж обжигает, как же хочется согреться… Волков подал ему руку. Его пошатывало. Он все звал: Маша, Маша, девочка, ко мне, Маша!.. Вадим, поднявшись на ноги, с отвращением стирал мозги твари с лица снегом, и кожа горела, будто еще чуть-чуть — и сойдет хлопьями, как от ожога кислотой. Волков вдруг резко дернул его на себя за локоть, обвинил: — Тебя укусили. — И что? — огрызнулся Вадим. — Фильмы про зомби вспомнил? Просто одежду порвала. Он продемонстрировал Волкову куртку без единого пятна крови. Тот кивнул и принялся снова звать дворнягу. А Вадим потрогал бедро — вот оно кровило, вспоротое когтями твари. Прихрамывая, он направился за Волковым, надеясь, что черная ткань скроет следы кровотечения. Волков нашел собаку у занесенной снегом коряги. Та, сжавшись в комок, дрожала и плакала — и вправду плакала, глаза у нее были мокрые, она подвывала, всхлипывала почти как человек. Волков тут же взял ее на руки, прижал к груди и принялся успокаивать. Вадим смотрел исподлобья. Бедро немного горело, зато спина прошла — размялся, называется… Дважды повезло. Первый раз — когда на базе выжил. Второй — вот сейчас, когда Волков тварей изрешетил. Вадим бы и сам от них избавился, но лучше не испытывать судьбу. — Спасибо, — глухо сказал Вадим. — Пойдем дальше. Волков отвлекся от дворняги и посмотрел на Вадима. — А Маше не хочешь спасибо сказать? — поинтересовался он. — Вообще-то она первая учуяла тварей. А мы прохлопали. — Ага, учуяла и сразу смоталась, — хмыкнул Вадим. — Пока на меня эта образина набросилась… Почему мы их не увидели, Волков? На деревьях они, что ли, прятались… — В снегу, — сказал Волков. Он обошел трупы тварей по кругу, попинал сугробы. — Вот, видишь, — позвал он, все еще держа дворнягу на руках. — Они прятались в снегу. — У них мозги расплавленные. Они не умеют прятаться. Только жрать, — возразил Вадим. — Но они прятались… — задумчиво сказал Волков. — Я думаю, это из-за лихорадки. Им было жарко, и они хотели остудиться, но потом окончательно мутировали… Вадим поежился. Представил уже меняющихся людей, с искаженным сознанием, со страшным жаром внутри, который заставляет закапываться в снег, лишь бы найти избавление; но разум в них угасает, и просыпаются они чудовищами… — Херня, — выплюнул он, передернув плечами, лишь бы сбросить с себя морок, лишь бы не проклюнулось сочувствие к тем, что когда-то были людьми. Проще думать, что они родились тварями, вылезли из утробы самого дьявола. Проще не знать, что в каждом может проснуться дремавшая сотнями лет программа, заставляющая клетки бешено делиться, мутировать, искажать саму суть человека, превращать его в кровожадную нечисть. Он сверился с компасом и картой, повертел головой в поиске отметок. Надо идти. Идти, забыв про сон, про еду, имеет значение лишь одно — безопасное теплое место, где от тварей и холода защитят стены. Они замедлились. Устало месили снег берцами, останавливались, чтобы перевести дух. Стоя у поваленной сосны с неровно сломанным стволом, поели. Волков вывалил половину своей тушенки на землю, и дворняга жадно съела все, вылизала подмерзший наст. Завиляла хвостом, преданно глядя на Волкова. Вадим в непонятном самому себе порыве потянулся к ней, чтобы погладить, — так, наверное, пещерный человек приручил первого волка, поверив в его дружелюбие, — но собака отшатнулась, спряталась за Волкова. — Не трогай ее, — проворчал Волков. — Ты ей не нравишься. — Больно надо, — пробормотал Вадим. К ночи силы окончательно покинули. Никому в голову не пришло даже заикнуться о том, чтобы спать по очереди. Едва закрыв глаза, Вадим отрубился, а через пару часов, если верить наручным часам, проснулся. Проснулся от того, что по спине едва ощутимо разливается тепло. В полной тьме он потерял ориентацию в пространстве, вздрогнул, дернувшись, и лишь заведя руку за спину, успокоился: это Волков к нему прижался. Волков, хоть и обнимал теплую псину, все равно лег поближе, греясь и о Вадима. Или наоборот: решил погреть его. Холод был такой, что Вадим, кусая пальцы рук через перчатки, все равно их не чувствовал. Отморозит ведь все пальцы — и на руках, и на ногах, уши отморозит. Почки. Задницу… Он попытался снова заснуть, но начал дрожать от холода. И отчаявшись урвать хоть еще несколько минут отдыха, повернулся к Волкову лицом, обнял его вместе с дворнягой, зарывшись пальцами в ее тонкую, редкую шерсть. Ему все еще было до смерти холодно, но удалось задремать. А потом запищал телефон, извещая, что скоро рассвет, и им нужно идти. И хоть Вадим, открыв глаза, сразу же откатился в сторону, Волков все равно заметил, что они провели ночь в обнимку. Приподнявшись на локте, он посмотрел на Вадима, щуря глаза, но ничего не сказал. Наскоро перекусив и выпив ледяной воды — последней из их запасов, — они набрали в бутылки снега и отправились в путь. Вадим лишь сейчас вспомнил, что они не просто идут на другую базу, чтобы согреться. Он потрогал через куртку жесткий диск, лежавший во внутреннем кармане. А ведь он мог его разбить, пока отбивался от тварей. Нет, вроде целый… Проверять он не стал. Для этого пришлось бы расстегнуть молнию и выпустить те жалкие остатки тепла, которые он скопил под одеждой. Он покосился на Волкова. Губы у того были синюшные. Но он не жаловался. Только перед очередной ночью в палатке — сбились с графика, должны были давно дойти, но шли слишком медленно, — он взял на колени дворнягу и тихо говорил с ней: — Лапки болят, да? Обморозила? — помяв подушечки ее лап, он ласково пообещал: — Отогреемся. Мне тоже больно. Еще немного осталось… Вадим вдруг разозлился. Он тоже второй день не чувствует ног, но с ним никто не сюсюкает. А дворняга вообще не должна была не то что с ними идти, но даже попасть на базу. Ее издалека отстрелить надо было… Волков, словно почувствовав его гнев, внимательно посмотрел на Вадима и сказал: — Выключай фонарь. Раньше ляжем — раньше встанем. И пенку свою ближе к моей двигай, иначе околеем точно… Он опять лег спиной, обнимая дворнягу. Вадим не прикасался к нему, устроился на расстоянии. Но не мог перестать думать, что теплый человек — вот он, рядом, он, конечно, не согреет, но хотя бы немного облегчит эту ледяную пытку, до него рукой подать… И Вадим, наплевав на гордость, придвинулся к нему вплотную, обнял, как в прошлую ночь, и его, и дворнягу. Он не сомневался, что Волков все еще не спит и все чувствует. Следующим днем они дошли до реки. Серые тучи разошлись, показалось солнце, и ледяная гладь, неширокая, метров десять, не больше, отражала белые лучи, как зеркало, даже глаза резало от яркости. Волков присел на берегу и присмотрелся ко льду. Обернувшись к Вадиму, сказал: — Вроде хорошо промерзла. Не утонем. — Дворнягу свою первой пусти, — сказал Вадим. — Для проверки. Волков, поднявшись, одарил ледяным взглядом, да только Вадим уже так замерз, что ему этот взор показался теплым. Отвернувшись, Волков подтолкнул дворнягу вперед, произнес: — Давай, Маш. Встретимся на том берегу. Ты не весишь ничего, так что тебе безопасно… Дворняга не сразу его поняла. А когда пошла по льду, то каждые несколько шагов оглядывалась, взглядом спрашивая у Волкова: я правильно делаю? Мне действительно нужно идти? Она шла медленно, невыносимо медленно, и Вадим едва сдерживался, чтобы не шугануть ее. У него заболела голова. Так заболела, что даже лоб стал горячим. От холода ломало не только пальцы, но все руки до самых плеч. Перейти бы реку — а там и база близко, на базе тепло, даже жарко от генераторов, от тепловых пушек, он закутается в одеяло и будет сутки оттаивать, греться, греться, спать, греться… Дворняга дошла до противоположного берега. Волков посмотрел на Вадима. — Иди, — мотнул головой Вадим. — По очереди. Дойдешь — жестак тебе брошу… — Боишься? — вскользь спросил Волков. — Иди, — раздраженно повторил Вадим. Губы Волкова дернулись. Он ступил на лед. Медленно, почти не поднимая ног, он скользил от одного берега к другому, и Вадим смотрел лишь на его закутанную в черное фигуру, гладь льда резала глаза до слез. Щурясь, смаргивая слезы, сразу, кажется, превращающиеся в лед, Вадим следил, как Волков тщательно выстраивает каждый шаг. Остановившись, он вгляделся под ноги. Отступил в сторону. Крикнул, не оборачиваясь: — Тут лед тоньше. Пойдешь — будь внимательнее… Дворняга ждала его и виляла хвостом. Как он у нее не отмерз еще только… Волков ступил на берег. Кажется, выдохнул, уперев руки в колени, и повернулся к Вадиму. Махнул рукой. Вадим швырнул в его сторону рюкзак. Лед сиял так, что Вадим почти ничего не видел. Заслонив слезящиеся глаза предплечьем, он сделал шаг, другой… Нога заскользила, но он удержал равновесие. Так. Нужно как Волков. Будто на коньках. Постепенно, плавно… Я же тяжелее его. Выше и шире. Это его и дворнягу лед выдержит, а меня поглотит. Как же голова горит, невыносимо терпеть эту боль. Шаг, еще… Хруст. Вадим замер. Он опустил взгляд на свою синюю тень, но лед был идеально гладким. А посмотреть в сторону он не мог. Слишком ярко. — Налево! — заорал Волков. — Бери левее! Заткнись, дурак, твари на твои крики сбегутся… Шаг… — Это право! — завопил Волков. — В другую! В другую сторону! Вадим! Вадим уловил, как Волков метнулся к самой кромке льда, и выставил ладонь. Нет. Хватит и того, что я создаю напряжение для сияющей корки, не хватало тебя еще… Все нормально. Вот так, больше не хрустит, шаг… Заскользили обе ноги, и он, взмахнув руками, рухнул на колени. Зашипел от боли — расшиб, кажется, обе коленные чашечки, от мороза они стали хрупкими, как стекло… Он приподнялся, встал на одну ногу, на вторую… И она с хрустом ушла под воду. Он вскрикнул, схватился руками за лед, рванулся вперед, но лед разошелся трещинами, ледяная вода иголками вошла под кожу. Задыхаясь, он боролся, лед трескался, он хватался за него, икры свело судорогой так, что каждое движение прошивало болью все тело. Жадно вдохнув воздух, он замер, надеясь, что хотя бы так успокоится и сообразит, как выбраться. По пояс он ушел в воду, оставшись посередине реки. Собака лаяла как бешеная. Держась за кромку трескающегося льда одной рукой, второй Вадим снял с шеи автомат, швырнул его вперед. Жесткий диск, прошибло его паникой. Он не бросил Волкову жесткий диск, как собирался… он его утопит, а вместе с ним — то знание, от которого у погибших ученых сверкали глаза, а вместе с ним — надежду на спасение человечества. Он все просрет… — Хватайся! — надрывался Волков. — Хватайся за палку, дебил! Вадим с трудом сфокусировал взгляд на коряге, которую ему тянул Волков. Стоя на коленях в трех метрах, он тянул Вадиму палку, а собака все выла, выла, выла. Вадим, собравшись с последними силами, сжал палку. Волков дернул на себя, и пальцы Вадима соскользнули, по инерции он ушел под воду почти по шею, забил в панике руками, почти ухнул на дно — но за воротник дернули. — Сука, какая же ты сука, — твердил Волков и тянул его, — тупая сука, людей угробил, начальник, бля, сам еще щас потонешь… — Сам сука, — прохрипел Вадим, — и собака твоя сучья заебала выть… Волков, зарычав, дернул так, что грудью Вадим шлепнулся на лед. И поползли. Волков — пятясь задом, Вадим — на животе за ним. Дворняга лаяла не переставая, но Вадим уже не злился — мог бы утонуть и больше никогда этого гавканья не услышать… выбравшись на берег, они рухнули на спины, пытаясь отдышаться. Волков очухался первым. Сел, ощупал ноги Вадима, спрашивая: — Чувствуешь? Или отморозил? Вадим, не спи! — рявкнул он, а потом вдруг тише добавил: — Это кровь?.. Вадим с трудом сел. Мокрая одежда весила целую тонну. А Волков, сидя на коленях, смотрел на свою ладонь, чуть розовую от давно уже запекшейся на штанах Вадима крови. Медленно подняв голову, Волков с угрозой начал: — И когда ты планировал мне рассказать, что твари тебя ранили? — Царапина, — буркнул Вадим, будто не понимал, что имел в виду Волков. — Да ты магнит для них! — выкрикнул Волков и вскочил на ноги. Покачнувшись, он повторил: — Магнит! Мы спали в одной палатке! Они по одной капле тебя учуять могли! — Не учуяли же, — процедил Вадим. Волков резко сел, вытирая ладонь о снег. Сквозь зубы выплюнул: — Только о себе и думаешь. То собака ему громко лает, то я не так дышу… А сам побоялся кровь смыть. Замерзнуть. Нахрена я тебя вытащил… — Ну брось теперь, — повысил голос Вадим. — Вали со своей псиной. Встретимся на базе. Или не встретимся, — тише добавил он. Волков оглянулся на реку. Неподалеку лежал брошенный Вадимом рюкзак, но за ним никто не полез. Выдохнув, Волков подал Вадиму руку и вздернул на ноги. Отрывисто сказал: — Твое счастье, что только одна стая забрела в лес. В городе бы нас уже сожрали… — Извини, — без особого раскаяния сказал Вадим. И про себя добавил: все равно кровь быстро засохла, они бы не почуяли. Но все равно знал, что смалодушничал. Нужно было сразу смыть ее снегом, отмыть брюки, но тогда он бы точно насмерть замерз очередной ночью. В сумерках они приблизились к базе и остановились между деревьями. Нужно привлечь внимание патрулирующих, но так, чтобы они не выстрелили сразу. В темноте легко спутать двух людях с тварями. Нервы сейчас у всех на пределе. Но они прождали минуту, десять, полчаса, однако так никого и не увидели. Вадим нахмурился: — Расслабились. Непорядок. — Следов нет, — заметил Олег. — Они ни разу за день не обходили периметр… Они переглянулись. У Вадима так болела голова и жгло всю кожу, что плевать уже было, застрелят его или нет, лишь бы попасть в тепло и лечь под одеяло в кровать. Он дошел до базы на одних морально-волевых, и стоило ее увидеть — силы окончательно покинули. — Я иду, — равнодушно сказал он и потопал. Он шел, а выстрелов, окриков все не было и не было. В окнах базы горел свет, но не мелькало ни одного человека. Он подошел к забору, толкнул калитку — и она открылась, магнитный замок не держал ее. Он обернулся к Олегу. Тот, взяв дворнягу под мышку, приближался быстрым шагом. — Не заперли дверь, — растерянно сказал Вадим, прислонившись к забору. — Тебе плохо? — вдруг спросил Волков. — Нет, — соврал Вадим и, отлепившись от забора, направился к базе. Она, квадратная, из бетонных блоков, тоже ждала их с незапертой дверью. Ее попросту оставили нараспашку. Даже сквозь боль и жар подозрения Вадима нарастали. Он пропустил вперед Олега — тот не потерял автомат в борьбе с ледяной рекой. Олег скрылся в коридорах, а Вадим, закрыв дверь поплотнее, сел на пол возле нее. Вот тут и останусь, вяло подумал он, ни за что не встану и не пойду никуда… — Чисто, — сказал Олег, вернувшись. Дворняга вилась у его ног. — Никого нет… Вадим, они ушли, — произнес он. — Вадим, ты меня слышишь? Вадим поднял на него взгляд. Кто в своем уме покинет базу? Еще и целым составом? На базе нет следов разрушения, нет крови, на них не напали… — Мы их убили, — выпалил Олег и, стянув шапку, бросил ее на пол. — Та стая, лежавшая под снегом… это они. — Чушь, — выдавил Вадим и через силу встал. Его мотнуло в сторону. Он схватился за стену. — Слушай, Волков, — тихо сказал он, — давай все завтра… мне очень надо прилечь… Волков вцепился ему в плечо. Вадим едва запомнил, как Волков провел его в общую комнату, как толкнул к постели. Вадим рухнул на нее и попытался было повернуться лицом к стене, но настырный Волков мучил его, снимал одежду, потом заставил выпить теплой воды. И наконец укрыл несколькими одеялами и оставил в покое. Щелкнул дверной замок. Вадим забылся тревожным сном. Вода все накатывала и накатывала, засасывала его в омут, на самое дно болота, он, задохнувшись, блевал кровью и не мог выплыть, его ломало и крутило, потом подняло в воздух, и он долго летел навстречу солнцу, пока не сгорел. И его снова растормошил Волков, не дал умереть спокойно. Стоя на постелью, он строго сказал: — Вадим, я должен проверить. Не сопротивляйся. Застонав, Вадим попытался укрыться одеялом с головой, но Волков сдернул другой его конец, оголив бедро, и загнал в мышцу иголку анализатора. Вадим едва не двинул ему коленом в лицо, но все же смог совладать с собой. Это всего лишь проверка. Проверка, не становится ли он тварью. Убрав иглу, Волков стоял над ним, напряженно ожидая, когда на анализаторе появится знак плюса или минуса. Вадим, приподнявшись на локтях, смотрел на него. Волков, уже без куртки, только в свитере, словно похудел на десяток килограмм за эти дни в пути: лицо осунулось, одежда висела мешком. Он выдохнул: — Все в порядке. — А ты? — хрипло спросил Вадим. — И я в порядке. Показать мой анализ? — оскалился Волков. — Отвали, — простонал Вадим и упал лицом в подушку. Вспомнил о жестком диске, о том, что должен был первым делом выйти на связь… Но все это суета, ему нужно сначала поспать… Опять Волков начал тормошить за плечо, заставил выпить горячую жидкость, пахнущую химозным апельсином, и Вадима понемногу отпустило. Он смог забыться без сновидений. Проснулся посреди ночи — почти три ровно. Свет горит только в углу — торшер. Волков спит в постели неподалеку, псина возле него на полу… Вадим с тихим стоном сел и свесил ноги. Он добрел до туалета, принял короткий, горячий душ. Показалось, что в сливе слишком много коротких светлых волос. Бедро там, где его цепанула когтями тварь, припухло и покраснело, но будь это заражение — оно бы уже давно ушло дальше. Так что просто аллергическая реакция… Зайдя в хозблок, Вадим заварил себе две чашки растворимого супа, выпил обе, обжигая язык и небо. Напился воды. Температура спала. У него все-таки была температура в последние два дня, от нее болела голова, от нее накатывало раздражение, сменяющееся слабостью. Он просто простыл. Интересно, Волков знает, что анализатор дает положительный результат лишь за неделю, а то и меньше, до мутации?.. Нет, простуда. А не лихорадка. Он никогда не был и не будет тварью, он точно иммунный. В хозблок заглянула и осторожно, тихо тявкнула дворняга. Вадим посмотрел на нее и усмехнулся: — Да не бойся, не обижу… Он достал с верхней полки хлеб и бросил на пол пару кусков. Дворняга накинулась на них, будто вечность не ела, хотя — уверен Вадим — Волков покормил ее первым же делом после того, как запер Вадима в спальне. Тест еще не сделал, а ее точно накормил… Вадим вернулся в кровать. — В порядке? — сонно спросил Волков. — Ага, — отозвался Вадим. — Холодно только все равно… Он укрылся одеялом. Услышал, как встает Волков, подходит к нему. Коснувшись лба Вадима, он сказал: — Вроде нет температуры. Вадим накрыл его теплую ладонь своей. Приятно как… Спросил, почти не думая: — Может, как в палатке?.. Волков убрал руку. Вадим уставился на него. Волков в одних трусах выглядел измученным — наверное, таким же изможденным, как и сам Вадим. Они вдвоем спаслись с погубленной базы, они проделали долгий путь, чтобы обнаружить на следующей полное отсутствие жизни. И завтра, едва они свяжутся с руководством по рации, им снова придется идти. Выгрызать свой шанс на выживание через снега и льды. Вадим поймал пальцы Волкова, и рука у него дрогнула. — Ты подкатываешь? — укорил Волков. — Угу. — Откуда у тебя только силы, — пробормотал он. Вадим и сам не знал. Только помнил, что ледяные ночи ему удалось пережить в обнимку с Волковым, каким бы нелюдимым бирюком он ни был. И Волков, словно все понимая, словно его мысли были синхронны с Вадимовыми, отбросил край одеяла и лег рядом. Тут же отвернулся, и Вадим обнял его со спины — горячего, почти обнаженного. Он накрыл их одеялом, положил ладонь на грудь Волкова. Сердце у него билось слишком быстро. Вадим прижался лбом к его загривку. Он не знал о Волкове ровным счетом ничего. Просто строчки биографии: родился, жил, служил. А что он за человек — Вадим понятия не имел. Но человек, видимо, честный и правильный, раз вытащил из воды, рискуя провалиться под лед сам… Человек, видимо, добрый, раз начал заботиться о бездомной собаке. Человек с горячим сердцем и холодными ногами — в этом Вадим убедился сейчас. И быть может, с этим человеком они умрут по пути. Вадим коснулся губами его шеи, и Волков вздрогнул. Но не оттолкнул. Дотрагиваясь до его горячей кожи губами, руками, Вадим исследовал его — и себя тоже; в последний год было не с кем сблизиться телами, а поначалу даже и не хотелось, в окружавшей их зиме не осталось места желаниями плоти. Но сейчас Вадим захотел познать человека так, как не расскажешь о себе ни в одном разговоре. Он целовал плечи Волкова, столкнулся с его губами — Волков повернулся к нему лицом, — и это было куда больше, чем те редкие слова, которыми они перебрасывались в течение двенадцати месяцев. Волков, оказывается, целовался жадно, страстно, и пальцы его касались талии, бедер, лезли между ними. Он прикусил губу Вадима, а Вадим в отместку — его шею, сжал зубами так, что мог бы и оторвать кусочек сочного, сладкого мяса… Мысль стрельнула — и тут же растворилась. Вадим зализал укус. Нет, нет, я человек, и желания у меня самые обычные, человеческие: потрахаться, поспать, вкусно поесть, выжить. Я не тварь и никогда ею не буду… Доказывая себе это, Вадим целовал грудь и живот Волкова осторожно, чтобы не задеть зубами даже случайно, а спустившись ниже, впился в бедро с внутренней стороны засосом. Облизал член, и Волков застонал, потянул за плечи обратно. Вадим опустился на него всем весом, протолкнулся языком в его рот. Обжигающий и твердый член Волкова прижимался к бедру. Вадим чуть сместился, чтобы его ствол лег вдоль члена Волкова, толкнулся. Волков — в ответ. Целуясь, терлись друг о друга как подростки, только недолго — тела изголодались по прикосновениям. А во второй раз — медленнее. Вадим, собрав сперму на пальцы, скользил вместе с нею по члену Волкова, думал — надо было так раньше, у них могло бы получиться с чувственным танцем, и Волков дал бы ему все, дал бы везде… Но пока — пока только рукой, Волков — своею в такт. И целоваться, целоваться… Так и заснули — с животами в засохшей сперме, сплетясь в объятиях. К утру снова начала подниматься температура, Волков выскользнул из постели и, закутавшись в свое одеяло, босой пошел в хозблок. Вадим потянулся за ним. Выпив чаю с бутербродами, переглянулись. Пора выходить на связь. Комната связи тоже была нетронута. Слой пыли покрыл рабочий стол, на котором стоял радиоузел. Вадим сел. Сверился с частотой по памяти, поднес тангенту ко рту и позвал: — Вызывает группа эпсилон-бета, майор Драгов. Прием. Пару секунд они с Волковым вслушивались в тишину, прерываемую шипением. — Эпсилон-бета, штаб на связи, — отозвался бодрый мужской голос. — Прием. — Мы на базе эпсилон-икс, — сказал Вадим. — Эпсилон-бета уничтожена тварями. Эпсилон-икс пуста. Предполагаем, что все сотрудники мутировали и ушли. Он не дождался ответа и, переглянувшись с Волковым, спросил: — Прием? — Майор, — ответили ему, — вся информация… — С эпсилон-бета на жестком диске. Икс тоже скопируем. Нам нужна помощь. Эвакуация, — сказал Вадим. С той стороны помолчали. — Сколько вас? — наконец спросил штаб. — Двое, — вздохнул Вадим. После очередной паузы штаб велел: — Связь в пятнадцать ноль-ноль по Москве. Отбой. — Конец связи, — тоскливо согласился Вадим. Опустив тангенту на крепление, он посмотрел на Волкова. Спросил: — Кинут нас? — Вряд ли. Им нужны наработки, — ответил Волков. — Пойдем нормально поедим… Жесткий диск, едва не утонувший вместе с Вадимом в реке, они не стали проверять. Нашли на базе другой, и Волков занялся копированием информации, а Вадим снова лег, попросив разбудить его к трем часам. Температура накатывала словно волнами. Сначала — невысокая, но неприятная, когда ломит все кости, когда болит голова и слабость размазывает по кровати. А ведь когда-то кто-то говорил Вадиму, что секс — это лучшее средство от простуды, так почему он не помог?.. Может, нужно повторить?.. Потом — температура спадала, чтобы выскочить за тридцать восемь, чтобы заставить метаться по мокрой от пота простыне. Жар нарастал, и Вадим безропотно выпил предложенный Волковым порошок от простуды. Ненадолго помогло. Вадим приложил ко лбу ладонь Волкова — на этот раз она показалась прохладной. Он, потираясь лбом о его руку, спросил: — Откуда ты знаешь, что мутировавшие уходят перед тем, как стать тварями? Почему они из городов не ушли? — Я же не сказал, что далеко уходят, — возразил Волков. Ему, наверное, не хотелось рассказывать, но Вадим ждал ответа: во время разговора он не заснет, а сон от температуры был мучительным, поэтому нужно держаться. Вздохнув, Волков произнес: — Один мой близкий человек… сначала его лихорадило, а потом, когда появились первые признаки мутации, он пытался сбежать из дома. И в один момент ему это удалось. Он не вернулся. Вадим поцеловал пальцы Волкова. Они уже потеплели, и ладонь его не дарила блаженства, как несколько минут назад. Вадим через силу сел и уткнулся лицом в живот Волкова. Тот все стоял рядом, не пытаясь присесть или отстраниться. Он обнял голые плечи Вадима. Значит, он еще до базы столкнулся с тварями очень близко… — Если ты знал, что это мутация… — осторожно начал Вадим. — То почему сразу не убил? — Ну, нам же обещали лекарство, — хмыкнул Волков. — У тебя все просто так. Собаку — застрелить, близкого человека — застрелить, кабы чего не вышло. Мне тогда и тебя нужно застрелить, а то ты второй день лихорадишь… — У меня простуда после купания в речке, — проворчал Вадим. Он обвил талию Волкова руками и, отклонившись назад, посмотрел ему в глаза снизу вверх. Сказал негромко: — Волков, пообещай, что пулю в лоб мне пустишь, если я начну мутировать. Обещаешь? Волков, наградив его долгим взглядом, проронил: — Обещаю. Пойдем, почти три уже… Его “обещаю” отдалось в груди, как гул огромного колокола. Ну да, к нему-то Волков не привязан, как к дворняге или какому-то там близкому… Волков прав: если Вадим через пару дней начнет сходить с ума, то проще пристрелить, как бешеного пса. Потому что идти с тварью под боком — так себе затея. И все равно в груди гадко саднило. Вадим знал, что за ними не вышлют транспорт: нет еще такого вездехода, который пролез бы через заснеженные леса, переставшие быть безопасными. Поэтому приказ двигаться к заброшенной железной дороге воспринял без разочарования. Зато Волков посмотрел на него обеспокоенно и потянулся к тангенте, но Вадим увернулся, мотнул головой: нет, говорить буду я. — Приказ понял, — сказал он. — Завтра в девять утра выдвигаемся. Когда он завершил сеанс связи, Волков спросил: — Ты дойдешь? Снова сутки идти. С такой погодой — двое. Вадим посмотрел в окно. Завьюжило, от ветра качались деревья вдалеке. — Дойду, — сказал он. — Только порошки захватить с собой нужно… Он измерил температуру. Она подходила к сорока. Прежде чем вернуть термометр в аптечку, он стряхнул до тридцати семи. Если Волков найдет его, то подумает, что все в порядке. А может, самому пустить пулю в висок? Что это за простуда такая — с огромной температурой, но без кашля, боли в горле и насморка? Воспаление легких? Да нет, воспаление хитрости… Нет, тест же показал — он не мутирует. Он не превращается в тварь. Он слишком много тварей убил, чтобы стать одним из них. Вадим принял холодный душ, постепенно выворачивая кран все больше вправо, чтобы вода стала еще прохладнее, и ему ненадолго стало легче. Он поймал Волкова на кухне, там же усадил на стол, наклонился к его бедрам и взял в рот — я же человек, а человек хочет трахаться, спать и есть… Аппетита не было, но вот плотское желание взыграло, Волков лег спиной на стол, поставил стопы Вадиму на плечи, и мешала только дворняга, зачем-то их облаявшая. В девять утра на следующий день они покинули базу. Теперь Олег тоже нес у сердца жесткий диск. Подумав, Вадим отдал ему и свой. Криво усмехнулся и пояснил: — Ты как-то удачливее, верю, что ты их лучше сохранишь. Про себя добавил: а вдруг это не простуда, и я уйду вместе с информацией, которая нужна людям. До темноты шли бодро, хотя и неторопливым шагом. Порошки уже не сбивали температуру, Вадим горел весь, от кончиков пальцев ног до макушки. Он снял шапку и, вытерев ею пот со лба, сунул ее в карман. Поймал подозрительный взгляд Волкова и оправдался: на мозги давит, сейчас надену… Легче ему не стало. Ночь он почти не спал, только маялся, думал выйти и растереть лицо снегом, но побоялся разбудить Волкова, а Волков не станет разбираться, Волков решит, что перед ним тварь и пустит пулю в лоб, да, нужно держаться осторожнее, чтобы никто никогда не заподозрил, иначе… Вадим все-таки потянулся к выходу из палатки, но завозилась чертова дворняга, еще чуть-чуть — и залаяла бы, и он остался. Едва дождался звонка будильника. Подскочил — и прочь из палатки на свежий воздух. Хорошо, как хорошо, пот превращается в тонкую корочку льда и тут же тает, стекает по горящему огнем лицу… В спину ударил голос Волкова: — Поесть не хочешь? Вадим вздрогнул. Нет, он не хочет тушенку, не хочет батончик, не хочет прессованный высушенный хлеб, он не отказался бы от стейка, чтобы с кровью… — Хочу, — соврал он и под пристальным взглядом Олега запихивал себе в глотку еду. Простуда, вспомнил он и выпил порошок. У него заплетались ноги. Он потерял счет тем разам, что останавливался и просил дать ему передышку. Прижавшись лбом к очередной сосне, стоял и пытался отдышаться, и все тело сотрясала дрожь, накатывала слабость, он смотрел на спутника — и с трудом вспоминал его имя. А, Волков… точно, добренький, наивный Волков, который зачем-то вытащил его из реки, надо было в ней утопить… Он шел. Темнота надвигалась стремительно, а может, это только у него перед глазами все гасло, потому что Волков все не останавливался, упрямо пер вперед, к заброшенной железной дороге, где их будет ждать целая машина, нет, целый фургон мяса… Им снова пришлось устроиться на ночлег. Температура немного опустилась, и Вадим зашептал: — Я же торможу тебя. Едва иду. Отправляйся один. Спасешься. А за мной пусть через неделю приезжают, как раз доползу… — Прекрати, — строго сказал Волков. — Завтра днем будем у путей. Все, Вадим, спи, я тоже устал… Ногти отросли и заострились. Все тело зудело. Вадим расстегнул куртку, залез ладонью под свитер, чесался до крови, чесался всласть, ногти прорывали кожу и высвобождали что-то другое — странное удовлетворение, подобного которому Вадим в жизни не испытывал. Он, уже не скрываясь, разделся почти догола, исчесал все тело, и ему стало хорошо, почти великолепно, вот только жар… Он тихонько вылез из палатки. Нет, рядом нельзя, рядом этот… Побрел прочь. Оглянулся. Палатку в темноте он уже не видел. Он лег на снег, зарылся в него, холодный, приятный… Зуд прекратился, жар спал… Тихо, снежно… Мешает только лай вдалеке, но если зарыться поглубже, то он его больше не услышит, он немного полежит — и… Лай становился все ближе. Он оттолкнул его, заворчал, опять накидал на себя снега. Лай раздражал. Вот если выбраться ненадолго, свернуть голову тому, кто издает эти звуки, и обратно… Он не успел. Он только начал вылезать из кокона — и ему заломили руку, к лаю добавился крик — он не разобрал слов, слова вообще начали терять смысл. Рука, боль, жар, рык. Ожог на запястьях. Темнота, свет в лицо, потасовка. Мордой в пол. Ах, сука, так я тебя… Укусил — а его по зубам. Сплюнул с кровью. Оскалился. А потом — еще раз темнота. Он пришел в себя, когда уже было светло. Над ним проплывали верхушки деревьев. Двигались плавно, небо серело без намека на солнце. Вадим скосил взгляд. За ним бежала дворняга. Он завозился, попытался вырваться. — Не рыпайся, — услышал он ледяной голос. Вадим вывернул шею. Его, связанного, волок за капюшон Волков. — Ты что творишь? — сипло спросил Вадим. — Развяжи меня! Отпусти! — А ты опять сбежишь ночью? — зло спросил Волков. Он отпустил капюшон, и Вадим упал затылком в снег. Перевернувшись, он сел на колени. Подергал руками, связанными за спиной. Лодыжки тоже перехватывал ремень. Дворняга с лаем запрыгала вокруг него. — Не помнишь? — спросил Волков. Вадим помотал головой. О чем он?.. Волков мутирует, точно. Он почти стал тварью и тащит Вадима, чтобы зажарить повкуснее. Нет, бред, твари так никогда не поступают… Волков присел рядом с Вадимом на корточки и сказал: — Ты ночью разделся догола и убежал. В сугроб закопался. У тебя все тело в кровавых расчесах. Вадим помотал головой: — Нет. Ты бредишь. Развяжи сейчас же. Сейчас, я сказал! — рявкнул он и со всей силы дернул руками, но только вспорол запястья краями ремня. — Ударю, — коротко сказал Олег. — Вырублю, как ночью. Так что молчи и наслаждайся… Он толкнул Вадима в плечо коленом, схватил за капюшон и снова потащил. Вадим орал, ерзал, сопротивлялся, бился, дворняга непрерывно гавкала, он пытался дотянуться до нее ногами и ударить, Волков тащил его и обещал врезать. Наконец он выдохся и остановился отдохнуть. Сунул Вадиму кусок хлеба в рот. Вадим выплюнул. И вспомнил. Снег. Прохладный, чистый снег… Он лег щекой на снег, закрыл глаза. А вот и температура, ненадолго отпустившая… Кажется, даже заснул, потому что очнулся от движения. Верхушки деревьев смазывались, по венам бежал огонь. Его разрывало на части изнутри, клетки бешено делились, и ногти стали такими длинными, что он почти мог разрезать ими ремень, сковавший запястья. Если пилить… пилить очень долго… то получится. Он освободится, он уже почти свободен — внутри такая легкость, как давно не было, он еще до темноты станет свободным, рванет, прыгнет подальше от этого куска мяса, наберется сил — и сожрет его, станет еще сильнее. Жрать, рвать, холод, хо-о-олод… Темно. Он зарычал, рванулся, почуял — близко, близко его стая, ревут, воют, он тоже завыл, я здесь, здесь мясо, пища, здесь… Собачий вой. Дикий, отрезвляющий. Он поднял голову, борясь с тошнотой, борясь с жаждой вонзить зубы в сырой кусок мяса — коровы, свиньи, неважно — и увидел. Увидел, как Олег отчаянно сражается против тварей, как он отступает, меняет рожок, кричит, отброшенный в сторону ударом, как бросается на тварь дворняга, цепляется зубами за руку, а та отшвыривает ее. Вадим, закричав, рванулся вперед — не защитить, так хотя бы отвлечь на себя, чтобы Олег перестрелял всех, пока тварь будет жрать Вадима… Треск автомата — и твари упали черными горгульями в снег. Олег, тяжело дыша, приблизился к Вадиму, упал на одно колено, молча его ощупал в полутьме, встал, позвал: — Маша! Маша, девочка! Маша, где ты?.. Он все звал и звал, а Вадим мычал — забыл, как произносить слова. Мычал — вот она, ее тварь швырнула, и она ударилась о дерево, упала и больше не шевелилась… Он пополз, извиваясь, к ней, Олег рявкнул на него, велев не двигаться, и даже наставил автомат, но Вадим все равно полз, и сознание сузилось до точки, до одного маленького серого круга, в котором лежала собака Маша, пытавшаяся защитить своего хозяина. Вадим съежился рядом с ней, зажмурился, заплакал. Он плохо помнил и еще хуже понимал. Спина промокла, замерзла. Кожа горела. Мясо пахло. Олег пах мясом. Железо тоже пахло, железные палки, две длинные, бессчетное количество коротких. Пинок в ребра. — Не жилец. Щелчок предохранителя. — Нет! Крик. Падает пистолет. Мясо помоложе говорит мясу застарелому. Жарко. Слюни капают. Доказывают. Черным длинным когтем подцепить ремень… а вместо него — железные кольца. Кровь пахнет железом. Мясо. Богато железом. — …вакцина. Испытайте на нем. Вам же нужен подопытный. Умрет — ладно, он и без вакцины бы умер. А если выживет? Я его зря тащил?! — голос срывается на крик. — Он живой человек, он военный, как вы, как я, он же… Вязки все крепче. Острая боль в локте. Слюна капает с оскаленных зубов. Я вас всех… каждого… на куски… Глухая темнота. Сознание вспыхивало иногда. В машине на кочке. В камере, когда вцепился зубами в решетку. В палате, когда открыл глаза, и от белого света слезы покатились из глаз. Но все это были редкие проблески. По-настоящему он пришел в себя, когда обнаружил, что привязан к постели, а рядом с ним — еще три таких же счастливчика. Голову удалось повернуть. Хотел спросить: ребят, че за дела, что с нами делают? Но во рту так пересохло, что ни слова ни удалось выдавить. Он замычал, задвигал стопами и пальцами рук, привлекая к себе внимание, и перед ним появился врач в белом халате, что-то кольнул — и он опять отрубился. В следующий раз с ним обошлись мягче. Поинтересовались его именем и датой рождения, спросили, что он последнее помнит. Вадим, подумав, сказал: — Маша умерла. Собака Олега Волкова. Врач покивал и начал спрашивать название столицы их страны, имя президента и какой сейчас год. Вадим отвечал старательно, но потом ошибся с месяцем — промахнулся аж на два, не февраль, оказывается, а уже апрель. Он выпалил: — Так сколько вы меня здесь держите? Что со мной случилось? И понял, что должен был задать этот вопрос самым первым. Что со мной случилось. Память возвращалась неохотно. Он вспомнил базу — свою, разгромленную. Чужую — покинутую. Вспомнил, как обманывал себя, что это не лихорадка, а простуда, и вовсе он не хочет откусить от Волкова кусочек и сожрать… А потом, кажется, Волков тащил его на себе. И, видимо, спас. Помогла информация с жестаков, которые они вынесли, или ученые из штаба сами нашли лекарство, — не так уж и важно. Главное, что он заново научился сидеть, самостоятельно глотать еду и воду, ходить. Он оправился настолько, что к нему стали пускать посетителей. Первые его испугали. Они спрашивали, каково это — быть первым человеком, излечившимся от мутации, и совали под нос диктофоны. Он запаниковал, и бдительная старшая медсестра увезла его кресло-каталку (он все еще с трудом передвигался, мешала слабость). Изредка к нему заходили врачи, писавшие научные работы. Им он честно рассказывал все, что знал и помнил. А потом… потом ему сказали, что в комнате отдыха его ожидает друг. Он удивился: друзей у него давно не было, только приятели. Но все-таки пошел. Иногда цеплялся за поручни у стены, но в целом передвигался уже неплохо. Он шагнул через порог комнаты отдыха и замер. Это же Волков. Коротко остриженный, в светло-розовой рубашке и брюках, но — Волков. Вадим осторожно присел в кресло напротив него. Не удержался и ткнул ему в грудь пальцем. Ух ты. Настоящий. — Ого, — выдохнул Вадим. — Ты… — Что-то не так? — насторожился Волков. — Так, — мотнул головой Вадим. — Просто… я ж вроде как сожрать тебя грозился. А ты пришел. — Ну, мало ли чего ты там бормотал в бреду, — отмахнулся Волков. — Я только сейчас смог отпуск взять и вырваться к тебе. Как ты? — мягко спросил он и, протянув руки, взял ладони Вадима в свои. Вадим вздрогнул. Он все еще помнил, как хотел заняться сексом с Волковым, чтобы доказать себе: я не мутировал, я не стал тварью. А сознание уже менялось. Он не понимал, какому риску его подвергает. Он прошептал: — Прости. Надо было бросить меня. — И прийти в штаб без подопытного для вакцины? — улыбнулся Волков. — Черт, Вадим, я месяц думал, что угробил тебя. Что лучше бы и вправду оставил, и ты стал этим существом, и жил себе… — Лучше смерть, — вздрогнул Вадим. — Спасибо, Волков. Спасибо, Олег. Вадим поднес его руки к губам и поцеловал костяшки. Волков облизал губы. — Может, когда тебя выпустят… сходим куда-нибудь пообедать? — спросил он. Вадим улыбнулся. Да, подумал он. Пообедать. И поужинать. И выпить. И все за мой счет, потому что ты спас мне жизнь. И потому что терпел меня. И потому что твоя собака из-за меня, ведь я был обузой… Он нервно набрал воздуха в грудь. — Я тебе сильно задолжал. Я приглашаю. Он опять поймал ладонь Волкова. Нелюдимого, оставшегося загадкой Волкова, но теперь Вадим дорого бы отдал, чтобы узнать его, чтобы понять, зачем он спас неприятного, солгавшего ему человека. Вадим вдруг вспомнил о своем везении — о том, как он выжил на базе во время мясорубки. Нет, настоящее везение — это то, что Волков тоже в живых остался. Без Волкова он бы загнулся. Он так и не произнес ничего больше вслух. Он держал ладони Волкова в своих и смотрел на него, а тот изучал его в ответ, лишь изредка замечая: ты похудел, зато глаза уже здоровые. Ты на меня очень ругался, но в итоге вроде ничего. Не зря тебя отстоял… Вадим слушал и улыбался. Его выписали через две недели, обязав приходить в больницу на анализы каждые три дня. Он легко согласился. Что угодно, только выпустите… Выйдя на крыльцо больницы, он остановился и вдохнул полной грудью. Воздух пах весной. На деревьях набухали почки. Он заметил беспородного щенка, обнюхивавшего мусорку; он и раньше наблюдал за ним из окна палаты. Присев на корточки, Вадим подманил его, собрав щепотью пальцы, и наивный щенок подбежал к нему. Вадим схватил его и, держа на вытянутых руках, рассмотрел. Не похож на бродяжку Волкова. Но тоже смешной и нелепый. Дышит, высунув маленький розовый язычок, и глядит, выпучив глаза. Вадим прижал его к груди, подошел к сторожке у проходной и спросил, можно ли забрать щенка. Сторож, мельком глянув, разрешил. А за проходной ждал Волков. Вадим представил, как подойдет к нему и скажет: это тебе. Представил, как Волков улыбнется, растает и хоть немного утешится, заботясь о новой собаке. А потом они пообедают, а потом заедут домой к Вадиму, чтобы оценить, что осталось от квартиры после двух лет пандемии… И все сложится. И будет хорошо. Как именно — Вадим не знал, но почему-то был уверен, что им с Волковым повезет. Повезет. КОНЕЦ