дотла.

      Ледяной порыв ветра пронизывает до костей, заставляя идущего омегу дрожать как осиновый лист.       Чонгук обнимает себя руками, тем самым старается хоть немного согреться, но у холода другие планы: он только усиливается. Ступни перестали чувствоваться — омега выбежал в одних носках, которые превратились за долгую бездумную ходьбу в коричневое нечто, пропитанное грязью и влагой.       Это сродни суицидальной попытке, не иначе, однако в ту секунду «икс» ему было всё равно. Замерзнуть здесь, под открытым ночным небом, казалось предпочтительнее, чем оставаться там, где воздух был пропитан ядовитой горечью, разрушительностью и табаком.       Чонгук останавливается в метре от внушительных ворот высокого загородного коттеджа, из которого сбежал, как только представилась возможность.       Очередная. Наверное, это уже десятая попытка за три недели — попытка вырваться на свободу из кромешной темноты, где его держали.       Омегу тихомолком оглушили, прежде чем похитить, когда алкоголь из неприметного ночного клуба затуманил разум и лишил возможности сопротивляться. А потом пришёл он — личный палач, с дикостью распявший его на смятых простынях.       С усилием Чонгук жмурится, выдыхает со свистом, стремясь избавиться от калейдоскопа воспоминаний о раскосых антрацитовых глазах, присущих диким хищникам, что притягивают его.        Абсурд. Болезнь. Помешательство.       Он не может понять, почему снова и снова возвращается к этому психически больному человеку, словно тупорылый щенок. Каждый блядский раз, когда омега находит идеальную возможность сбежать, что-то неадекватное внутри него тянет назад — к нему, к тому одержимому проявлению… Чего?       Любви, как хрипло шепчет на пике ярких кульминаций палач, вбивающийся яростными толчками между его угодливо раздвинутых ног.       Впившись до отрезвляющей боли ногтями в свою прохладную ладонь, Чонгук делает несмелый шаг вперёд. Только вот колени мигом подгибаются, отчего опускается на сырую землю, чувствуя, как голова идёт кругом от потока мыслей.       В частности — от собственной никчёмной слабости, которую против воли взрастил в нём тот, кто называет его ласково — пташка.       Интересно, думается ему, Субин потому-то и повёлся на альфу? Из-за аномально красивой внешности, филигранному умению распадаться на крошечные атомы в его объятиях?       Ответа на свой вопрос Чонгук никогда не узнает, ведь друг покончил с собой в прошлом месяце, спрыгнув с крыши высотки. Наивный Субин не справился с безответной влюблённостью, ставшей цепной реакцией до трагических последствий.       Чонгук, проигнорировавший звонок, который стал последним в жизни его друга, не испытывал скорби — и пусть это звучало ужасно. Он не чувствовал печали от утраты человека, который постоянно назойливо звонил, с восторгом делился о том, что он наконец обратил на него внимание, подмигнул или угостил стаканчиком его любимого кофе.        Субин и не подозревал, что его первый страстный секс с известным прокурором города обернётся для него чем-то ужасающим. Не каждый же рождается с даром предвидения. А Чонгук, будучи совершенно равнодушным к происходящему, даже не догадывался о том, что альфа, чьи мускулистые плечи вызывали у Субина настоящие спазмы восхищения, принадлежит к клубу, где его члены пускают по кругу преподнесённую дань, будто это обычное дело.       Ким Тэхён выбрал Субина в качестве игрушки для своих друзей, которую не жалко запятнать и лишить желания продолжать своё существование.       Альфа, безжалостно раздавивший морально его друга в тот роковой день, когда тот решился на последний прыжок, теперь обратил свой аппетит на Чонгука. Впервые, не воображая внешность загадочного мужчины, омега увидел того в полицейском участке, когда расследовали дело о суициде Субина, вокруг которого витали неясные несостыковки.       Однако между ними есть одно важное различие — Тэхён не позволит Чонгуку стать очередной жертвой дружков-насильников. Не будет безучастно стоять в стороне и наблюдать с безразличием, как его терзают изнутри, размашисто тараня раз за разом членом неподготовленный сухой задний проход, пока он захлёбывается отчаянными воплями всё прекратить.       Отнюдь.        У Тэхёна сносятся тормоза под напором эмоций, любви, болезненной и зависимой, как наркотик, от которого невозможно отказаться. Чонгук читает альфу по его холодными глазам, а оттого не сомневается по поводу чужих чувств и того, что тот не разрешит никому к нему прикоснуться и пальцем.       Они оба — несомненно больные ублюдки, к которым можно отнести синоним «психопатия». Которым заказаны места в психбольнице подальше от здоровых людей.       Любовь и ненависть прочно переплелись в крови омеги, из-за чего чувство самосохранения кажется нулевым — Чонгук же не бежит подальше от палача, а, наоборот, возвращается, сука, обратно, чтобы умереть и возродиться, подобно фениксу.       Пока Тэхён пропадает за пределами коттеджа и вершит правосудие в залах суда, в голове Чонгука разыгрывается одна и та же возбуждающая сцена — как он душит его собственными руками, упиваясь закатившимися глазами и предсмертным хрипением.       Но стоит альфе переступить порог спальни, шипучая ненависть тает от зудящего желания. Чонгук самозабвенно теряется ночами в объятиях палача, стонет надрывно-умоляюще и цепляется за него так, будто исчезнет, если не почувствует путающую разум тяжесть мощного тела над собой.       Громкие стоны смешиваются с глухим шёпотом ненависти, создавая страстную симфонию. И тогда клетка, в которой его заперли, не кажется угнетающей, она становится тёплой и восхитительной.       Любовь и ненависть к Тэхёну — часть одной золотой монеты, и Чонгук не может выбрать сторону.       Бросив взгляд в окно на втором этаже, где горит призывно свет, сердце начинает биться с бешеной скоростью. Облизав наверняка посиневшие губы, что дрожат от минусовой температуры, Чонгук поднимается на ноги, дабы направиться прямиком к разозлённому хищнику, чьи лапы сожмут его до хруста костей, насыщенные отпечатки на коже оставят.       От этих мыслей его внутренности сжимаются от волнения. Чонгук распахивает двери коттеджа, и поток тёплого воздуха, исходящего от камина, мгновенно окутывает его, словно мнимым уютным одеялом. Делает шаг внутрь, но ноги отказываются слушаться — холод, проникающий в каждую клеточку его тела, не покидает его даже здесь.       С трудом поднимаясь по лестнице, Чонгук ощущает, как воздух в лёгких становится всё более разреженным, а давление на груди усиливается с каждым шагом. И вот на втором этаже его взгляд останавливается на величественной тени, растянувшейся на паркетном полу. Сердце омеги замирает от волнения, и он, судорожно сглатывая, поднимает глаза. В полумраке стоит Тэхён с проницательным, проникающим в самую душу взглядом, с которым он встречается. Антрацитовые глаза альфы сверкают как два ярких огня, готовые поглотить всё вокруг, и в этот момент время будто останавливается.       Губы Тэхёна, облокотившегося плечом на дверной проём спальни, изгибаются в улыбке — одновременно дерзкой и предвещающей расплату. Он смотрит на Чонгука с лёгким налётом насмешки.       — Вот скажи-ка, не устал ещё от меня бегать? — спрашивает альфа, его голос хрипловат, и он явно подвыпивший. — Всё равно же, как по незыблемому сценарию, возвращаешься ко мне.       Чонгук чувствует, как по телу пробегает очередная порция дрожи от звучания этих слов, но омега игнорирует давление, вызывающее пламя внутри.       Вскидывает подбородок, стараясь выглядеть уверенно, и равнодушно чеканит:       — Не заблуждайся. Я просто выхожу подышать. Ты же, отпрыск Сатаны, меня всё равно из-под земли достанешь. Проходили через это.       Тэхён криво усмехается на очередную дерзость, льющуюся из чувственного рта, медленно приближаясь к парню, что замер на месте, словно каменное изваяние. Сильными руками обвивает тонкую талию, резким движением прижимая того к себе, и Чонгук, упорно поджав губы, ощущает обжигающий огонь сквозь ткань одежды.       — Но не расслабляйся, — продолжает, сохраняя крохи спокойствия, пусть и сжатые в кулак пальцы охватывает тремор. — Я жду момента, когда лично тебя убью, Тэхён.       — Убить меня? Интересно, как ты это собираешься сделать?       — У меня есть свои методы, и делиться ими я не собираюсь.       — Ты знаешь, что я могу сотворить с тобой. — Не вопрос, утверждение, цепко напоминающее про случай с навсегда юным Субином. Наклоняясь чуть ближе, Тэхён опаляет горячим дыханием омежье ухо. — И ты готов к таким последствиям ради безрассудной попытки убить меня? Брось, пташка, ты никогда не осмелишься на такой поступок.       Чонгук прикрывает веки, незаметно вдыхая мускусный запах альфы, олицетворяющего опасность, дикость и силу. Но именно это притягивает его сильнее всего, словно неодимовым магнитом, отчего изо дня в день внутри него бушует буря эмоций — страх, жгучее желание, ненависть и любовь.       Наблюдая, как омега с гудроновыми ресницами трепещет от волнения, Тэхён вдавливает пальцы в его щёки, поднимая голову Чонгука к себе. Альфа медленно дышит в распахнутые губы, ожидая, когда тот наконец встретит его взгляд с уязвимостью. Как только их глаза соприкасаются, Тэхён произносит веское:       — Знаешь, пташка, в чём заключается твоя главная ошибка? Ты всё ещё питаешь надежду покинуть этот дом, неустанно демонстрируя свою строптивость. Но я вынужден тебя огорчить: ты никогда не сможешь убежать от меня. И отказаться от своих чувств ко мне, к своему личному дьяволу, которые ты так старательно подавляешь, тоже не получится.       Задыхается. Чонгук задыхается, чувствуя, как плотный ком подступает к горлу.       И он сдается. Опять. Не может не, когда Тэхён так на него смотрит, властно касается кожи, вызывая трепет ожидания и восторга.       Чонгук для Тэхёна — желаемый трофей, который будет покорён и обласкан. Омега знает, что альфа прав — чувства, которые он так старательно скрывает под ледяной маской упрямства, только накапливаются, подобно буре, готовой вот-вот разразиться.       Поэтому любые размышления он откладывает на потом, не сейчас будет заниматься саморефлексией, когда готов отдаться альфе целиком. Чонгук первым тянется к губам, но ему не позволяют сделать это. От этого парень хмурится, потерянно скользя взглядом по смуглому лицу, ища ответ в его чертах.       — Ц, а выдержки тебе не занимать, Чонгук. — Отстраняется и, самодовольно ухмыляясь, завороженно проводит ребром ладони по бархатной щеке. Сладкое торжество кипит в венах Тэхёна, который всегда знал, что рано или поздно омега сломается, добровольно окажется в его власти. — Пташка, открою тебе маленький секрет: если ты так будешь постоянно исчезать, я действительно могу рехнуться. Тогда даже твоя милая мордашка не спасёт тебя. Поэтому за непослушание ты должен извиниться.       — И что ты от меня хочешь? — дрогнувшим голосом спрашивает Чонгук, своими большими круглыми глазами, похожими на бездонные кратеры, вспаривая что-то донельзя животное в душе мужчины. Парень готов на всё, даже предстать жалким и нуждающимся, лишь бы получить желаемое, настойчиво посылающее вибрации внизу впалого живота.       — Покажи, как ты искренне сожалеешь, что вновь удумал от меня сбежать. Не заставляй меня разъяснять очевидное.       От этих слов, произнесённых с такой настойчивостью, омежье сердце забилось быстрее, так, что, кажется, выпрыгнет из глотки кровавым ошмётком. Дыхание стало прерывистым. Напряжение мигом нарастает в теле Чонгука, заставляя его колени подгибаться.       Тэхён подходит ближе, и его присутствие подавляет, отчего разряды тока пробегают по позвоночнику. Чонгук в сотый раз убеждается в том, что властный тон альфы сносит ему голову грязным влечением. Власть Тэхёна над ним не только физическая; она эмоциональная и сексуальная. Как магнитное поле, безропотно притягивающее его к нему.        В конечном итоге колени омеги не выдерживают плотного феромонового давления, и он медленно опускается на пол, ощущая, как голодно антрациты глядят на него сверху. Тэхён смотрит на Чонгука с неприкрытым удовлетворением, едва ли не утробно рокочет от понимания, что добился своего — приручил к себе омегу.       Тэхён тянется ладонью к пригожему лицу омеги, и тот незамедлительно, словно преданный зверёк, ластится к ней, не разрывая с альфой искрящего зрительного контакта. Горячая волна возбуждения прокатывается по телу мужчины, настойчиво пульсирует в паху, когда Чонгук, чувствующий нарастающее желание, спешно принимается расправляться с его пряжкой на ремне.       Звук щелчка, вжиканье молнии, и брюки вместе с боксерами оказываются приспущены, открывая доступ к ровному, уже полувставшему члену. Нетерпеливо облизнув сухие губы, омега обхватывает правой рукой донельзя горячий орган, с трудом помещающийся в кулак. Задерживает дыхание, сверху слыша протяжный вздох, а затем, немного приподнимаясь на коленях, со вкусом проходится языком вдоль длины, собирая терпкий вкус мужчины, который вплетает ему в взъерошенные волосы пальцы.       Тэхён бразды правления не перетягивает на себя, не надавливает на затылок для того, чтобы Чонгук сквозь характерное бульканье давился его членом в глотке. Он лишь лениво играется с шоколадными прядками, пока омежьи алые губы смыкаются на влажной головке.       Оба прикрывают глаза, отдаваясь вожделению, заставляющему Чонгука без времени себе на раскачку оживлённо двигать головой, чавкая обилием слюны, при этом усердно втягивать щёки, лаская языком выпуклые вены.       — Великолепное зрелище. Настолько, что я хочу наблюдать за ним вечно, — с придыханием хрипит Тэхён, неотрывно наблюдая, как пропадает между заалевших, растянутых вокруг его члена губ. — Смотри на меня, Чонгук. Запоминай, высеки, блять, себе на подкорке, кому ты отсасываешь так жадно, — требовательными нотками в рычащем голосе.       Дождь стучит по карнизу, создавая ритмичное сопровождение к происходящему. Единственный свет, пробивающийся из спальни, мягко освещает две фигуры, оставляя коридор в густой тени сумерок.       Заворожённый тем, что Чонгук, открыто стоявший на коленях перед ним, мычит, посылая вибрацию по члену, Тэхён выделяет всё больше своего феромона. Пряный мускат заставляет парня чуть ли не скулить, пока между его ягодиц собирается липкая влага, пачкающая бельё. В чёрных глазах Чонгука блестят слёзы удовольствия, волнами накрывающего омегу, словно мощные прибои, в то время как в глазах альфы сверкает золото чистого восхищения. Оно расширяет зрачки, да так, что и радужек вовсе не видно.       Сквозь пелену морока Чонгук, как было велено, поднимает затуманенный взгляд на Тэхёна, чья нижняя челюсть напряжена так, что скулы чётко выделяются, и, расслабив горло, пытается принять пульсирующий член полностью. Однако закашливается и жмурится до белизны, царапая ногтями поджарые смуглые бёдра мужчины в попытке отползти, дабы вдохнуть необходимый кислород полной грудью.       Вот только Тэхён не позволяет осуществить задуманное, наматывая блестящую копну омежьих волос на кулак и с напором глубже проталкиваясь в тёплый рот. Поиграли слегка в неторопливую нежность и хватит. Двигает тазом активно, сразу же задавая быстрый темп, из-за которого Чонгук шумно хрипит, гортанные звуки издаёт, когда об стенку горла ударяется головка, заполняя крупным размером всю ротовую полость.       Лицо заливает дорожками слёз, и омега, чью голову крепко фиксируют на месте, не давая возможности шелохнуться куда-либо, хнычет на члене сдавленно и жалко. Слюна, смешанная с природной смазкой, стекает с уголков губ вязкими ниточками. Дышать становится нечем, а вдохнуть носом не получается из-за непрекращающихся хлюпающих толчков. Сознание начинает плыть, грудь и живот содрогаются в спазмах.       Но Чонгука, закатывающего глаза в небывалом наслаждении, кроет от того факта, что им грубо, по-животному пользуются, доминируя. Его будто бы заживо пожирает хищник. Сильный и безжалостный. Окутывающий удушающим потоком превосходства над ним.       — Посмотри на меня, — слышит пробивающееся сквозь шум в ушах Чонгук. — У тебя проблемы со слухом? — И он с трудом открывает глаза, но слёзы всё равно мешают ему сосредоточиться на лице мужчины. — Как же тебе подходит быть с моим членом во рту. Выглядишь просто по-блядски. — И Тэхён пару раз вбивается настолько глубоко, чем вызывает рвотный рефлекс, после чего выходит и приказывает: — Держи рот открытым.       Чонгук порывисто дышит и совершенно распалённо взирает на то, как Тэхён обхватывает влажный член своей широкой ладонью, начиная надрачивать перед самым его лицом. Внутри омеги разгорается самый что ни на есть настоящий пожар. Он не может отвести взгляд от спешных движений по пульсирующей плоти, впиваясь ногтями в свои ляжки, чтобы отстрочить собственный оргазм. Спровоцированный без стимуляции, просто от того, что его неистово трахали в рот, как какого-то нерадивого мальчика из борделя, вынуждая задыхаться от распирающего чувства и скулить, подобно псине в течку.       Слыша сверху что-то похожее на рык, запоздало понимает, что от Чонгука требует палач. Поэтому поднимает голову чуть выше, высовывая язык, и неотрывно следит за эмоциями мужчины, что вызывает в нём двойственность чувств даже в эту секунду. Ненависть продолжает изнутри воспламеняться искрами, словно огонь, оставляющий в конце после себя лишь горстку пепла. Но в то же время в этом же чёртовом сердце таится что-то более губительное — любовь, сродни с ядовитым соком, от которой омега остаётся пленником своих эмоций.       Несколько рваных движений по члену, плотно обхватываемому изящно-длинными пальцами, и Тэхён, крепко держа омегу за затылок так, что касается розового языка сочащейся головкой, кончает на чужое лицо, стискивая зубы. Альфа низко стонет, забрызгивая медную кожу белёсой спермой, которая стекает неровными дорожками со лба прямиком на припухшие губы, без того испачканные семенной жидкостью.       — Проглоти всё до последней капли. — Собрав сперму пальцами, грубо заталкивает их в раскрытый рот, который после его властных слов смыкается. А стоит Чонгуку, втянув щёки, усердно начать вылизывать пальцы, причмокивая, Тэхён не сдерживает рвущийся наружу грудной рокот. Но безоговорочная покорность омеги недолго длится, спустя пару мгновений дерзость возвращается, потому как Чонгук прокусывает его фаланги. Мужчина шипит. — Пташка, ты специально меня провоцируешь? Иначе по-другому твои поступки бунтующего подростка я объяснить никак не могу.       — А ты трахаешь и подростков? Что, любишь малолеток, которые и пикнуть против тебя, большого дядьки, не посмеют? — сипло хмыкает Чонгук, чувствуя не только, как горло саднит, но и кожа стягивается, словно плёнкой, отчего кривится.       — Не приписывай меня к педофилам, — хмуро предупреждает Тэхён. — Что-что, а детей я не трогаю.       — Ой, прости, забыл, — театрально охает, после чего едко фыркает, — ты же за простое веселье отдаёшь их тем ублюдкам, которые не знают ничего о морали.       Чонгук даже не успел осознать, что произошло, когда хлёсткая пощёчина обрушилась на его левую щеку. Лишь вскрикнул от неожиданности и, дезориентированный, упал вбок, пока Тэхён не схватил его за волосы и не дёрнул наверх.       — Ты, похоже, забываешься, Чонгук. Не спорю, твоя самоуверенность дикой бестии меня возбуждает, но разве не стоит знать границы?       Моргая сквозь гулкий звон в ушах и стиснув зубы, омега прижимает ладонь к пульсирующему месту, пытаясь вырваться. Но Тэхён, наклонившись к нему и прищурив свои антрацитовые глаза, лишь сильнее сжимает его волосы у корней.       — Как только ты уснёшь крепким сном, я воткну тебе вилку в глотку, — шипит разозлённой кошкой парень.       — Ещё одна такая угроза в мою сторону или, напомню, попытка сбежать, я посажу тебя на цепь и переломаю ноги, — парирует Тэхён стальным голосом, значащим то, что он весьма способен на такое. — Или же будешь целыми днями сидеть на моём узле, пока окончательно не лишишься способности язвить. Какой вариант тебе больше по душе, а, пташка?       — Какой же ты сукин сын, Ким Тэхён.       Тэхён усмехается, краешки губ изгибаются в зловещей улыбке. Альфа убирает пальцы из волос омеги, но только для того, чтобы схватить его за подбородок и заставить встретиться с его змеиным взглядом.       — Ты не понимаешь, что происходит, не так ли? — произносит мужчина тихо. — Я могу сделать с тобой всё, что захочу. Ты — мой, и я не собираюсь отпускать тебя просто так.       Холод пробежался по взмокшей спине. Тэхён не шутит. Чонгук не находит, что на это ответить, ведь прекрасно осознаёт свою роль в руках палача.       Тем временем мужчина, отпустив омежий подбородок, приближается к его лицу, чтобы провести носом по румяной мягкой щеке и вожделённо вдохнуть аромат карамели.       — Ты ведь не хочешь, чтобы я сделал что-то ужасное, верно? — с игривостью спрашивает Тэхён, оставляя поцелуй на нежной коже под ухом Чонгука. Тот вздрагивает, слегка отклоняя голову. Мужчина удовлетворённо хмыкает. — Так что лучше оставайся на месте и не пытайся меня разозлить.       Увидев полное смирение омеги, Тэхён отстраняется и встаёт во весь рост, потянувшись за брюками и нижним бельём. Он не стесняется своей наготы — в его возрасте это не имеет значения. Просто так проще осуществить задуманное, что никак не предвещает состояние парня, который дрожит едва заметно.       Всё происходит мгновенно: Тэхён резко поднимает Чонгука за предплечье на ноги, вызывая у того учащённое сердцебиение от лёгкого испуга. Затем альфа тянет его, словно зверушку на поводке, в спальню, насвистывая мелодию под нос. А Чонгук чувствует слабость в теле, и с каждым шагом у него темнеет в глазах, из-за чего не в силах даже дёрнуться или огрызнуться на слишком уж цепкую хватку, что оставит за собой синяки.       Перед мужчиной он снова оказывается беззащитным, как и несколько недель назад, когда медленно приходил в себя после алкогольного опьянения, будучи связанным в неизвестном месте.       Тэхён толкает его между лопаток, и Чонгук падает на застеленную холодную постель, тяжело выдыхая сквозь стиснутые зубы. Омега настороженно наблюдает за безмотивной улыбкой, распускающейся на аккуратных губах, осознавая, что болезнь, эта чёртова психопатия Тэхёна, проявляется в его безразличии к страданиям окружающих. Тэхён не понимает, что причиняет ему боль, и даже не пытается это осознать. Разум альфы лишён эмпатии — он видит лишь свою цель. Тэхён часто использует манипуляции, чтобы контролировать ситуацию, заставляя Чонгука ощущать зависимость от него. И у него это прекрасно получается, чёрт возьми.       — Теперь поцелуешь меня в лоб и уложишь в кроватку? Предупреждаю, что сказки на ночь терпеть не могу с детства. А вякнешь про какого-то деда с коляской, и я точно спрыгну в окно, — устало выдыхает парень, разминая предплечье и с укором смотря исподлобья в чужие тёмные глаза. В них и правда ничего не разглядеть, кроме безумия, плескавшегося на дне расширенных зрачков, потушить которое словно никому не под силу. Это заставляет на долю секунды замешкаться, растеряв уверенность, однако Чонгук всё же приходит в себя, вернув былую непоколебимость.       — Что я на этот раз сказал такого, что ты так на меня смотришь?       «Есть на что смотреть», — думает Тэхён, возвышаясь над ним. Он наклоняет голову в привычном жесте, словно изучает нечто, что вызывает у его внутренних демонов бурю на адском ядре. Всё это колючее обаяние Чонгука, который напоминает ёжика, его тёмные круглые глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, пухлые алые губы, постоянно искусанные… Чонгук весь из себя соткан из соблазна, привлекающего своей медной кожей, которую хочется пометить и украсить фиалковыми засосами, чтобы никто не осмелился подумать о том, как узко и жарко могло бы быть в этом омеге.       — Меньше разговоров, пташка. Мы ещё не закончили.       Опять всё происходит слишком стремительно. Чонгук невольно издаёт тихий писк, когда Тэхён одним движением переворачивает его на живот, сдёргивая спортивные штаны и оставляя упругую задницу без белья. Утеплённый свитшот летит куда-то на пол. Дыхание омеги становится учащённым, и, закусывая нижнюю губу, на которой всё ещё ощущается терпкий вкус мужчины, он сжимает покрывало пальцами. Грубость по новой обостряет ощущения, создавая тяжесть внизу живота, который Чонгук втягивает, вздрагивая от того, что Тэхён звонко ударяет его по ягодице, затем раздвигает её в сторону для лучшего обзора.       — Ты намок настолько сильно, когда я имел тебя в глотку? Пташка, да у тебя талант быть моим любовником, в котором сотканы все лучшие качества, необходимые для моего омеги.       Мужчина, потемневшим взглядом скользящим по сжавшемуся анусу, пальцами собирает тягучую смазку, настойчиво трёт ими по нежным краям, а в следующую секунду заталкивает сразу два внутрь, вышибая из груди парня мычание. Чонгук рефлекторно дёргается вперёд от болезненного проникновения, лишённого медленного такта, раскрывая рот в протяжном стоне.       Каждый напористый толчок длинных пальцев в нём, сопровождаемый хлюпом густо выделившейся смазки, каждый томный выдох, переплетённый неистовым желанием, куда-то ему в загривок заставляет его реагировать отзывчиво, терять над собой контроль. Чонгук приподнимает бёдра выше, чтобы не тереться о жёсткую ткань покрывала так и не получившим разрядку аккуратным членом, что подрагивает. Сердце его колотится под рёбрами от волн удовольствия, прокатывающихся по всему телу, что сейчас подобно оголённому проводу.       Чонгук не смеет перечить ранее произнесённому с усмешкой вопросу — потому как такие попытки были бы чистой ложью. Ведь стоявший на коленях перед Тэхёном, заглатывая его налитый кровью член по гланды, он всеми фибрами ощущал дающую этим положением мужчине власть, которой Чонгук так жаждал. Нижнее бельё, стянутое до икр, лишь подчеркивает омежье состояние — крупное пятно на серой ткани свидетельствует о том, как безбожно вульгарно он тёк приторным природным соком. Когда с ним обращаются грубо, унижают грязными словами, сознание кроет патологическим возбуждение, обёрнутым чувством сплошной уязвимости.       Издавая недовольный звук, омега едва сдерживает всхлипы, когда альфа останавливается, прекращая растягивать конвульсивно сжимающуюся дырку. Однако в следующую секунду Чонгук теряет ориентиры: смена позиции оказывается внезапной, отчего теперь парень распластан на спине под мощным телом своего палача. А затем Тэхён вгрызается в его раскрытые алые губы, словно изголодавшийся зверь, давно не питавшийся сочным мясом, а ладонь накрывает горло так сильно, что лёгкие горят синим пламенем.       В воздухе витает напряжение, спаянное с усилившимися запахами медвяного муската и елейной карамели. Их амбре, остро щекочущее обонятельные рецепторы, кружит голову настолько, что под веками галактики взрываются. Попытка омеги оттолкнуть альфу, упираясь руками в его литую мышцами грудь, лишь заставляет Тэхёна усмехнуться в чужой сопротивляющийся рот.       В антрацитах сверкает дикость, с которой мужчина захватывает губы с грубой настойчивостью. Это не просто поцелуй — это жажда и доминирование, смешанные в едином порыве.       Тэхён, надавливая на мягкие щёки так, что приходится разомкнуть губы, начинает буквально вылизывать рот Чонгука, языком проникая внутрь и оглаживая им ровные ряды зубов. Омежьи пальцы путаются в чужой ткани чёрной рубашки, руки слабеют от окончательной потери контроля, и он, глухо простонав, не может не ответить на пылкий поцелуй. Жар мгновенно растекается по всему телу, отчего между ног становится более липко и влажно.       — Ты так дрожишь, пташка. — Тэхён опускается к медной шее, чтобы оставить несвойственно ласковый поцелуй аккурат в пульсирующую жилку, а потом поднимается, заглядывая в блестящие чёрные глаза.       Весь Чонгук, как сотни тысяч греховных обещаний, уготовленных в наказание для мужчины. Кто-то свыше явно решил испытать альфу, спустив этого омегу на Землю. Погруженного в хаос, происходящий между ними, потерянного, но живого, горящего к нему, Тэхёну, что был одновременно его спасением и проклятием.       Для Тэхёна Чонгук был как пожар — дикая стихия, с которой играешь на грани, рискуя сжечь всё к чертям. И утихомирить эту бестию могла лишь та чёртова любовь, которую Тэхён не в силах выразить так, как, наверное, хотелось бы тому. Вместо этого мужчина делит всю ту страсть, что разгорается в его бесчеловечном сердце, с омегой, ведь прекрасно осознаёт, что чувства их взаимны. У них извращённая любовь ненормальных, такая, какая вдохновляет писак на создание своих романов между безумцами.       — Не мучай меня, я больше не могу терпеть, — заполошно шепчет Чонгук, что тянется цепкими руками к чужому оттопыренному паху, желая быть заполненным до судороги в ногах. Тэхён приходит в себя, толкая язык в щеку, а после следующей мольбы прерывистым дыханием в его губы срывается с цепи. — Пожалуйста, Тэхён… Пожалуйста…       Мужчина быстро переворачивает парня на живот, резко подтягивая его к краю кровати так, чтобы его ноги касались пола, а грудь была прижата к матрасу, и одним мощным движением бёдер проникает глубоко и полностью. Чонгук гортанно вскрикивает, выгибаясь дугой и до побелевших костяшек сжимая кулаки. Режущее давление внизу сковывает застывшее на месте тело. Тэхён же стонет в мучительном наслаждении, вцепившись пальцами чуть ниже ладной талии омеги, в котором приятная боль отзывается в надрывно сжимавшихся мыщцах, растянутых вокруг объёмного члена.       Чонгук захлёбывается в собственной похоти, голодно и нетерпеливо принимая неумолимо проникающего до основания альфу в себя, но этого оказывается чертовски мало. Жалобно заламывая брови, он заводит подрагивающую руку назад, слепо касается напряжённого пресса живота и ногтями проводит по коже, призывая к действиям. И у Тэхёна срывает крышу. Издав почти утробный низкий рык, мужчина выпрямляется, сбрасывает с себя распахнутую рубашку и, раздвинув омежьи ягодицы, выходит из розоватого мокрого ануса, дабы тут же вновь толкнуться вперёд. И ещё раз. А после — вбивается мощно, до звонких шлепков. Так, что у Чонгука всё трепещет внутри. От каждого быстрого движения внутри мягких стенок воздух выбивает из лёгких, и омега исступленно скулит, щекой прокатываясь в такт по покрывалу, когда подаётся навстречу альфе.       Его пожирает истинный Дьявол.       Потому что человек не может заставить желать столь безумно. До того сильно, что дрожишь, теряя рассудок. Тэхён трахает его во всю длину, хлюпая вспенивающей между ягодицами сладкой смазкой, точно давит на чувствительную простату, отчего у парня неконтролируемо поджимаются пальцы на ногах. Наполненность разливается по низу живота очередным приступом удовольствия. Чонгуку хорошо до беспамятства. Собственный член истекает, трётся о покрывало, оставляя на нём маслянисто-мутные разводы.       — Тебе нравится? — низко, на выдохе. Тэхён мнёт округлую задницу в ладонях настолько, что бледноватые отпечатки остаются на медной коже.       — Д-да, — сквозь своё всхлипывание выстанывает Чонгук. — Глубже, прошу.       Его просьбу выполняют. Буквально натягивают на себя, вдавливая лицом в постель за заднюю часть шеи, и вспышки ослепляющего фейерверка взрываются под разгорячённой кожей. Чонгуку кажется, что он кончит прямо сейчас. Тэхён его совсем не щадит, когда замирает в нём особенно глубоко, вонзая зубы в предплечье, чтобы в следующую секунду у омеги брызнули слёзы из чёрных глаз от начинающего давить изнутри узла. Сознание туманится, ощущения обостряются, отчего парень взвывает широко раскрытым ртом в постель, изливаясь густой спермой.       — Так хорошо, — сдавленно хрипит он. — Двигайся, альфа.       — Сожмись, — требует тот.       И Чонгук, которого ведёт и потряхивает, послушно сжимает в себе член мужчины, что принимается туго раскачиваться в хлюпающей заднице, разбухшим узлом давя на стенки, максимально раздвигая их. Слишком идеально. Абсолютно всё стало слишком для омеги.       Шумно и неровно дыша, Тэхён дерёт ватное под собой тело с оттяжкой, хаотичней и резче, вынуждая Чонгука, почти что воющего от сводящего с ума наслаждения, закатить глаза. Ладонями альфа проходится с жадностью по чужим плечам, острым лопаткам, рёбрам, пояснице, остро чувствуя, как вибрирует напряжение в собственных ногах от подступающего оргазма. Он накрывает Тэхёна с головой, из-за чего мужчина наваливается сверху на Чонгука, загоняя пульсирующий член по самые яйца, разнося эхо звонкого шлепка соприкосновения обнажённых тел, и замирает, с гортанным стоном кончая внутрь. Омегу всего крупно трясёт, он глотает воздух, словно рыба, которую выбросило на сушу, стоит почувствовать горячую сперму в себе.       Медленно моргая слипшимися ресницами и устало устремив взгляд в стену, Чонгук осознаёт, что стал пленником своего губительного палача. Назойливые мысли, которые не оставляли его ни на минуту, о том, как избавиться от невидимых стальных оков, утихают.       Чонгук покорен.       Чонгук влюблён.       Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.       Вспотевшие тела плотно прижаты друг к другу, восстанавливают сбившееся дыхание. Один из них лежит на крепкой груди, укрытый до пояса белоснежной простыней, которая скрывает искусанные ягодицы. Его сытый взгляд устремляется в окно, где небо окрашивается в кровавый рассвет, а яркая луна всё ещё светит. Другой же устроился на спине, закинув левую руку за голову, а другой бездумно рисует узоры на омежьем медном предплечье, прямо по налившемуся синяку, оставленному им самим.       Чонгуку невыносимо спокойно лежать рядом с Тэхёном, ощущая его тепло своим телом, которое яро вдавливали в постель в несколько заходов. В объятиях альфы он чувствует себя в безопасности, даже если тот олицетворяет густую тьму, погубившую немало омег, заплативших за влечение к нему своим психическим состоянием. Всё становится неважным, когда Чонгук горит рядом с мужчиной, как пламя, поглощающее всё на своём пути. Омега стирает из своего сознания страшные преступления Тэхёна и погружается в бездну наслаждения, которую тот ему предлагает.       Поэтому Чонгук приподнимается, утыкаясь подбородком в грудь альфы, и обводит сияющим взглядом лицо напротив, мысленно целуя каждый смуглый участок кожи с едва заметной щетиной. Облизав насыщенно-алые губы и поймав ответный вопросительный взгляд, он на выдохе предлагает:       — Давай покинем город? Уедем туда, где нас никто не знает, где мы будем незнакомцами. Начнём всё с чистого листа. Вместе.       — Пташка, — со снисходительной улыбкой произносит Тэхён, убирая мешающие шоколадные пряди волос с лица омеги.       — Нет, послушай. — Чонгук садится перед ним на колени, крепко ухватившись за широкую ладонь мужчины. — Нас здесь ничего не держит. Наверное, ты знаешь, но мои родители отвернулись от меня ещё тогда, когда я переспал с другом отца на супер-важном ужине. Назло им. В отместку за похеренные студенческие годы. А ты… ты можешь перевестись и стать прокурором в другом участке. Без того прошлого, где ты накачивал омег и отдавал их своим дружкам, а потом заметал следы, или что-то в этом духе. Тэхён, пожалуйста…       — Я согласен, — прерывает его мужчина, притягивая парня к себе и затыкая его слова смазанным поцелуем. — Согласен на всё, что ты предложишь, пташка. Мои демоны полюбили твоих, и без тебя в своей жизни я уже не смогу.       — Если наши демоны так крепко связаны, значит, нам с тобой точно будет пагубно расставаться.       — Получается, откажешься от всех своих попыток распотрошить мне горло? У тебя, кстати, довольно необычные методы расправы, — подмечает вздёргивающий бровь Тэхён.       — И не стану больше пытаться сбежать от тебя, — ухмыляясь, дополняет Чонгук. — Даже если окажемся в какой-нибудь далёкой стране, где ты точно не сможешь меня найти.