Скарлатина

«Я могу привести тебя туда,

куда ты захочешь. Но для этого тебе нужно вспомнить о том, чего ты желала в начале».

      — Где Суна? Ответь мне, где, блять, моя жена? Где она может быть в такой час? С кем?!       Абидин был редкостным любителем задавать глупые вопросы. Горячие слёзы наглухо застилали и без того ослепшие глаза, рога адски пульсировали, а ноги сами понесли его на улицу.       Наверное, ему стоило бы включить голову. Поискать и таки найти и без того отплясывающий на кончике суховатого языка ответ. Но сил господина хватило лишь на то, чтобы крайне грозно ударить кулачком по столу и накричать на красивенькую девочку-служанку.       Айшен внимала, да так внимательно внимала, что даже разинула рот от удивления. О вкусах не спорят, но Абидин был красив в своей злости. Так она думала, и продолжала думать даже тогда, когда он, наконец забывшись, потянулся длинными пальцами к ее маняще распахнутым губам.       Но её Абидин не такой. Разве он может изменить своей идиотке-жене? Он ведь изменяет только идиоткам-невестам.       Было промозгло, если не сказать склизко. Что на улице, что на душе.       Он устроился в своём излюбленном уголке, в «их» уголке. Обитель чистой, невинной любви была в тот день совсем уж изгваздана. То ли это смесившаяся на ступеньках грязь после прошедшего дождя, то ли это без неё в этом проулке было не так уж и романтично.       Но Абидин ждал. Как говорят в детстве всем «недетдомовским» — если потерялся, лучше оставайся на одном месте, и жди, пока тебя найдут. Но полу-брошенный всеми Аби тоже от кого-то об этом слышал. Даже забавно.       — Абидин? — Сейран подошла так бесшумно, что от её громкого голоса за спиной он нелепо вздрогнул. — Ты чего здесь?.. Холодно ведь.       — Проветриваю голову, — бросил он ей чересчур резко, но всё же соизволил развернуться. — Ты что-то хотела?       — Нет, я просто… — буркнула девушка и уже хотела было попятиться назад, но вдруг, словно озарённая внезапной идеей, подошла ближе. — Хотя, вообще-то да. Я хотела спросить — ты не видел Ферита?       Внутри что-то шумно оборвалось, но он не услышал. Только почувствовал, как мерзкий, скользкий налёт оседает прямо на костях.       — Не видел, — ответил он ровно. Спокойно. Ни капли не обречённо. Несколько секунд помолчал, всеми силами пытаясь заткнуть внутренний голос. Но не выдержал. — А ты не видела Суну?       Что-то снова оборвалось, но в этот раз Сейран услышала. Она задрожала, но в таком огромном красном пальто едва ли ей могло быть холодно. Намалёванные губы сжались в тонкую линию, реснички затрепетали, а на щеке блеснула одинокая слезинка.       Первая за сегодня.       — Нет. Не видела.

***

«Ты должна бороться за то,

что у тебя отняли.

…И что же у меня отняли?»

      — Ты не дура, — с трудом выдавливает из себя Ферит, снова заливаясь хохотом. Суна была так очаровательно забавна в своем гневе, что он был бы не прочь выслушать ещё с десяток таких тирад.       Когда она пришла, он удивился. В дверь стучали непозволительно долго и раздражающе настойчиво. Скорее на манер той, кого он бы не впустил. Точно притворился бы спящим или, на крайняк, мёртвым, если бы не белое пальто, маленьким призраком промелькнувшее в окне.       А у его Сейран отродясь такого не было. Хвала Аллаху.       — Дура. Я дура, дурочка, Ферит! — снова восклицает Суна, а впалые щеки всё румянятся и румянятся. Кажет тонким пальчиком на стопки, которые сама же притащила, и слегка заметно кивает головой, отдавая безмолвный приказ. И Ферит улыбается. Подчиняется. Как можно не подчинится? — Такова моя судьба! Быть конченой дурой.       «Судьба» — шепотом вторит он ей и усмехается, но уже тише. Он давно потерял счёт, но в бутылке явно осталось совсем немножко. Да только стоп-слово уже давно вылетело из головы, так что они опрокинули в себя очередную порцию. Правда, Ферит уже даже не жмурился. У него на это просто не было времени.       Ему так нравилось наблюдать, как она шумно выдыхает, поднося рюмку к своим очерченным губам. Спешно опустошая свою, он каждый раз подглядывал за ней исподлобья. Спешил, но улыбался. Эта глупая ухмылка трогала его губы сама по себе.       С Суной было весело. Необъяснимо легко. Она не пыталась его в чём-то убедить или переспорить, не пыталась обвинить его, не пыталась осудить.       Суна не просто слышала. Она его слушала. Сначала долго слушала, а потом не выдержала, и начала говорить сама.       — Я люблю свою сестру, всю себя отдаю ей, буквально из кожи вон лезу лишь бы её не обидеть — и я дура, — продолжает Суна, совсем не замечая, что Ферит слушать как раз-таки совсем не умеет. Только смотрит. Правда, уверенно не в глаза. — Пытаюсь помочь тебе, поступить правильно — и вот я снова дура!       А у Суны очень красивые руки. Машет она ими, правда, действительно как дура, но едва ли Ферит замечает. У неё все кофты под горло, так что блестят только сережки, щёки и кольцо. Это уродливое, скучное золотое кольцо.       Как можно жить в доме ювелиров и носить только одно дряблое, поблескивающее вшивой бедностью колечко? Неужели он не мог раскошелиться? Да даже занять у этого своего дружка, маньяка Синана? Хотя куда там, столько денег ведь ушло на новые пиджачки.       — Я пытаюсь жить дальше, пытаюсь принимать собственные решения, слушать себя. И знаешь, что всегда случается потом? — слегка запинаясь спрашивает она, и уверенно кладет руку с этим кольцом ему на колено. От страха приходится поморщиться и начать смотреть в глаза. Он и не замечал, какие они у нее, эти глаза. — А по итогу я снова выхожу замуж, Ферит. Снова надеваю кольцо и снова оказываюсь круглой дурой! Такой же дурацкой дурой, как все эти дурацкие кольца!       Да. Да, Суна, ты дура! Какая же всё-таки умная дура — сама взяла и всё поняла!       Но Фериту от чего-то перестало быть смешно. Да и Суне тоже.       Стало вообще как-то слишком уж тихо. И в этой оглушающей тишине было слышно, как на подушке рядом с ней завибрировал телефон.       Нехотя, она отвернулась. Нежно провела ладонью по ткани его брюк и потянулась окольцованной рукой к мобильному. А Фериту захотелось взвыть.       — Видите ли я ничего не понимаю, — пробормотала она, неровно всхлипнув, и продолжила пялиться в свой дурацкий телефон. Молчала долго. Так долго, что он успел заметить, как кривится линия губ, пока она печатает какое-то непозволительно длинное сообщение. — Всё я понимаю, Ферит. Понимаю даже больше, чем хотелось бы. И даже…       — Зачем тогда? — он прерывает ее на полуслове, и это наконец заставляет её обратить к нему свой уставший взгляд. Суна смотрит и молчит, пока его жесткая рука вдруг не упокаивается на её щеке. Она, как настоящая отличница, смотрит прямо в глаза. А он никогда отличником не был. Смотрит на губы.       — Потому что я дура, Ферит. Мне что, блять, с начала начать?       Секунда нелепого молчания и они оба заходятся чуть не повизгивающим смехом. Ему смешно, правда, очень. Возможно, через несколько стопок он стоять не сможет — от смеха, конечно же. Но он ещё не в той кондиции, чтобы убрать свою ладонь с её лица.       Смотреть на неё — сплошное наслаждение. Суна, эта дура, она же почти никогда не смеётся — либо рыдает, либо ругается. Рыдает-ругается, рыдает-ругается, и так по кругу. Но не с ним. Фериту она всегда улыбается. Она его слушает. Смотрит на него снизу вверх, а потом прикрывает глаза — соглашается. А сейчас и вовсе — ластится к его руке.       — Может, ты и правда дура. Но такой я тебя и люблю.       Ферит и не думает затыкаться. Улыбается, смеется, поглаживает её пальчиком то по губам, то по ресницам и говорит-говорит-говорит. А Суна молчит. Слушает, но от чего-то уже совсем не улыбается.       — Там, где есть я — там всегда есть ты, Суна. Никого нет, а ты всегда есть, можешь себе такое представить? Я ведь часто о тебе в последнее время думаю. Ты то в беседке разрыдаешься, то кофту эту красивую наденешь, красную. Да, я засмотрелся, я признаюсь. Но ты, Суна, ты не красная. Ты…       — Ферит… — она зовёт его, умоляет, но он не слушает. Не умеет.       — Ты королева. Помнишь, я тебе такое сказал? Даже не принцесса. И что в итоге? Твой первый муж был чудовищем, красавица. Второй моим братом, а третий… а третий моим дядей. Нет, ты послушай, это же вообще песня! И знаешь, что я должен тебе сказать?..       — Пожалуйста, перестань.       — Что всё это было пиздец как сложно. Временами, конечно. Смотреть на все эти кольца на твоем пальце. И думать, что…       — Ферит, так нельзя.       Едва ли.       Суна всегда казалась ему недоступной. А теперь от чего-то слишком уж близкой. Ему не нужно было даже тянуть руку, чтобы пересечь черту.       Ферит несколько раз прокрутил кольцо на её пальце. О Аллах, храни Абидина. Эта хренова безделушка была ей велика, может поэтому слетела с такой легкостью? Суна, словно заворожённая, смотрела как он сжимает кольцо в своей ладони, а затем, лишь единожды невесело усмехнувшись, бросает его в другой конец комнаты.       — А теперь? — шепотом спрашивает он, наклоняясь ближе. — Теперь-то можно?       Едва ли у нее было время подумать. Не выдержав, она сама подалась вперед, целуя его с той звериной жадностью, которая не просыпалась в ней отвратительно долго. Это было невыносимо. Желание касаться его было невыносимым.       Зарыться пальцами в черные волосы и льнуть ближе и ближе, пока падать ниже будет уже некуда. Резким рывком усадить её себе на колени, и пытаться спрятаться под её толстенной кофтой от этого отрезвляющего осознания.       Видимо, это всегда была Суна.       Всё было слишком правильным. И покрывающаяся беснующимися мурашками под его рваными прикосновениями тонкая кожа служила тому напоминанием. Горячее дыхание на наконец освобожденной от её удавки шее, шумный выдох и последний брошенный взгляд. Ничего уже не будет прежним. Как раньше больше не будет.       Он не сможет, а она сдастся. Обязательно сдастся.       Ферит был холодным, как стальные прутья. А Суна теплее огня в камине.

***

«Твои мечты. Их отнял самый близкий человек. И ещё не заплатил за это»

             — Всю свою жизнь я любил лишь одного человека.       — Деда своего?       — Ты спросила — я ответил! Дура.       Суна расхохоталась и обвила его оголённую грудь своей фарфоровой рукой. Наконец устроившись в удобную и привычную для себя позицию, она сладко выдохнула и оставила пару мелких поцелуев на его плече.       Ферит закрыл глаза, нащупал её тёплую ладонь под пледом и крепко сжал. В последние недели он любил перекатывать колечко на её безымянном пальце. Оно было приятным наощупь, с маленькими острыми камушками, напоминающими ему о правильности своего неоправданно затянутого решения.       — Наверное, поэтому мы и спелись, — устало выдохнула Суна, закидывая на него ногу. — Ты уникальный, а я как бочонок белой…       — Нет, ты опять заладила про этот бочонок?       — Аллах, да разве я об этом? Или ты всё-таки считаешь, что я толстая? Если да, то ты так и скажи, Ферит, ты так и скажи…       — Иншааллах, Суна! — воскликнул Ферит, пытаясь сдержать смех. Он мерно поглаживал её по волосам, растворяясь в от чего-то до сих пор непривычном аромате. — Нашего ребенка не успеют запеленать, а ты уже побежишь вокруг больницы круги наворачивать!       — Я говорила о бочонке белой краски, балбесина, — буркнула она, и принялась выводить, нет, ноготком выскабливать на его груди одной только ей известные рисунки. — Сама по себе она никому не интересна, а мешают её со всем подряд. И с голубой, и с красной…       — Белую краску просто нельзя использовать саму по себе, — пояснил Ферит, стараясь не вдумываться в её слова. Она ведь наверняка тоже в них не вдумалась. Ляпнула, как умела. Она последнее время часто такое выкидывает. — Это такое правило, Суна. Но ни один художник без неё не рисует.       — Ты, для начала, нарисуй мне хоть что-то, а потом выделывайся, — буркнула она и бездумно ткнула ногтем ему в шею. — Цветочек что-ли, или русалочку.       Ферит засмеялся, перехватывая ее руку и переплетая их пальцы. Это правда. Суне он никогда и ничего не рисовал. Но он даже не помнил, где теперь лежат его кисти.       С того дня он к ним не прикасался.       — Я это всё к тому, что… я как идеальный галстук для каждой рубашки, понял? — продолжает Суна, и внутри у него что-то с мерзким грохотом переворачивается. Он поговорит с ней об этом. Поговорит позже, обязательно. — Кстати об этом…       Суна вспорхнула, насколько могла порхать женщина, что последние семь месяцев вынашивает ребёнка, и побежала к гардеробной. Она была всё так же забавна. Её ночнушка едва ли что-то прикрывала. Это новая, она сама у него её попросила. Ещё не успела растянуться.       Наблюдая за ней, Ферит как всегда улыбался. Но в этот раз улыбался иначе. Криво, помешанно, не добровольно.       «Даже интересно, они тоже улыбались ей так? Почти вся его семья, да упас Аллах почившего Фуата, — они тоже наблюдали за ней по ночам? Все ведь знают — эта девочка ужасно ворочается во сне».       Суну не за что было уважать. Но и он не был образцом честности и благородства. Они спелись, но совсем не из-за бочонков и красок.       — Вот этот, Ферит, — она звала его с широченной улыбкой на лице, держа в руках вешалку с черным костюмом. Он, наверное, был на размер больше его привычного. «Висел» на вещалке в прямом смысле этого слова. Висел, как лапша на ушах Сейран и Абидина. — Надень завтра этот костюм, жизнь моя. Он тебе очень идет.       Ферит был с этим не согласен, но всё равно кивнул. Его жена знала лучше.       Стольких ведь наряжала.

***

«Всем придется ответить за всё.

У них много грехов. Но не думай, что всё так быстро закончится».

      — Если бы ты не была беременна, Суна… если бы ты не носила моего ребенка — я бы убил тебя. Я бы убил тебя своими руками.       — Слышишь?.. Знаю, что слышишь. Слушать ты всегда умела.       — Ты будешь жить с этим крестом. Ты будешь жить, а она не будет! Её кровь на тебе, Суна! На тебе. На твоих руках, поняла меня? Отвечай — ты поняла?!       — Всю свою жизнь я любил только одного человека! Я ошибся, Суна, ошибся! Я в тебя не влюбился, я в тебя просто вляпался.       — Но теперь я всё понял. Я увидел. Теперь ты заслуживаешь всего, что с тобой произойдет.       Дверь захлопнулась с оглушающим грохотом. Стеклянный лязг их новеньких полочек скрипел в ушах. А Суна разрыдалась, как только на лестнице стихли его шаги.       В своей истерике она задыхалась, глотала ртом воздух и снова падала. Падала-падала-падала. Терпеть становилось невыносимым.       Пока Ферит говорил — она молчала. Раскачивалась в своём новом кресле, поглаживала свой огромный живот и считала. Раз, два, три, четыре. Заново.       Пока было только четыре. Но недалёк тот день, когда появится пятый. Она ведь дура.       А теперь, захлебываясь в собственных рыданиях, она вспоминала. Вспоминала, как та женщина в атласном костюме сказала ей — всё пройдет. Мы всё обсудим, мы всё переживем и всё обязательно пройдет. Вам станет легче.       Она ведь обещала. Но ни ей, ни её Фериту легче не стало. Суна была не в порядке. Она только недавно это поняла. Не на том удобном кресле, а на этом, новеньком.       А теперь и её муж сойдет с ума. Любить ведь ему больше было некого.       Сейран ведь умерла.

***

«И когда… когда всё закончится?..

Не закончится, пока твоему

сердцу не станет легче».

      Крепко зажмурив глаза, он вдохнул её аромат еще раз. Такая крошечная, что, казалось, поместилась бы и на одной его ладони. А пахнет так сладко, как парное молоко, как его любимое фисташковое масло. Такая тёплая, маленькая, уже почти родная.       — Такая красивая… — прошептал Ферит еле слышно, и расплылся в своей новой, самой нежной улыбке. — Очень красивая, Суна. Слышишь?       А девочка сладко сопела в его руках, укутанная в тёплую, светло-голубую парчовую пелёнку. Всего несколько минут назад она смотрела этими огромными глазками прямо на него. Не моргая рассматривала своего отца черными бусинами, и куксила красный, сморщенный носик.       — Конечно красивая, Ферит, — прошептала Суна, собирая последние силы. Изможденная, уставшая, с уже успевшими высохнуть черными как смоль волосами, свисающими гадкими паклями вокруг лица. — Красивая, как отец. Красивая, как цветок.       — Как первый весенний цветок, — вторил ей Ферит, прижимая дочь ближе к своей груди.       Он не врал. Улыбаясь, Ферит перевел взгляд на настенные часы, мерно отстукивающие третий час ночи. Тик-так. Тик-так.       Первая правнучка Халиса Корхана родилась в первый день весны.       — И как же тебя зовут, милая? — мерно покачивая дочь на руках, пролепетал Ферит. Он что-то напевал, улюлюкал, но умолк, как только услышал тихий голос Суны:       — Хаят.       Он почти спутал. Почти спутал голос своей жены с заходящим в безумном писке медицинским оборудованием.       — Суна? — попросил он снова. Произносить это имя вдруг показалось ему таким неестественным, таким неправильным. — Что ты сказала?       — Нашу дочь зовут Хаят.

      Всё наконец погасло. Звон стих, а потом взвизгнул вновь. Но тот звук был совсем не противным, не режущим слух. Он был нежным, успокаивающим, как горячий душ после тяжелого дня.       Тьма растворилась. Они так долго блуждали, а выход всегда был прямо перед носом. Колокол зазвонил вновь.       Суна слышала его раньше. Ей захотелось улыбнуться. Захотелось рассмеяться. Захотелось закричать.       Она его помнила. Так похож на тот, что издавали те красивые часы в Лондоне. Он, её муж, — он ведь ей их показывал. Совсем недавно показывал. Колокол звонит каждый час.       Как же долго длился этот час. Но теперь всё закончилось. Теперь им нужно было проснуться.

«Не закончится, пока ты сама не скажешь — это конец».